Текст книги "Я, Мона Лиза"

Автор книги: Джинн Калогридис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Джулиано открыл дверь и, передав меня на попечение Марсилио Фичино, снова закрыл. Меня проводили к карете. Ночь была ясной и холодной. Я высунулась из окна и принялась рассматривать звезды, слишком взбудораженная, чтобы заплакать.

Когда я вернулась домой, отец сидел в большом зале, неподвижно уставившись в камин, пламя отбрасывало коралловые отблески на его лицо, на котором застыла гримаса страдания. Когда я проходила мимо, он вскочил и подошел ко мне, всем своим видом выражая вопрос.

– Он завещал мне большое приданое, – бросила я на ходу.

Отец не сводил с меня пытливых глаз.

– Что еще он сказал?

Я засомневалась, но потом решила быть честной.

– Сказал, что любит меня. И что Джулиано – хороший сын. Его сознание слабело, и он произнес несколько слов, лишенных какого-то смысла. Вот и все.

Во взгляде отца я прочла невыраженное горе. Он опустил голову. «Ему на самом деле плохо, – подумала я. – Он действительно переживает…»

Но тут отец резко вскинул голову.

– Кто там был? Тебя видели?

– Ну, во-первых, Лоренцо. Джулиано. Пьеро, его жена и Джованни… а еще Микеланджело… – Я шагнула в сторону. Мне не хотелось перечислять события этой ночи. Но потом, подумав, я добавила: – Пико привел Савонаролу. Семейство очень расстроилось.

– Пико! – воскликнул он и тут же порывисто спросил: – А Доменико с ним был?

– Нет. Я все расскажу, только в другой раз. Прошу тебя.

Я была очень измотана. Приподняв край юбки, я начала подниматься по лестнице, а отец так и остался стоять, наблюдая за каждым моим шагом.

Поднявшись к себе, я увидела, что Дзалумма спит. Чтобы не будить ее, я не стала раздеваться, а, прислонившись к подоконнику, опять полюбовалась на звезды. Я знала, что они светят и на виллу в Кастелло, и мне казалось, что, глядя на звезды, я каким-то образом связываюсь с теми, кто сейчас бодрствует у постели больного.

Так я простояла, наверное, с час, когда увидела в небе вспышку, которая начала перемещаться по темному фону, оставляя за собой огненный хвост.

«Знаки, – вспомнила я слова отца. – Знаки и знамения».

Я улеглась на постель одетая, но не заснула. Небо едва начало светлеть, когда я услышала звон колоколов.

XXXIII

Гроб с Лоренцо выставили в церкви, где был похоронен его брат. Вся Флоренция оплакивала его, даже те, кто еще совсем недавно соглашался с Савонаролой, что Великолепный – язычник и грешник и что Бог скоро его покарает. Даже мой отец рыдал.

– Лоренцо в юности отличался диким нравом, – сказал он, – и натворил много плохого. Но с возрастом он стал добрее.

В наш дом явился Джованни Пико, решил обсудить потерю, словно то известие, которое я накануне сообщила отцу, не имело никакого значения. Я не единственная наблюдала комету в ту ночь; слуги на вилле в Кастелло тоже ее видели.

– Сэр Лоренцо на смертном одре принял Савонаролу, и тот очень его утешил, – рассказывал Пико, промокая глаза. Отец щедро поил его вином, поэтому язык у гостя заплетался. Меня удивило, что он так горюет по поводу кончины Лоренцо. – Я верю, он искренне раскаялся в своих грехах, ведь он несколько раз поцеловал драгоценный крест и помолился с фра Джироламо.

Савонарола в тот день не читал проповедь. Горожане, которые еще совсем недавно толпились на ступенях Сан-Лоренцо, чтобы послушать главного проповедника Флоренции, теперь терпеливо ждали, чтобы в последний раз взглянуть на ее величайшего покровителя. Даже влияние Пико не спасло нас от многочасового ожидания в толпе.

В церковь мы попали только днем. Возле алтаря в простом деревянном гробу, поставленном на возвышении, лежал Лоренцо. Он был одет в простые белые одежды, руки сложены на груди – кто-то постарался сделать все так аккуратно, что даже шишковатые пальцы не казались искореженными. С прикрытыми веками и легкой улыбкой на устах он больше не чувствовал боли, не знал гнета забот.

Я поискала глазами Джулиано – он стоял недалеко от гроба рядом со своим братом Пьеро и охранником. Позади него я увидела изможденного Микеланджело и художника из Винчи, необычно торжественного и важного.

Вид Леонардо не придал мне ни надежды, ни радости: все мои мысли были только о Джулиано, и я упорно смотрела на него, пока, наконец, наши взгляды не встретились. Он устал от рыданий, и теперь слез у него не осталось. Держался Джулиано спокойно, но по его ссутуленным плечам угадывалось горе.

Когда он меня заметил, глаза его блеснули. Подчиняясь приличиям, мы не могли с ним заговорить или даже поздороваться кивком, но в то мгновение я узнала все, что хотела знать. Все было так, как я думала: мы с ним не обсуждали тот факт, что отец поручил ему выбрать мне мужа, но он не забыл об этом.

Мне оставалось только терпеливо ждать.

На следующее утро я, как обычно, отправилась с Дзалуммой на мессу в Санто-Спирито. После окончания службы мы вышли на ласковое весеннее солнце. Дзалумма замешкалась, пропуская людей.

– Не знаю, позволят ли мне навестить мадонну Лукрецию, – сказала она.

Я не сразу ответила. Я не ходила к маминой могиле – рана была еще слишком свежей.

– Делай, как знаешь, – наконец сказала я. – Я останусь здесь, на ступеньках.

– Неужели не пойдешь? – спросила Дзалумма с несвойственной ей тоской.

Я отвернулась и упрямо уставилась на ольховые деревья, гнущиеся на ветру. И только услышав ее удаляющиеся шаги, расслабилась.

Я осталась одна, греясь на солнышке и стараясь не думать о маме. Не прошло и минуты, как до меня донеслись голоса. Один принадлежал Дзалумме, а другой, мужской, тоже показался мне знакомым.

Я обернулась. Неподалеку, в минуте ходьбы от меня, среди склепов и могильных камней, статуй и зарослей роз стояла Дзалумма и разговаривала с Леонардо. Я увидела его профиль и деревянную доску в одной руке. Из-под красной шапочки на макушке вились волосы до самых плеч, но бороду он укоротил, придав ей аккуратную форму. Он, видимо, почувствовал мой взгляд, потому что обернулся и широко заулыбался, а потом отвесил низкий поклон.

Я слегка кивнула и осталась на месте, пока он подходил ко мне. Дзалумма держалась чуть поодаль, украдкой бросая на меня взгляды с видом заговорщицы. Значит, она знала о его замысле.

– Мадонна Лиза, – наконец произнес Леонардо. Он улыбался, но тон его был мрачный, ведь вся Флоренция скорбела. – Прошу простить меня за то, что прерываю ваши раздумья.

– Не стоит извиняться. Я рада вас видеть.

– Я тоже рад вас видеть. Я выехал из Милана сразу, как только услышал о плохом самочувствии Великолепного, но, к сожалению, опоздал. Сейчас я остановился во дворце Медичи. Случайно узнал, что вы будете здесь сегодня. Надеюсь, вы не сочтете мое поведение необдуманным, учитывая печальные обстоятельства… Быть может, мне даже удастся убедить вас немного попозировать мне.

– Но мессера Лоренцо больше нет, – выпалила я не подумав. – Значит, и заказа не существует.

Ответ его был быстр и решителен.

– Мне заплатили заранее. – Я вздохнула.

— Не думаю, что отец позволит. Он считает искусство глупостью. Он последователь Савонаролы.

Леонардо помолчал немного.

– Ваш отец сейчас здесь?

Я посмотрела на доску в его руке. К ней был прикреплен чистый лист бумаги, а к поясу Леонардо привесил объемистый кисет. Я провела рукой по волосам, юбкам.

– Вы намерены рисовать меня прямо сейчас?

В уголках его глаз собрались морщинки – видимо, мой вопрос позабавил художника.

– Вы совершенство, именно такая, какая есть. – Я начала паниковать.

– Но я не могу здесь долго оставаться. Я должна побывать на мессе, а потом сразу вернуться домой. Если я опоздаю, слуги удивятся, куда это я запропастилась, и донесут отцу, когда тот вернется домой.

– Мы отдаем дань уважения твоей матери, – громко заявила Дзалумма.

Я бросила взгляд в ее сторону.

Леонардо к тому времени достал из кисета кусочек древесного угля, привязанного к небольшой гладкой палочке.

– Я помню, что посылал вам вариант, написанный на основе того эскиза, что набросал в тот вечер во дворе у Медичи. Но я им недоволен.

– Недовольны!

– Сходство, безусловно, есть, но я хочу добиться… чего-то большего. Я не очень хорошо выражаю свои мысли словами, но если вы просто доверитесь мне… и присядете всего на несколько минут, не больше…

Я никоим образом не хочу навлекать на вас гнев мессера Антонио. Ваша служанка последит за временем.

Я сдалась. Он отвел меня немного в сторону от кладбища, под дерево, где лежал огромный валун. Я присела, Леонардо попросил меня слегка повернуться и снова, как в тот раз, бросить на него взгляд через плечо, так чтобы мое лицо было повернуто к нему на три четверти.

Он взял в руки уголек, сделанный, как он объяснил, из кусочка ивы, который поджаривали в печи, и начал рисовать с удивительной скоростью.

Помолчав минуту или две, я спросила:

– И как же вы запомнили с такой легкостью черты моего лица, хотя мы виделись всего лишь раз? Тот первый набросок был весьма приблизителен. И все же рисунок, который вы прислали… Вы запомнили все до мельчайших подробностей.

Леонардо не отвлекался от работы и отвечал рассеянно:

– Память можно натренировать. Если мне нужно запомнить лицо, я изучаю его очень внимательно, а затем ночью, когда лежу без сна, припоминаю каждую черточку, одну за другой.

Я бы ни за что не запомнила их так детально!

– Это очень просто, в самом деле. Возьмем, к примеру, носы: существует всего десять типов профилей.

– Десять типов! – Я хохотнула.

Он в ответ слегка приподнял бровь, и я сразу подавила улыбку и попыталась, расслабив лицо, придать ему прежнее выражение.

– Десять типов профилей: прямой, заостренный, орлиный, плоский, округлый, выступающий в верхней половине или в нижней. Если запомнить эти типы наизусть, то у вас будет целый реестр, откуда можно черпать по мере необходимости.

– Поразительно.

– Кроме того, существуют, разумеется, одиннадцать разных типов носов, если смотреть на них анфас. Ровные носы, утолщенные в середине, или утолщенные на переносице, или с утолщенным кончиком… Но вам, наверное, это скучно.

– Вовсе нет. А как же ноздри?

– Они составляют отдельную категорию, мадонна. – Я едва сумела подавить улыбку. Немного погодя я заговорила о том, что меня волновало сильнее.

– Вы сейчас живете во дворце Медичи. Значит, вы очень близки этому семейству.

– Настолько, насколько позволено чужаку.

– А как поживают… его сыновья?

Над переносицей Леонардо появилась легкая морщинка.

– Джованни, как всегда, превосходно. Мир может рухнуть – а ему все равно. Что касается Пьеро… По-моему, он только сейчас понял всю серьезность ситуации. Ему годами твердили со всех сторон, что однажды, когда отец уйдет из жизни, он займет его место. Теперь это для него стало реальностью.

– А Джулиано? – излишне поспешно поинтересовалась я.

Леонардо слегка потупился, и на его губах появилась едва заметная печальная улыбка.

– Джулиано скорбит. Для Лоренцо не было никого дороже, чем он.

– Джулиано прекрасный человек.

Лицо художника смягчилось, и он замер на секунду, перестав рисовать.

– Это так, – заговорил он оживленно, – Джулиано был очень доволен, когда услышал, что я хочу выполнить заказ.

– Вот как?

Леонардо улыбнулся, заметив мое волнение, которое я не сумела скрыть.

– Да. Мне кажется, он очень ценит вашу дружбу. – Я раскраснелась, не в силах вымолвить ни слова.

– Отлично! – сказал он, и уголек в его руке вновь запорхал над листом бумаги. – Продолжайте думать об этом. Вот так…

Я сидела в тревожном молчании. Он долго смотрел на меня и рисовал, потом снова смотрел… Видимо, ему в голову пришла какая-то тревожная мысль, потому что он вспыхнул и потупился. Потом устремил невидящий взгляд на рисунок.

Но он все-таки что-то разглядел. Разглядел во мне. И это не давало ему покоя. Он тщательно избегал смотреть на меня, боясь, что его взгляд выдаст тайну. В конце концов, он взял себя в руки и продолжил рисовать, пока Дзалумма не сказала:

– Пора.

Я поднялась и отряхнула юбки.

– Когда я снова вас увижу?

– Не знаю, – ответил художник. – Завтра я должен вернуться в Милан. Быть может, к следующей нашей встрече я подготовлю эскиз, который меня удовлетворит. Тогда перенесу его на доску и приступлю собственно к картине. – Он помрачнел. – Теперь, когда Лоренцо нет, для его сыновей наступают тяжелые времена. Если так пойдет и дальше, то считаться другом семьи Медичи будет довольно опасно. Если вы думаете заключить брак… – Он смутился оттого, что позволил себе сказать лишнее, и замолк.

Я нахмурилась и почувствовала, как щеки залил румянец. К чему он это сказал? Неужели подумал, что Джулиано меня интересует из личных корыстных целей, из соображений престижа?

– Мне пора, – сказала я и повернулась, чтобы уйти.

Но тут меня остановила одна мысль. Обернувшись, я решительно спросила:

– Почему вы хотите рисовать меня? – Теперь наступила его очередь волноваться.

– Мне казалось, я уже ответил на этот вопрос.

– Вы ведь взялись за это не из-за денег. Так зачем?

Он открыл, было, рот, чтобы ответить, но тут же передумал. А когда, наконец, подобрал слова, то произнес:

– Возможно, я делаю это для Джулиано. Возможно, для себя.

«Моя возлюбленная Лиза!

Я пишу Вам по двум причинам: во-первых, чтобы сообщить о своем намерении умолить брата Пьеро позволить мне просить Вашей руки у мессера Антонио. Разумеется, после того, как закончится траур.

А теперь я могу официально попросить у Вас прощения за то, что не смог появиться в назначенный час на нашем месте. Я знаю, как это, должно быть, Вас больно ранило и, возможно, даже заставило думать, будто Вы меня больше не интересуете. Все совсем не так, как раз наоборот.

Во-вторых, я должен Вас поблагодарить. Ваши слова отцу – обо всем хорошем, что он сделал для Флоренции и ее народа, – были полны сострадания и мудрости и глубоко тронули его. Никакая дочь не смогла бы быть добрее или так утешить его.

Очень немногие думали об истинных чувствах отца, хотя он даже на смертном одре думал только о других. Когда он понял, что умирает, то позвал самых дорогих своих друзей и сделал все, чтобы утешить их, вместо того чтобы позволить им утешить себя.

Он даже проявил любезность, разрешив Джованни Пико привести к нему в спальню фра Джироламо. Да простит меня Господь, но я ничего не могу с собой поделать – я ненавижу монаха, который злословил по поводу отца за его хорошие дела. Отец покровительствовал очень многим художникам, поддерживал Платоновскую академию, развлекал бедняков шествиями и цирками – по словам Савонаролы, все это язычество, за которое гореть отцу в аду, если он не раскается. Знай, я раньше, что он намерен высказать такие обвинения, я бы ни за что не позволил ему повидаться с отцом.

Уродливый, тщедушный человечек все время повторял свои чудовищные обвинения, заклиная отца: «Раскайся за всю кровь, пролитую тобой!»

В ответ отец повернулся лицом к стене. Только моя настойчивость и помощь нескольких стражников сумели избавить отца от присутствия монаха. Как он мог допустить такую жестокость – назвать убийцей моего отца, человека, который если и держал в руках оружие, то только для самозащиты?

Фра Джироламо повернулся ко мне и сказал: «Ты бы тоже поступил мудро, если бы раскаялся и упал на колени, ибо ваше высокомерие – твое и твоих братьев – все равно вскоре поставит вас на колени».

В эту минуту меня позвал отец, и я поспешил к нему. Он начал говорить несвязно. Все время задавал один и тот же вопрос: «Прошу тебя! Прошу, скажи, где он?» Я ответил, что не знаю, о ком он говорит, но если он назовет мне имя, я тут же приведу к нему этого человека, но он только стонал и повторял: «Джулиано, после стольких лет я тебя подвел!»

Вскоре отцу стало хуже, и врачи попытались дать ему еще одно снадобье, которое он не смог проглотить. Он забылся беспокойным сном, а когда очнулся, то уже не понимал, где находится, и совсем ослаб. Он много раз звал меня, но не утешился тем, что я рядом и держу его за руку. Все мои попытки успокоить отца были безуспешны. А потом он затих, и было слышно лишь, как он шумно дышит. Казалось, отец к чему-то прислушивался.

Спустя несколько минут он, видимо, услышал то, что хотел, потому что улыбнулся и прошептал с огромной радостью: «Джулиано, это ты. Слава Богу, ты доплыл до берега».

Очень скоро он отошел в мир иной.

И теперь меня терзает и не дает мне покоя одно подозрение. Я пришел к выводу, что лекарства, прописанные лекарем в последние несколько месяцев жизни отца, только ухудшили его состояние.

Полагаю, мой разум не затуманен горем. Я подозреваю, что существовал заговор с целью ускорить смерть отца, а может, даже вызвать ее. Я утвердился в своих выводах, узнав, что личный лекарь Медичи, Пьер Леоне, утонул в колодце, где и был найден после смерти отца. Все говорят, что это самоубийство, вызванное кончиной пациента.

В синьории провели специальное голосование, позволившее моему брату, Пьеро, возложить на себя обязанности отца, хотя ему всего двадцать. Сейчас Пьеро пребывает в сильном расстройстве и неуверенности, поэтому я не могу пока обращаться к нему по поводу женитьбы. В такое время я должен его поддерживать, а не отвлекать на посторонние дела.

Мое горе усугубляет то, что я не сумел поговорить с Вами на похоронах моего отца, и то, что так и не смог встретиться с Вами у Сан-Лоренцо.

Думаю, будет не лишним уничтожить это письмо; если у нас есть враги, мне бы не хотелось, чтобы Вы когда-нибудь стали для них мишенью.

Знайте, что я Вас люблю. Знайте, что при первой же возможности я обращусь к Пьеро.

Ваш навеки, Джулиано».

XXXIV

В течение следующих нескольких месяцев, когда весна уже перешла в лето, моя жизнь превратилась в мучительное ожидание. Леонардо как в воду канул – ни писем, ни этюдов. Но что хуже всего, я не получала вестей от Джулиано.

О его старшем брате, однако, сплетничали по всему городу. Пьеро уделял больше внимания развлечениям и женщинам, нежели дипломатии и политике. Давно было известно, как переживал его отец из-за того, что старшему сыну не хватало сообразительности, зато гордыни было не занимать. Особенно расстраивался Лоренцо из-за высокомерия Пьеро и был прав. После смерти Великолепного прошло всего несколько месяцев, а Пьеро умудрился настроить против себя двух ближайших отцовских советников и почти всех приоров. Дело усугубил тот факт, что его мать, Клариче, происходила из благородного и всесильного клана Орсини, которые называли себя принцами; к тому же Пьеро женился на Альфонсине Орсини из Неаполя. По этой причине его считали чужаком – на одну треть флорентийцем, на две трети самозваным принцем.

Савонарола искусно воспользовался этим фактом для своих проповедей, в которых призывал бедняков восстать против угнетателей, хотя при этом ни разу не назвал Пьеро по имени. Начали расти настроения против Медичи, впервые люди стали, открыто выражать свое недовольство семейством, причем не только на улицах, но даже и во дворцах.

Убитая горем, я не могла придумать больше ни одного предлога, чтобы избежать проповедей фра Джироламо. Я терпеливо высиживала на них, надеясь, что моя покорность смягчит отцовское сердце, и он не отвергнет Джулиано в качестве моего кавалера. Вот так и получилось, что дважды в день я ездила в Сан-Лоренцо и слушала яростные речи маленького доминиканца. В конце июля, когда умер Папа Иннокентий, Савонарола объявил это еще одним знаком гнева Божия; в середине августа, когда на трон Святого Петра поднялся новый Папа, Савонарола впал в ярость. Кардинал Родриго Борджиа, ставший теперь Папой Александром VI, осмелился поселиться в Ватикане вместе со своими незаконнорожденными отпрысками, Чезаре и Лукрецией. При этом он не стал, как большинство кардиналов и Пап до него, называть их племянниками; он бесстыдно настаивал на том, чтобы детей считали его законными наследниками. Кроме того, ходили слухи о блудницах в папском дворце, об оргиях и пьянстве. Это было еще одно доказательство, что Божий гнев неминуем.

Дзалумма сидела рядом со мной в церкви, но мысленно была где-то далеко. Мне было ясно, что она вовсе не размышляет над словами проповедника, как могло бы показаться; я знала, что воображение унесло ее куда-то далеко, возможно, в любимые горы, которые она покинула еще девочкой. Я тоже мечтала. Перед моим мысленным взором возникала вилла в Кастелло, все красивые вещи, собранные там, а иногда я вспоминала свою экскурсию по кабинету Великолепного и вновь любовалась блеском огромного рубина и гладкой халцедоновой чашей Клеопатры.

Эти воспоминания поддерживали меня, когда я слушала речи Савонаролы и когда по вечерам я садилась за стол с отцом и Джованни Пико, который пил вино, не зная меры, и часто принимался рыдать. Отец обычно уводил его в свой кабинет, и там они тихо разговаривали до глубокой ночи.

Наступила осень, затем зима и Новый год. Наконец Дзалумма тайком принесла мне письмо с печатью Медичи, я разорвала его, испытывая необузданную радость пополам с отчаянием.

«Мадонна Лиза», – так начиналось письмо, и эти два официальных слова разрушили мою надежду.

«Я не знаю, что делать. Пьеро упорно отказывается дать мне разрешение жениться на Вас. Он подыскивает мне невесту, которая упрочила бы положение семьи и его личный статус как отцовского преемника. Он думает только о политике, не принимая в расчет любовь. Мой брат кардинал Джованни настаивает, чтобы я женился на представительнице рода Орсини, и ни о чем другом даже слышать не хочет.

Я на это никогда не соглашусь. Пишу Вам об этом не для того, чтобы привести в уныние, а скорее что бы объяснить мое долгое молчание и заверить Вас в своих чувствах. Я готов заключить брак только с Вами и больше ни с кем. Невозможность видеть Вас не только не охладила моего желания, а, наоборот, распалила его. Я думаю день и ночь только о Вас, пытаясь найти способ, как нам быть вместе. Я обязательно что-нибудь придумаю.

Скоро мы будем вместе, любовь моя, верьте.

Джулиано».

Я уронила письмо на колени и безутешно расплакалась. Я не верила ни в доброту Всевышнего, ни в безжалостное учение Савонаролы, ни в способность Джулиано избежать требований долга и положения. Я была всего лишь дочерью торговца шерстью, которой случайно заинтересовался Лоренцо и к которой его сын по глупости проникся чувствами – чувствами, безусловно проходящими со временем.

Мне хотелось сжечь письмо, разорвать его на тысячи кусочков, подбросить их в воздух и наблюдать, как они осядут, словно пыль.

Но я, хоть и была не слишком сообразительна, тщательно сложила листок и спрятала вместе с другими дорогими для меня вещами: медальоном Джулиано, медальоном с гербом Медичи и портретом Козимо, моим портретом, нарисованным Леонардо, его письмом и письмами Джулиано, включая то, которое он настоятельно просил меня сжечь.