Текст книги "Я, Мона Лиза"

Автор книги: Джинн Калогридис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

XXVI

Всю следующую неделю я каждый вечер с нетерпением ждала отца к ужину – вдруг он получил весточку от Лоренцо. Мне все еще не давала покоя новость, что Леонардо предпочитает мужчин. Во мне жила надежда, что отец ошибся или, возможно, специально солгал, чтобы отговорить меня от брака с художником, ведь из людей искусства, по общепринятому мнению, получались ненадежные мужья. Но я-то знала по взгляду Леонардо, что он нашел меня привлекательной.

За это время я получила короткое письмо от так называемого содомита, доставленное мне тайком. Когда я сломала печать, на пол выскользнули два листочка.

«Приветствую Вас, мадонна Лиза, из Милана.

Наш любезный Лоренцо заказал мне написать Ваш портрет. Для меня нет ничего приятнее. Ваша красота должна быть увековечена на все времена. Как только я выполню определенные обязательства перед уважаемым герцогом Лодовико, тотчас же приеду во Флоренцию с долгим визитом.

Прилагаю к письму два грубых наброска. Может быть, они Вас порадуют. Один выполнен чуть более тщательно, на основе эскиза, который я сделал в тот вечер во дворце Медичи. Второй скопирован из моего собственного альбома и представляет особый интерес для тех, кто входит в ближний круг семейства Медичи.

Жду не дождусь, когда начну работать над Вашим портретом, и не могу выразить, как мне не терпится вновь Вас увидеть.

Ваш добрый друг, Леонардо».

Я собрала листы с пола и с благоговением начала рассматривать. Только теперь я до конца поняла, почему именно к Леонардо обратились, чтобы он завершил скульптуру Джулиано де Медичи после его гибели: меня поразило, как точно он запомнил черты моего лица. Пользуясь лишь приблизительным наброском, сделанным чернилами во дворе дворца, он позже создал тонким серебряным карандашом на кремовой бумаге мой портрет, изумительно передав и лицо, и шею, и плечи – правдивее и гораздо глубже, чем являло мое собственное зеркало. Он нарисовал меня не в той позе, о которой просил, а в другой момент, когда я, рассмотрев терракотовый бюст Джулиано, обернулась через плечо и посмотрела на художника. Лицо в три четверти было тщательно прорисовано, со всеми тенями, а волосы и плечи переданы лишь несколькими быстрыми линиями. На прическу дан только намек несколькими штрихами – то ли валик из волос, то ли сеточка, поддерживающая локоны. Веки, подбородок, скулы были подчеркнуты тонкими мазками свинцовых белил.

Уголки губ слегка изогнуты – это еще не улыбка, а скорее обещание улыбки. А в глазах сияет та же добродетель, что и во взгляде погибшего Джулиано; я могла бы сойти за ангела.

Я в восторге долго рассматривала рисунок, а потом, наконец, обратила внимание и на другой листок.

Второй рисунок был сделан не столь тщательно, но я сразу поняла, что где-то видела подобное раньше, и не сразу вспомнила, что это фреска со стены возле Дворца синьории, которую мы разглядывали вместе с мамой.

На рисунке был изображен мужчина, висящий в петле – голова опущена, руки связаны за спиной. Под ним рукою художника было выведено: «Казнь Бернардо Барончелли».

Мрачная картинка совсем неподходящего сюжета, чтобы отсылать ее юной девушке. Я не могла представить, что заставило Леонардо так поступить. Какое отношение ко мне имел Барончелли?

Да и само письмо меня смутило. «Не могу выразить, как мне не терпится вновь Вас увидеть…» Не было ли здесь намека на любовь? Хотя, с другой стороны, письмо подписано: «Ваш добрый друг». Друг, и больше ничего. В то же самое время послание вызвало во мне трепет: значит, Лоренцо всерьез говорил о портрете, а не из праздного желания польстить мне.

Вот почему я каждый вечер ждала отца, надеясь услышать хоть слово о портрете или, что более важно, о приглашении на виллу в Кастелло.

И каждый вечер меня постигало разочарование. Отец ни слова не говорил о том, что меня волновало, и лишь бурчал в ответ, если я осмеливалась спросить, не было ли вестей от мессера Лоренцо по поводу возможного брака.

Но однажды, после очередного унылого ужина, когда я пошла к себе, Дзалумма встретила меня в коридоре с лампой в руке и, войдя за мною в комнату, плотно прикрыла дверь.

– Только не спрашивай, откуда это у меня. Чем меньше будешь знать, тем лучше, – сказала она и достала из лифа запечатанное письмо.

Я тотчас схватила его, полагая, что оно от Лоренцо. На восковой печати был герб Медичи, но содержание письма оказалось неожиданным. При свете лампы я прочла:

«Высокочтимая мадонна Лиза!

Простите мне вольность, которую я себе позволил, когда Вы недавно посетили дворец моего отца, и простите меня за то, что я теперь пишу Вам это письмо. Я слишком дерзок, я знаю, но меня подстегивает желание вновь Вас увидеть.

Отец очень болен. Но, несмотря на это, он позволил мне отвезти Вас на нашу виллу в Кастелло в надлежащем сопровождении по его выбору и выбору Вашего отца. Сегодня же мой брат Пьеро напишет письмо мессеру Антонио, спрашивая разрешения, чтобы Вы поехали с нами.

С радостью и волнением жду новой встречи с Вами. А до тех пор остаюсь

Вашим преданным слугой,

Джулиано де Медичи».

XXVII

Следующие несколько дней я гнала прочь все мысли о Леонардо да Винчи, хотя в глубине души пыталась решить загадку рисунка, на котором был изображен Бернардо Барончелли. И я нашла средство, как не думать о Леонардо, – все время вспоминала тот момент, когда Джулиано наклонился и поцеловал меня в щеку. Я мечтала о «Венере» и «Весне» Боттичелли. Я только слышала об этих картинах и теперь пыталась представить, как они выглядят на стенах в Кастелло. Я даже воображала, как будет смотреться рядом с ними мой собственный портрет. Я жаждала еще раз погрузиться в мир красоты, как случилось, когда моим доброжелательным наставником был Лоренцо Великолепный. Ночью я лежала в кровати и впервые за все время со дня смерти мамы уносилась мысленно за пределы отцовского дома, забывая все свои горести.

В последнее время отцовское дело расширилось, и он начал возвращаться еще позже обычного. Я перестала ждать его к ужину и поднималась к себе, не перемолвившись с ним ни словом до самого утра. Он часто приводил домой Джованни Пико, они пили вино и разговаривали, не обращая внимания на накрытый стол.

Но теперь я была преисполнена особой решимости: упрямо ждала, несмотря на урчание в животе, часами просиживала за столом до самого прихода отца. Вопросов я не задавала – просто сидела и ела, каждый вечер, надеясь, что он наконец-то заговорит о приглашении Лоренцо. Так прошло четыре вечера, на большее мне не хватило терпения.

Я велела кухарке подержать ужин на плите, чтобы не остыл, затем уселась за стол с расставленными приборами. Так я провела три часа, может быть, больше. Свечи успели почти догореть, а голод так сильно давал о себе знать, что я почти решилась поужинать одна.

Наконец вошел отец, к счастью, один, без графа Пико. При свете свечей он казался осунувшимся и взъерошенным. После смерти жены отец ни разу не удосужился подправить ножницами свою золотистую бороду. То там, то здесь выбивались из общей массы непослушные кольца волос, а усы отрасли такие длинные, что достигали нижней губы.

Увидев меня, он не удивился, но вид у него был разочарованный.

– Проходи, садись, – сказала я, показывая на стол, а сама отправилась распорядиться, чтобы подавали ужин.

Вернувшись, я увидела, что отец сидит на своем месте, даже не сняв плаща, хотя огонь в камине горел жарко.

Мы молчали, пока кухарка не принесла суп. Когда она ушла, я выждала минуту, чтобы отец начал есть, а затем спросила, тщетно пытаясь не выдать волнения:

– Ты не получал недавно никакого письма, где бы шла речь обо мне?

Он медленно отложил ложку и уставился на меня через стол своими янтарными глазами, в которых ничего нельзя было прочесть. Ответа не последовало.

– От Лоренцо де Медичи, – настойчиво продолжила я, – или, возможно, от Пьеро?

– Получал, – ответил отец и, опустив голову, поднес ко рту еще одну ложку супа.

Неужели ему нравилось мучить меня? Я была вынуждена спросить:

– И что ты ответишь?

Он замер над тарелкой, а затем, еле сдерживая свирепость, от которой я ужаснулась, грохнул ложкой по столу.

– Ничего, – сказал он. – Я сдержал слово, данное твоей матери: позволил Лоренцо стать твоим сватом. Но пусть выберет благочестивого жениха… Если, конечно, успеет принять решение при жизни.

Его гнев не мог не вызвать во мне такого же чувства.

Почему мне нельзя поехать? Что в этом дурного? Я пережила столько горя! Единственное, что могло бы как-то утешить меня, – это поездка.

– Ты больше никогда не переступишь порога дома Медичи. – В глазах отца вспыхнула ярость. – Их время скоро кончится. Господь низвергнет это семейство, их падение будет сокрушительным. Наслаждайся воспоминанием о всех прекрасных сокровищах, что тебе показали, ибо вскоре они исчезнут, превратившись в пепел.

Я решила, что он, как попугай, повторяет слова своего нового спасителя, и поэтому не обратила на них внимания. Но одно в его речи меня все-таки задело.

– Откуда ты знаешь, что мне показывали сокровища? Откуда? – вспылила я.

Он пропустил мой вопрос мимо ушей.

– Я был с тобой терпелив из любви и уважения к твоему горю. Но я боюсь за твою душу. Завтра ты отправишься со мной послушать проповедь Савонаролы. И попросишь Господа, чтобы он отвратил твои мысли от земного и направил их к небесному. А еще будешь молить о том, чтобы тебе простился твой гнев на фра Джироламо.

Я сжала кулачки и уперлась ими в стол, с горечью осознав, что скоро буду лишена яркого и прекрасного мира – мира, где живет искусство, и Медичи, и Леонардо, способный тонкими мастерскими штрихами передать мой собственный образ.

– Это тебе следует вымаливать у Господа прощение. Это ты виноват в болезни своей жены, это ты довел ее до смерти. Это ты теперь водишь дружбу с ее убийцами и остаешься слеп к их вине только потому, что желаешь умерить свою собственную вину.

Он так стремительно вскочил, что ножки стула со скрипом проехались по каменному полу. Глаза его наполнились злыми слезами, правая рука задрожала, пока он пытался сдержать свой гнев, не ударить меня, за то, что я вызвала в нем эту ярость.

– Ты ничего не знаешь… Ты ничего не знаешь. Я прошу об этом только потому, что люблю тебя! Да простит тебя Господь.

– Да простит тебя Господь, – ответила я и, выйдя из-за стола, повернулась, взметнув юбками.

Я покинула комнату раньше отца, и это был повод для маленького торжества.

Позже, той ночью, лежа в кровати и прислушиваясь к тихому размеренному дыханию Дзалуммы и к бурчанию в собственном животе, я упивалась своим разочарованием. Невозможность встречи с Джулиано только больше распалила во мне желание увидеть его еще раз.

В те краткие мгновения, когда я не тонула в собственной жалости, я размышляла над словами отца. Что это было – простое предположение, что Великолепный не устоит перед соблазном показать сокровища своего кабинета новой знакомой, пусть даже незнатной девушке? Или в отцовских словах скрывалось нечто большее?

Сон мой был прерывистым и беспокойным. Когда небо начало светлеть, я в очередной раз проснулась, но теперь уже с ясной головой, и передо мной возник один-единственный образ. Это был Джованни Пико во всем черном, осторожно несший в руках прописанное лекарем снадобье.

XXVIII

На следующее утро, когда Дзалумма помогала мне одеться для поездки на рынок, раздался стук в дверь.

– Лиза, – позвал отец, – поторопись. Возница готов отвезти нас на мессу.

Вот, значит, как. Он вознамерился осуществить свою вчерашнюю угрозу. Сердце начало громко стучать. Дзалумма почему-то нахмурилась, глядя на меня.

– Он хочет отвезти меня послушать Савонаролу, – прошептала я служанке. – Клянусь Богом, я никуда не поеду!

Дзалумма, как всегда сразу принявшая мою сторону, перестала шнуровать мне рукава и отозвалась:

– Она сегодня поздно проснулась и будет готова через несколько минут, господин. Не могли бы вы прийти чуть позже?

– Не могу, – заявил отец непреклонным тоном. – Я буду стоять здесь до тех пор, пока она не выйдет. Вели ей поторопиться. Нам скоро выезжать.

Дзалумма посмотрела на меня и поднесла палец к губам, после чего на цыпочках подошла к стулу и жестом попросила меня помочь. Вместе мы тихонько отнесли стул к двери. Дзалумма установила его так, что он преградил вход, а потом бесшумно задвинула засов.

Никакого преступления мы не совершили, поэтому я спокойно стояла и ждала, пока Дзалумма закончит шнуровать мои рукава.

После долгой паузы отец вновь громко принялся стучать.

– Лиза! Я не могу больше ждать. Дзалумма, выведи ее оттуда.

Мы переглянулись с рабыней, обе немного напуганные, но полные решимости. Наступившая тишина несколько раз прерывалась: отец сначала дергал ручку двери, потом ворчал, потом снова забарабанил в дверь.

– Ты смеешь мне противоречить? Да как же ты предстанешь перед Господом, когда не слушаешься отца? Я думаю только о твоем благополучии!

У меня готовы были сорваться с языка злые слова, но я сдержалась, плотно сжав губы.

– Лиза, отвечай! – Но ответа не последовало, и он закричал: – Так что мне делать? Принести топор?

Я по-прежнему молчала, хотя гнев так и рвался наружу. После затишья я услышала, что он плачет.

– Ну, как ты не поймешь? – простонал отец. – Дитя мое, я так поступаю не из жестокости, а из любви к тебе. Из любви к тебе! Неужели столь ужасно поехать и послушать фра Джироламо, зная, что это доставит мне удовольствие?

Он говорил так жалобно, что я чуть было, не поддалась, но, тем не менее, ему не ответила.

– Это конец света, дитя мое, – скорбно произнес отец. – Конец света, когда Господь придет, чтобы вершить свой суд. – Он умолк, но тут же душераздирающе всхлипнул. – Я чувствую, будто уже все кончено… Лиза, умоляю, я не могу и тебя потерять…

Я опустила голову и затаила дыхание. Потом услышала, как он уходит, вскоре его шаги раздались с лестницы. Мы подождали еще немного, опасаясь подвоха. Наконец я подала знак Дзалумме, чтобы та отодвинула засов. Она так и сделала, выглянула на секунду за дверь и, убедившись, что отца там действительно нет, подозвала меня к окну.

Отец как раз шел по двору к карете, где ждал возница.

Мое торжество было недолгим, я знала, что не смогу избегать его вечно.

В тот вечер я не спустилась к ужину. Дзалумма тайком пронесла ко мне в комнату тарелку, но у меня не было аппетита, и я почти ничего не съела.

Позже снова раздался стук, как я и ожидала. И опять отец принялся толкать дверь, которую я заранее закрыла на засов. На этот раз он не звал меня, просто постоял тихо какое-то время, после чего обреченно вздохнул и удалился.

Так продолжалось больше двух недель. Я вообще перестала спускаться в столовую, ела только в своей комнате, а выходила, когда знала, что отца нет дома; очень часто Дзалумма вместо меня отправлялась на рынок. Вскоре отец перестал подходить к моим дверям, но, испытывая глубокое недоверие, я продолжала избегать его и по-прежнему сидела взаперти. Когда он отправлялся на мессу, я быстренько бегала в Санто-Спирито, появлялась в церкви с опозданием, недолго молилась и уходила домой до окончания службы. Я, как и моя мать, превратилась в пленницу в родном доме.

Прошло три недели. Наступил Великий пост, а с ним увеличилось рвение отца. Он часто стоял перед моей дверью и проповедовал об опасностях, которые несут с собою тщеславие, чревоугодие и богатство, о зле карнавалов и праздников в то время, когда бедняки голодают. Он умолял посетить с ним мессу. Так велики были толпы тех, кто приходил послушать пламенные проповеди Савонаролы (слава его быстро распространялась, так что люди стекались из окружающих Флоренцию деревень), что монаху пришлось перебраться из небольшой церкви Сан-Марко в более вместительный храм Сан-Лоренцо, тот самый, где покоился прах убитого Джулиано. Но все равно, говорил отец, здание не могло вместить всех верующих; они располагались на лестнице и даже заполняли улицу. Сердца флорентийцев обращались к Всевышнему.

Я хранила молчание, защищенная разделявшей нас толстой деревянной дверью. Иногда я закрывала уши ладонями, стараясь заглушить звук его голоса.

Жизнь становилась такой неприятной, что я начала отчаиваться. Единственным выходом для меня было замужество, но я давно уже не возлагала никаких надежд на художника из Винчи, а Джулиано при своем высоком положении был для меня недосягаем. Тем временем Лоренцо – только он один мог назвать имя подходящего мне жениха – слег от недуга.

И все же я слегка воспрянула духом, когда однажды, вернувшись с рынка, Дзалумма, улыбаясь, сунула мне в руки еще одно письмо с печатью Медичи.

«Моя дражайшая мадонна Лиза,

я искренне разочарован, что Ваш отец до сих пор не ответил на наше послание с просьбой позволить Вам посетить Кастелло вместе с нами. Мне остается только предполагать, что это не простое упущение с его стороны, а молчаливый отказ.

Простите, что не написал Вам раньше. Отец так серьезно болен, что надежда начинает меня оставлять. Прописанные лекарями драгоценные камни, растворенные в вине, оказались бесполезными. Я не беспокоил отца по причине его плохого самочувствия, однако переговорил с моим старшим братом, Пьеро, и он согласился написать от моего имени второе письмо мессеру Антонио. Он спросит у Вашего отца, если тот счел визит в Кастелло неподобающим, нельзя ли мне навестить Вас в Вашем доме – разумеется, в присутствии Вашего отца и моего брата.

Если и на это последует отказ, то я должен спросить: нет ли в городе такого места, где мы могли бы случайно встретиться?

Прошу простить мою дерзость. Это из-за отчаянного желания снова увидеть Вас я стал таким.

Остаюсь Вашим преданным слугой,

Джулиано де Медичи».

Письмо еще долго лежало у меня на коленях, пока я сидела и думала.

Самое подходящее место – рынок. Я часто туда ходила, поэтому очередной поход никому не покажется странным. И все же я могла случайно столкнуться там с соседкой, или другом семьи, или женой какого-нибудь отцовского знакомого. Это было место людное – но недостаточно людное, чтобы скрыться от острого взгляда нашего возницы, и там я рисковала встретить знакомых. Свидание сына Медичи с юной особой наверняка не останется незамеченным. А больше я никуда не ездила. Если я вдруг сверну с привычного маршрута, возница, конечно, сразу доложит отцу.

Рядом стояла Дзалумма, умирая от любопытства. Положение, однако, заставляло ее молча ждать, пока я поделюсь с ней содержанием письма, если вообще захочу поделиться.

– Как скоро, — наконец поинтересовалась я, – Джулиано получит ответ?

– К завтрашнему дню.

Дзалумма улыбнулась, словно мы были с ней в сговоре. О моем визите во дворец Медичи она знала в подробностях: о доброте Лоренцо и его болезни, о дерзком поступке молодого Джулиано, о благородстве и красоте Леонардо. Она, как и я, понимала невозможность моего союза с Джулиано, и все же, я думаю, в глубине души с удовольствием о нем мечтала. Наверное, она тоже была одержима несбыточной надеждой, что невозможное иногда все-таки случается.

– Принеси мне перо и бумагу, – сказала я, а когда все было доставлено, написала ответ. Сложив и запечатав письмо, я передала его Дзалумме.

Потом я поднялась, сняла с двери засов и пошла вниз искать отца.

XXIX

Отец обнял меня, когда услышал, что я согласна посетить с ним мессу.

– Два дня, – сказала я. – Дай мне лишь два дня, чтобы помолиться и подготовить душу, а потом я поеду с тобой.

Он с радостью разрешил.

На следующий день, как и обещала Дзалумма, мое письмо попало в руки Джулиано. Он заставил посыльного подождать и сразу написал ответ. Вечером, запершись у себя в спальне, я читала и перечитывала его письмо, пока Дзалумма в конце концов не заставила меня задуть свечу.

Хотя, накануне не переставая, лил дождь, вечер следующего дня был прекрасен, как только бывают, прекрасны вечера в начале апреля. Когда мы подъезжали к церкви Сан-Лоренцо, солнце светило почти над горизонтом и прохладный ветер рассеивал его тепло.

Отец не преувеличивал, когда рассказывал, какие толпы собираются послушать проповеди монаха. Люди стояли на ступенях церкви и даже на площади, но в настроении собравшихся не чувствовалось ни оживления, ни взволнованности, ни радости. Толпа была тихая, как на похоронах, лишь изредка кто-то вздыхал и едва слышно принимался бормотать молитву. Все оделись строго и неброско, даже среди женщин не нашлось ни одной модницы, привлекавшей взгляд ярким нарядом, блеском драгоценностей и золота. Словно слетелась огромная стая усмиренных воронов.

Мы не смогли бы пробраться сквозь толпу в собор. На секунду я даже похолодела от страха: неужели отец собирается остаться здесь, на площади? Если так, все потеряно…

Но когда он помог мне выбраться из экипажа, появился Джованни Пико – очевидно, поджидавший нас. От одного взгляда на него я невольно поморщилась.

Отец обнял Пико, но я слишком хорошо его знала, чтобы заметить – радушие было наигранным. В улыбке проглядывала холодность, да и сама улыбка мгновенно померкла, стоило отцу отстраниться.

Положив руку на плечо друга, граф повернулся и повел нас в церковь. Толпа перед ним расступилась, большинство узнавало его и кланялось, отдавая дань уважения тому, кто был тесно связан с фра Джироламо. Граф бочком вошел под своды церкви, направляя отца, который держал меня за руку и тащил за собой, Дзалумма не отступала от меня ни на шаг.

Прошлый раз, когда я присутствовала на проповеди Савонаролы, церковь Сан-Марко была заполнена до отказа, и здесь, в Сан-Лоренцо, люди, позабыв обо всех условностях, сидели, тесно прижавшись друг к другу, плечо к плечу, и едва могли поднять руку, чтобы перекреститься. Вечер был прохладный, но церковь согревали людские тела, в душной атмосфере стоял запах пота, и было слышно, как вокруг дышат, вздыхают, молятся.

Пико повел нас к алтарю, где здоровяк Доменико придерживал нам места. Я отвернулась, чтобы ни он, ни другие не заметили ненависти в моем взгляде.

Он проковылял мимо нас, бросив на ходу несколько слов графу, и исчез в толпе. Только тогда я огляделась и заметила знакомое выразительное лицо долговязого молчаливого юноши. Через секунду я вспомнила, где его видела: во дворце Медичи, тогда он молча сидел рядом с Боттичелли и Леонардо да Винчи. Это был скульптор, Микеланджело.

Началась служба. Месса была короткой, урезанной до минимума в подтверждение того факта, что люди явились сюда вовсе не для того, чтобы принять причастие, – они пришли послушать речь Савонаролы.

И он ее произнес. Вид невзрачного маленького монаха, вцепившегося в края кафедры, пронзил меня гораздо больнее, чем присутствие Пико или даже убийцы Доменико.

Когда проповедник открыл рот и собор наполнился его хриплым голосом, я не смогла сдержать навернувшихся слез. Дзалумма сидела, крепко держа меня за руку. Отец заметил мои слезы, но, наверное, подумал, что моя печаль порождена раскаянием. В конце концов, многие прихожане – по большей части женщины, но и некоторые мужчины – начали плакать, как только Савонарола закончил первую фразу.

Я не могла сосредоточиться на его словах, улавливала лишь отдельные обрывки проповеди.

«Сама Святая Матерь явилась передо мной и заговорила. ..

Кара небесная приближается… Цепляйся за содомский грех, о Флоренция, за ту грязь, когда мужчины любят мужчин, и Господь покарает тебя. Цепляйся за любовь к богатству, драгоценностям и никчемным сокровищам, в то время как бедные плачут, не имея хлеба, и Господь покарает тебя. Цепляйся за искусство и украшательство, восхваляющее все языческое и отвергающее прославление Христа, и Господь покарает тебя. Цепляйся за земную власть, и Господь покарает тебя».

Я подумала о Леонардо, который к этому времени наверняка поступил мудро, вернувшись в Милан. Затем мне в голову пришла мысль о Лоренцо, который был вынужден остаться, хотя его собственный народ настраивали против него, отравляя людские души.

И, наконец, вспомнив о Джулиано-старшем, чьи бренные останки покоились здесь, я спросила у самой себя, не слушает ли он в ужасе все это с небес.

«Кара небесная падет на тебя, Флоренция. Возмездие близко.

Час настал. Час настал».

Я повернулась и прошептала Дзалумме несколько слов. Поднесла руку ко лбу и покачнулась, словно у меня закружилась голова. Сильно притворяться мне не пришлось.

Рабыня всполошилась. Перегнувшись через меня, она обратилась к отцу:

– Мессер Антонио, ей плохо. Боюсь, она сейчас потеряет сознание. Это из-за духоты. С вашего позволения, я выведу ее ненадолго подышать свежим воздухом.

Отец закивал и нетерпеливо махнул рукой, позволяя нам уйти; он смотрел широко раскрытыми сияющими глазами, но не на нас, а на человека за кафедрой.

Пико тоже был настолько захвачен словами фра Джироламо, что не обратил на нас внимания. Я обернулась и увидела прямо за собой высокого и худого мужчину с заостренным подбородком, чье лицо вызвало смутное и неприятное воспоминание. Он поздоровался кивком, я испуганно ответила тем же, хотя так и не вспомнила, где его видела.

Мы с Дзалуммой проталкивались сквозь толпу прихожан – сначала, чтобы пробраться к огромным открытым дверям, затем спуститься с лестницы, затем пересечь площадь, где натиск толпы ощущался особенно сильно: люди стремились приблизиться к церкви в надежде уловить хоть слово великого проповедника, увидеть его хоть одним глазком.

Как только мы оказались на свободе, я вытянула шею, поискала глазами нашего возницу и, не найдя его, испытала облегчение. Я кивнула Дзалумме, и мы поспешили к церковному кладбищу, огороженному стеной с воротами.

А там, позади каменных надгробий, на тропе, обсаженной колючими розовыми кустами, не начавшими цвести, под ветвями распускающегося дерева стояли двое закутанных в плащи мужчин – один высокий, а второй среднего роста. Уже смеркалось, но когда тот, что пониже, откинул капюшон, я сразу его узнала.

– Джулиано!

Мы кинулись стремглав друг к другу. Наши спутники приотстали шага на два. Джулиано пришел с каким-то хмурым типом, у которого на боку висел длинный меч.

Юный Медичи взял мою руку – на этот раз с некоторым смущением – и, склонившись, поцеловал ее. У него были длинные, тонкие пальцы – когда-то такие же, наверное, были и у его отца, прежде чем возраст и болезнь искорежили их. Мы смотрели друг на друга, растеряв все слова. По его пылающим щекам струились слезы.

С трудом, вернув себе самообладание, Джулиано произнес:

– Отец так болен, что говорит с трудом. Сегодня он вообще меня не узнал. Лекари встревожены. Я боялся отойти от него.

Я стиснула его руку.

– Мне жаль. Очень жаль… Но он и раньше сильно болел и всегда выздоравливал. Я буду молиться, чтобы Господь исцелил вашего отца.

Джулиано мотнул подбородком в сторону храма.

– Это правда, что все говорят? Что Савонарола проповедует против него? Что произносит недобрые слова?

Я отвечала неохотно.

– Он пока ни разу не назвал его имени. Но клеймит всех, кто обладает богатством, властью и предан искусству.

Джулиано опустил голову, и вьющиеся каштановые волосы упали ему на лицо.

– Почему он ненавидит отца? Отец сейчас так страдает… Мне невыносимо слышать его стоны. Почему кому-то хочется уничтожить все то, что сделала моя семья для Флоренции? Всю красоту, картины, скульптуры, философию… Отец добрый человек. Он всегда щедро одаривал бедных… – Юноша снова поднял голову и взглянул мне в глаза. – Вы ведь не верите всему этому, мадонна? Или вы теперь тоже примкнули к «плаксам»?

– Разумеется, нет! – Я так возмутилась, что мой гнев сразу убедил его. – Меня бы вообще здесь не было, если бы не возможность повидать вас. Я презираю фра Джироламо.

Он облегченно вздохнул, успокоенный моими словами.

– Я так рад… Лиза… Я могу вас так называть? – Я кивнула, и он продолжил: – Лиза, я сожалею, что мое горе вторгается в наше свидание. Ведь я пришел поговорить о деле, которое может показаться вам нелепым…

Я перестала дышать.

– После того вечера, когда вы посетили наш дом, я больше не мог ни о чем думать, как только о вас, Лиза. И хотя я слишком молод, да и у моего отца могут найтись возражения, я ничего так не хочу, как…

Он смутился и, потупившись, пытался найти подходящие слова. А я едва могла поверить тому, что слышала, хотя часто мечтала именно об этом.

Джулиано так и не отпустил моей руки, все крепче сжимая ее, мне даже стало больно. Наконец он поднял взгляд и выпалил скороговоркой:

– Я люблю вас… Это ужасно, я не могу спать по ночам. Без вас мне и жизнь не нужна. Я хочу, чтобы мы поженились. Пусть я молод, но достаточно зрел, чтобы разобраться в своих желаниях. В отличие от моих сверстников я знаю, что такое чувство ответственности. Уверен, отца устроил бы более выгодный брак, но, когда ему станет лучше, я, несомненно, сумею его убедить. Нам придется выждать год, может, два, но… – В конце концов, он задохнулся и, глотнув воздуха, сказал, глядя на меня сияющими глазами, в которых не было больше слез, а был один лишь страх: – Но сначала я должен знать, что вы чувствуете.

Я отвечала, не задумавшись ни на секунду.

– Я бы тоже этого хотела всем сердцем. – Его улыбка меня ослепила.

– А ваши чувства?..

– Они такие же, как у вас, но, – тихо добавила я, – отец никогда не даст мне своего благословения. Он-то как раз и примкнул к «плаксам».

Энтузиазм Джулиано был безграничен.

– Мы могли бы с ним поговорить. Если бы мы не потребовали приданого… Если бы выплатили ему такую сумму, чтобы он больше не работал… Я встречался с мессером Антонио. Он всегда весьма почтителен и кажется мне разумным человеком. – Джулиано замолк, размышляя. – Отец слишком болен, чтобы заниматься этим вопросом… Но я переговорю со старшим братом, Пьеро. Я найду нужные доводы. К тому времени, как отец поправится, о помолвке уже будет объявлено. Он всегда потакал моим желаниям, и на этот раз исключения не будет.

Джулиано говорил с таким необузданным оптимизмом, что я невольно прониклась его уверенностью.

– Разве такое возможно?..

– Более чем возможно, – уверил меня он. – Все решено: я сам займусь этим. Им не удастся меня разубедить. Я сегодня же переговорю с Пьеро, а наутро начну новую атаку, если понадобится. Завтра же отчитаюсь вам о своих успехах. Где встретимся и когда?

– Здесь. – Лучшего места для тайного свидания я не могла придумать. – И в это же время.

– Значит, завтра вечером.

Внезапно он наклонился и поцеловал меня прямо в губы. Я от неожиданности слегка отпрянула, но, не буду лгать, быстро ответила на его поцелуй с не меньшим пылом.

Это, разумеется, побудило наших спутников сразу подскочить к нам и растащить в стороны. Моего Джулиано сопроводили к ожидавшей карете, а Дзалумма привела меня обратно к церкви.

По дороге я ей шепнула: