Текст книги "Радость науки. Важнейшие основы рационального мышления"

Автор книги: Джим Аль-Халили

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

И все же доля неопределенности присуща всякой теории, всякому наблюдению, всякому измерению. Математическая модель неизбежно предполагает допущения и аппроксимации с тем или иным уровнем точности. Точки данных на графике имеют планки погрешности, представляющие степень уверенности в приведенных значениях: маленькие интервалы погрешности означают, что значения измерены с высокой степенью точности, а большие интервалы погрешности означают, что мы не столь уверены. Измерение неопределенности и принятие ее как неотъемлемой части научного исследования привычно для каждого студента, изучающего естественные науки.

Проблема в том, что многие люди, не имеющие научного образования, считают неопределенность скорее слабостью, чем силой научного метода. Они говорят нечто вроде: «Если ученые не уверены в своих результатах и признают, что есть вероятность ошибки, тогда почему мы вообще должны им доверять?» На самом деле все как раз наоборот: неопределенность в науке означает не то, что мы не знаем, а то, что мы знаем. Мы точно знаем, насколько вероятно, что наши результаты будут правильными или неправильными, поскольку можем количественно оценить степень своей уверенности в них. Для ученого «неопределенность» означает «недостаток определенности». Это не равнозначно неведению. Неопределенность оставляет место для сомнений и освобождает, поскольку в результате мы можем критически и объективно оценивать свое мнение. Неопределенность в наших теориях и моделях указывает нам на то, что они не являются абсолютными истинами. Неопределенность в наших данных означает, что наши знания о мире не являются полными. Альтернатива – слепая убежденность фанатика – гораздо хуже.

Уровень доверия к научным выводам также часто неправильно понимается или искажается в средствах массовой информации. Иногда в этом виноваты сами ученые – например, когда они пренебрегают упоминанием уровня неопределенности в своих результатах, чтобы их открытия попали в новости и достигли более широкой аудитории. Аналогично, если продвигаются новые продукты или технологии, то любые неопределенности, способные поставить под угрозу коммерческие интересы, могут быть приуменьшены или проигнорированы. Некоторые журналисты (часто не по своей вине, а из-за отсутствия научной подготовки) также могут игнорировать неопределенность, чрезмерно упрощая и тенденциозно выбирая слова из научной статьи или пресс-релиза. При этом они могут неверно истолковать обычно тщательно выверенные формулировки авторов, которые, в свою очередь, сами могут быть частично виноваты в том, что не предвидели таких ловушек.

Сколь сильно все это отличается от мира политики, где любое колебание или намек на неуверенность в собственных аргументах интерпретируется как признак слабости! Избиратели нередко считают уверенность сильной стороной политиков, поскольку, как выразился профессор менеджмента Дон А. Мур в Калифорнийском университете в Беркли, «самонадеянные люди внушают другим веру в то, что они знают что делают; еще бы, ведь они говорят так убедительно»^[24]. Такое отношение сейчас пронизывает популярные общественные дебаты по политическим и социальным вопросам до такой степени, что их участникам часто не разрешается искать золотую середину – все должны всегда твердо придерживаться своего мнения. Это бы не помогло вам далеко продвинуться в науке, ведь ученые всегда должны быть открыты для новых доказательств и менять свое мнение в их свете. В научной среде даже считается благородным признавать свои ошибки.

В науке ошибки помогают нам совершенствовать свои знания и углублять свое понимание мира. Если бы мы не признавали своих ошибок, то никогда не заменили бы принятые теории более совершенными и никогда не признали бы переворотов в понимании мира. Подобно сопротивлению определенности, признание ошибок является силой научного метода, а не его слабостью. Только представьте на мгновение, насколько лучше было бы, если бы политики проявляли честность, как ученые, и признавали свои ошибки. И, чтобы вы не подумали, будто я выделяю только политиков, представьте, насколько более здравыми были бы все дебаты и споры, если бы мы были готовы уступить, убедившись в доказанности собственной неправоты. Достижение истины всегда должно иметь приоритет над зарабатыванием очков и выигрышем спора, каким бы неприятным ни был когнитивный диссонанс.

Когнитивный диссонанс – это не какое-то необычное или нетипичное состояние ума, требующее «исправления». Скорее, это естественное свойство человеческой натуры, и все мы испытываем его на том или ином уровне. Жизнь полна противоречивых мыслей и эмоций, и именно по этой причине мы ссоримся с друзьями и любимыми, сомневаемся и сожалеем о принимаемых решениях, делаем вещи, которые, как мы знаем, мы не должны делать, и так далее. Но даже хотя такова человеческая природа, это не значит, что мы не должны пытаться противостоять ей. Когнитивный диссонанс есть признак того, что мы не мыслим рационально и нам нужно проанализировать свои взгляды и вернуться на путь рациональности, если мы хотим принимать правильные решения в жизни. Когнитивный диссонанс вызывает у нас дискомфорт, и самый простой способ облегчить его и устранить противоречие – убедить себя в том, что мы делаем правильный выбор, игнорируя или приуменьшая свидетельства внешнего мира, противоречащие нашим внутренним убеждениям и эмоциям. Однако вместо этого нам следует разобраться со своим когнитивным диссонансом и проанализировать его логически. Это может казаться менее приятным, но это полезнее в долгосрочной перспективе.

Сейчас нам особенно важно изучить способы борьбы с когнитивным диссонансом, поскольку в нашей современной культуре он проявляется гораздо серьезнее, чем когда-либо прежде. Распространение дезинформации и рост популярности теорий заговора происходят в то время, когда мир сталкивается с огромными проблемами. Например, многие люди испытывают настоящий когнитивный диссонанс из-за внутреннего конфликта, связанного с выбором между соблюдением рекомендаций органов здравоохранения во время пандемии, которые ограничивают их свободы, и следованием естественному человеческому стремлению отрицать доказательства или приуменьшать их важность из-за желания не быть скованными какими-либо рамками. Некоторые также могут чувствовать себя очень некомфортно, когда научное сообщество рекомендует один курс действий, а правительство – другой. Эти ситуации невероятно сложны, но это именно тот случай, когда нам нужно потратить время на анализ своих убеждений и их причин, ведь это ляжет в основу наших решений – решений, обусловленных разумом, но оставляющих возможность для изменений в свете надежных новых доказательств.

Признавая возможность собственных ошибок, мы можем развить в себе более глубокое понимание мира и своего места в нем, и в случае успеха это может оказаться чрезвычайно полезным. Как выразился Оскар Уайльд, «последовательность – последнее прибежище людей, лишенных воображения». Освободиться от стремления к последовательности и определенности не всегда легко – и это касается любого человека, поэтому полезно разбить эту задачу на части. Отбросьте чувство уверенности. Поначалу это может казаться некомфортным, но вы привыкнете и даже будете чувствовать себя более некомфортно с теми, кто постоянно заявляет о своей уверенности. Терпеливо выслушивайте мнения и аргументы другой стороны. Задавайте вопросы. Потратьте время, чтобы найти и понять доказательства из надежных источников. Остерегайтесь определенности, но позвольте тем, кто открыто говорит о своей неуверенности (а еще лучше, может дать ей количественную оценку), заслужить ваше доверие. «Сомнение неприятно, но состояние уверенности абсурдно», – сказал однажды Вольтер. И помните: если вы не правы, то признайте это, проявив смелость и благородство – и цените тех, у кого хватает смелости и честности поступать так же.

8. Защищайте реальность

Последствия президентских выборов в США в 2020 году, несомненно, войдут в историю как время, когда дезинформация, распространяемая в основном в соцсетях, достигла «зрелости». На протяжении нескольких недель после ноябрьских президентских выборов в США многие американцы, проголосовавшие за Дональда Трампа, отказывались признавать их результаты, согласно которым кандидат от демократов Джо Байден одержал решительную победу^[25]. Миллионы избирателей искренне сочли обвинения в подтасовке голосов и жульничестве, выдвинутые главным образом самим президентом Трампом в социальных сетях, неоспоримыми фактами, несмотря на отсутствие каких-либо достоверных свидетельств. Они опирались лишь на слухи, сплетни и нелепые теории заговора.

Пока это продолжалось, еще многие миллионы людей по всему миру подписались под дикими теориями о пандемии коронавируса: что вирус SARS-CoV-2 искусственно произведен в китайской или американской лаборатории^[26] для контроля за населением всего мира, что он распространяется благодаря сетям 5G и активируется с помощью масок или что влиятельные люди, такие как миллиардер Билл Гейтс, каким-то образом вовлечены в международный заговор с целью поработить наши умы. И, несмотря на сотни миллионов людей, заразившихся вирусом, и миллионы умерших, многие все равно считали, что пандемия – вымысел.

Этот феномен напоминал новую форму солипсизма, при которой многие люди живут в собственной параллельной реальности, построенной из фальшивых рассказов и дезинформации, наложенных на истинную реальность. Но это не квантовая физика, где все возможные результаты могут быть реализованы в мультивселенной. Наша повседневная реальность не похожа на мир субатомных частиц. Для нас существует лишь одна версия того, что реально.

Вызывает ли беспокойство эта тенденция, когда люди верят в нелепые россказни? Конечно. Но разве это удивительно? Нет, не очень: теории заговора определенно не являются чем-то новым. Однако та скорость, с которой они теперь распространяются, особенно через соцсети, изумляет и одновременно ужасает.

Ученые гордятся тем, что считают себя искателями объективной истины о мире, но это не всегда так просто, как вы могли бы подумать, ведь такие проблемы, как предвзятость подтверждения и когнитивный диссонанс, способны поражать отдельных ученых не в меньшей степени, чем всех остальных. Однако, когда дело доходит до попыток раскрыть правду о каком-то событии или истории из повседневной жизни, все может оказаться еще сложнее. Например, новостной репортаж может быть фактологически точным, но в то же время предвзятым и субъективным. Более того, разные новостные сети, газеты или интернет-сайты могут честно сообщать об одном и том же событии и при этом иметь сильно отличающиеся интерпретации, причем каждая из них подчеркивает или преувеличивает одни аспекты и приуменьшает другие. Возможно, они и не пытаются намеренно ввести вас в заблуждение или солгать, а просто рассматривают событие или рассказывают историю через призму своей идеологической или политической позиции. Опять же, здесь нет ничего нового, и если мы готовы проявить усердие, то можем получать новости из нескольких источников, чтобы сформировать сбалансированное мнение – хотя на самом деле мало кто из нас так поступает. Однако, когда дело доходит до распространения пагубных фейковых новостей и намеренно вводящей в заблуждение дезинформации, в отличие от просто неверной информации или предвзятых репортажей, тогда мы должны противостоять этому.

Ложная информация – передаваемая или распространяемая намеренно или ненамеренно – не является следствием новых цифровых технологий, которыми мы располагаем сегодня, но безусловно усиливается ими в последние годы. Итак, что же с этим можно сделать? В предыдущей главе речь шла о том, как мы можем подвергнуть сомнению то, что слышим и читаем, анализируя свои предубеждения и требуя веских доказательств. Но маловероятно, что какой-либо из этих советов действительно изменит мнение сторонника теории заговора. Таким образом, в конце концов, возможно, что мы, общество, должны найти возможности для коллективной борьбы с дезинформацией и что законы на этот счет должны быть ужесточены, чтобы не допустить распространения лжи и дезинформации, а также развращения наших мыслей и мнений.

Эта проблема, к сожалению, усугубляется с каждым днем, поскольку технологии, используемые для распространения информации, становятся все более продвинутыми. Мы уже находимся на той стадии, когда почти невозможно отличить поддельные изображения, видеоматериалы или аудио от реальных и когда создавать и распространять поддельные «факты» с помощью широкодоступных технологий становится все проще. При этом технологии, используемые для различения подделок и реальности, все еще слишком легко обмануть. Поэтому нам придется как можно быстрее найти способы и разработать стратегии борьбы с дезинформацией и фейковыми нарративами. Это потребует сочетания технологических решений и изменений в обществе и законодательстве.

Когда мы сегодня слышим об использовании алгоритмов искусственного интеллекта и машинного обучения, это, как правило, предполагает несколько негативный контекст фильтрации информации, с целью сделать нас более легкой мишенью для рекламодателей. Однако гораздо более коварным является тот факт, что эта же технология используется для распространения дезинформации и делает фейк почти неотличимым от реальности. Но искусственный интеллект можно использовать и во благо. Он может проверять, оценивать и фильтровать данные для нашей пользы. Вскоре мы разработаем усовершенствованные алгоритмы для выявления, блокирования или удаления онлайн-контента, признанного ложным или вводящим в заблуждение.

Сейчас мы наблюдаем, как технологический прогресс движется в противоположных направлениях. Хотя создать убедительную фальшивку становится все проще, ту же технологию можно использовать и для проверки этой информации. Какая из этих двух конкурирующих сил (добро против зла) в конце концов победит, зависит от нас и от того, как мы будем реагировать.

Пессимисты, естественно, спросят, с чьей же правдой мы в итоге останемся. Некоторые могут даже возразить, что личная свобода должна цениться выше истины. Они скажут, что усиление цензуры и массовой слежки приведет к созданию официальной «правды», с которой обществу придется соглашаться. Или, возможно, они обеспокоены тем, что технологии, используемые для фильтрации фейковой информации, внедряются влиятельными корпорациями, например Facebook и Twitter, которые сами по себе не являются полностью объективными и могут иметь свои корыстные интересы и политические идеологии.

Безусловно, отрадно видеть, что многие крупные социальные сети в настоящее время начинают внедрять все более сложные алгоритмы для борьбы с контентом, который общество в целом считает морально нежелательным, таким как подстрекательство к насилию, опасные идеологии, расизм, женоненавистничество и гомофобия, а также информация, фальшивость которой не оставляет сомнений. Однако передача этой ответственности на «аутсорсинг» частным и крайне могущественным организациям, цель которых состоит все-таки в получении прибыли, может оказаться не совсем желательной в долгосрочной перспективе. И если нам придется это делать, то мы должны найти четкие способы привлечения таких организаций к ответственности за шаги, предпринимаемые от нашего имени.

Некоторые даже утверждают, что любая система, способная оценивать информацию как истинную или ложную, по сути своей необъективна. Однако, хотя верно то, что проектированием этих систем занимаются люди, имеющие ценности и предубеждения, это слишком вольное использование данного аргумента, которое я лично не приемлю. По мере того как ИИ становится все более продвинутым, он безусловно помогает нам отсеивать ложь от фактов, подкрепленных настоящими доказательствами, но он также может выявлять места, где существует неопределенность, субъективность и различные нюансы. В известном комедийном скетче на британском телевидении некто, играющий роль сотрудника службы поддержки клиентов, предлагает им генерируемые компьютером решения и всегда отвечает на самые разумные запросы клиентов фразой: «Компьютер говорит “нет”». Сейчас технологии ушли далеко вперед. Достижения последних лет означают, что ИИ вскоре сможет интегрировать в свои алгоритмы нравственное и этическое мышление, что позволит ему защищать такие права, как свобода слова, и одновременно отсеивать и блокировать ложные нарративы и дезинформацию. Нам нужно контролировать предвзятость, и поэтому то, какие именно моральные принципы закодированы в этих алгоритмах, следует открыто и коллективно обсуждать всем обществом. Что насчет религиозных и светских убеждений? Что насчет культурных норм? То, что одни члены общества считают приемлемым и даже необходимым моральным стандартом, для других – табу.

Всегда найдутся те, кто с недоверием относится к любым попыткам отделить правду от лжи. В каком-то смысле это неизбежно. Это не признание поражения, но такова реальность. Мы не можем надеяться убедить всех, но, как общество, должны попытаться сделать так, чтобы никто, намеревающийся распространять ложь и дезинформацию в своих гнусных целях, никогда не получил большого влияния, ведь это может иметь далекоидущие последствия и потенциально изменить курс развития человечества. История знает немало деспотичных правителей, неприятных политических лидеров и лжепророков, которые с помощью силы, принуждения и лжи убедили миллионы следовать за ними. Такие люди будут всегда. Но мы можем попытаться помешать им использовать науку и технологии для продвижения своей повестки.

В чем же тогда заключается урок? Я старался заканчивать каждую главу на позитивной ноте, но в этот раз вырисовывается довольно мрачная картина. Итак, есть ли в будущем надежда на то, что истина восторжествует над ложью? Существует расхожее мнение, что ситуация, вероятно, ухудшится, прежде чем стать лучше, но мы разрабатываем инструменты для решения этой проблемы. Можно снова обратиться к научному методу. Когда заявляется, что информация подтверждена доказательствами, возникает необходимость оценить качество этих доказательств, например, присвоив им «уровень достоверности». Таким образом, наряду с изложением любого утверждения, нам следует также пытаться оценить связанную с ним неопределенность. Каждый ученый знает, как наносить планки погрешностей на точки данных; мы должны делать то же самое – по духу, а не буквально, – сталкиваясь с новой информацией. Для этого нам нужно будет разработать технологии искусственного интеллекта, которые бы присваивали информации «индекс доверия», показывающий, как достоверность информации связана с предполагаемой надежностью источника сведений. Если источник (новостное издание, интернет-сайт или даже отдельный «инфлюенсер» в соцсетях) помечен как распространяющий фейковые новости, то он будет иметь более низкий индекс доверия.

Мы также делаем успехи в так называемых семантических технологиях, цель которых – помочь ИИ интерпретировать и по-настоящему понимать данные, кодируя значение отдельно от кода приложения. Семантические технологии радикально отличаются от того, как машины традиционно интерпретируют данные, когда смысл и взаимосвязи жестко встроены в код программистами-людьми. Подобно машинному обучению, семантические технологии ведут нас по пути к искусственному интеллекту в истинном смысле этого слова.

Однако, как проблема фальшивых новостей и дезинформации не является виной одних толь– ко технологий, так и решение лежит не только в плоскости технологических достижений. Это, в сущности, социальная проблема, усугубленная технологиями, и как таковая она требует социальных решений. Статистик Дэвид Шпигельхалтер говорит, что самым большим фактором, определяющим устойчивость людей к дезинформации, является умение считать. Он имеет в виду, что важно иметь определенный уровень понимания и оценки данных и статистики – обладать так называемой информационной грамотностью. Одна из трудностей состоит в том, что средства массовой информации, а также политики не обучены четко и точно передавать данные и результаты, и поэтому им нужно уметь распознавать, когда информация необходима и как ее получить, оценить и эффективно использовать. Вместо того чтобы полностью полагаться на хитроумные технологии, указывающие нам, во что верить, а во что нет, нам всем следует развивать в себе навыки критического мышления. Для этого мы должны обратиться к соответствующим фундаментальным навыкам в нашей системе образования. Таким образом, наряду с захватывающими крутыми технологиями, нам необходимо лучше изучать гражданское право, развивать навыки критического мышления и повышать информационную грамотность.

Как общество, мы все должны научиться применять методы науки: разрабатывать механизмы преодоления трудностей, оценивать неопределенность – непредвзято относиться к информации, о которой мы знаем не всё. Хотя бесспорно и печально, что значительная часть населения не обладает ни навыками, ни умением справляться с растущей сложностью, верно также и то, что невежество часто приводит к разочарованию, крушению иллюзий и беспомощности, а это создает почву для возникновения и распространения дезинформации и фейковых нарративов. Эти проблемы всегда существовали и никогда не исчезнут. Людям свойственно сплетничать, выдумывать, преувеличивать, а власть предержащие всегда будут использовать пропаганду или искажение правды в политических или финансовых целях. Но мы не можем отрицать, что с развитием технологий эти проблемы обострились.

Я всегда был оптимистом и склонен верить в хорошую сторону человечества. Люди неизменно находили способы преодолеть свои проблемы с помощью инноваций и изобретательности, что в целом делало мир лучше, а не хуже^[27]. Поэтому я уверен, что мы найдем решения, будь то технологические или образовательные. Однако, если мы хотим добиться успеха, нам нужны мотивация и сила духа. Мы должны отстаивать реальность, истину. Мы должны учиться здравому смыслу, развивать свои аналитические способности, помогать своим близким делать то же самое и требовать того же от наших лидеров. Мы все должны… мыслить более научно. Именно так мы сможем лучше понимать вызовы, которые бросает нам реальный мир, и противостоять им, а также принимать более удачные решения в своей жизни. Именно так мы сможем отстоять реальность, которую мы хотим для себя и для других, отстоять мир, в котором мы больше не узники, наблюдающие за тенями в темной пещере, а свободные и просвещенные люди.

Заключение

В этой книге я рассмотрел проблему того, как мы можем жить более рациональной жизнью. Но в чем истинная ценность научного мышления для человечества? На мой взгляд, существует четыре ответа.

Во-первых, развивая научный метод, человечество создало надежный способ изучения устройства мира, способ, учитывающий наши человеческие слабости и позволяющий вносить коррективы. Я считаю это имманентной ценностью научного образа мышления. Исследование мира с помощью научного подхода выявило фундаментальные истины, которые никогда не будут опровергнуты. Возьмем одну из главных идей в родной для меня области физики. Теория гравитации Эйнштейна заменила теорию Ньютона, дав нам более точное и основательное представление о структуре космоса. И хотя мы не можем исключить возможность того, что теория относительности Эйнштейна, в свою очередь, однажды уступит место еще более фундаментальной теории, это не изменит того факта, что Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот, и что Солнце – одна из сотен миллиардов звезд в нашей галактике Млечный Путь, которая сама по себе является одной из многих миллиардов галактик в известной Вселенной. И разве нас не вдохновляет мысль о том, что мы можем поделиться не только знаниями о нашем мире (во всех странах и в любое время), но и способом мышления и обучения? Ведь это означает, что, даже если сама информация о знаниях будет утеряна, мы все равно сможем использовать научный метод, чтобы постепенно восстановить ее.

Пусть этот способ познания, который дала нам наука, не так вдохновляет вас, как меня, но нельзя отрицать вторую причину, по которой мы должны его ценить. Мы доверяем науке, потому что она работает и потому что мы понимаем, где мы были бы без нее. Когда люди спрашивают меня, почему я убежден в правоте такой безумной и парадоксальной теории, как квантовая механика, я спрашиваю: «Вам нравится ваш смартфон? Разве вы не удивлены тем, что он умеет?» Что ж, вы должны благодарить за его существование квантовую механику. Ваш смартфон и любое другое знакомое вам современное электронное устройство оснащено технологиями, ставшими возможными только благодаря нашему пониманию поведения материи в мельчайших масштабах, которое мы получили благодаря разработке и применению теории квантовой механики. Итак, эта теория может казаться крайне запутанной и причудливой, но она работает.

Очень многие упускают из виду, как переплетаются наука и технологии. Отчасти это объясняется тем, что сами ученые склонны разделять эти две области. Мы утверждаем, что наука есть созидание знаний, а технологии – применение этих знаний. Однако такое строгое разграничение не всегда оправдано; в конце концов, большинство научных работ направлены не только на изучение ранее неизвестного. Разве мы не называем смешивание химических веществ, будь то в школьной или промышленной лаборатории, наукой? И разве мы не называем наукой работу, в ходе которой существующие знания применяются для создания более эффективного лазера или для разработки лучшей вакцины? Во всех этих примерах мы не получаем новых знаний о мире, и поэтому узкое определение науки неверно. Прикладная наука все равно остается наукой.

И все же мы утверждаем, что наука ценностно-нейтральна (ни хороша ни плоха), а проблемы возникают из-за того, как мы ее используем. Уравнение Эйнштейна E = mc ² – просто факт о нашей Вселенной, связывающий массу и энергию через скорость света. Однако использовать его для создания атомной бомбы – это уже совсем другое дело. Было бы лучше, если бы Эйнштейн не открыл теорию относительности? Значило бы это, что атомные бомбы не были бы сброшены на Хиросиму и Нагасаки? Если оставить за скобками аргумент о том, что кто-то другой все равно открыл бы теорию относительности вместо Эйнштейна, возможно ли, что лучше не знать чего-то о мире? Конечно нет. Хотя здесь мы имеем пример того, как научные знания позволили человечеству сотворить зло, это не означает, что научное знание само по себе является злом или что незнание сделало бы мир лучше.

Без науки мы не смогли бы прокормить увеличивающееся население планеты, жить дольше и счастливее, освещать и отапливать дома, общаться друг с другом, путешествовать по миру и за его пределами, строить великие цивилизации и демократии, понимать собственный организм и разрабатывать лекарства и вакцины для его защиты от болезней, избавить миллионы людей от бремени тяжелого физического труда и позволить большему числу из нас наслаждаться искусством, литературой, музыкой и спортом. Без науки не было бы современного мира – и, осмелюсь утверждать, не было бы будущего для нашего вида. Итак, мы не должны забывать, что наука есть нечто большее, чем стремление к знаниям. Это средство, благодаря которому мы выживаем и получаем большее удовлетворение от жизни.

Третья ценность научного мышления является центральной темой этой книги. То, как мы занимаемся наукой – все черты и методы науки, такие как любознательность по отношению к миру, рациональное и логическое мышление, споры, обсуждение и сравнение идей, оценка неопределенности и сомнение в том, что мы знаем или думаем, что знаем, признание наших предубеждений, требование надежных доказательств, изучение того, чему и кому доверять, – все это может принести нам пользу в повседневной жизни. Чем больше мы понимаем, тем более просвещенными мы становимся и тем лучше у нас получается принимать рациональные решения, помогающие нам и тем, о ком мы заботимся.

И все же… есть одна последняя ценность научного мышления, которой я хотел бы закончить. Я считаю, что, несмотря на всю широту и сложность наших научных знаний на сегодняшний день – а они очень далеки от совершенства и никогда не будут полными – и несмотря на все замечательные технологические, социальные и медицинские достижения, которые дала нам наука, а также несмотря на беспорядочное, богатое, сложное великолепие научного метода, используемого нами для получения этих знаний, истинная красота науки состоит в том, что она обогащает нас. Как говорит Карл Саган, сочетание «чувства восторга и смирения», которое она дает нам, «несомненно, духовно».

Мы – вид, добившийся замечательных эволюционных успехов. Наши коллективные знания дают нам огромную силу и потенциал. И все же мы хрупки. Мы капризны. Научные знания, которые мы накопили, и технологии, которые мы продолжаем развивать с помощью науки, распространились далеко не повсеместно и не равномерно. И все же научный подход – этот замечательный способ видеть, мыслить, знать и жить – является одним из величайших богатств человечества и неотъемлемым правом каждого. А что самое удивительное, его качество и ценность только возрастают по мере того, как им делятся с другими.

Наука – это нечто гораздо большее, чем неопровержимые факты и уроки критического мышления, точно так же, как радуга – это не просто красивая разноцветная дуга. Наука дает нам возможность увидеть мир за пределами наших ограниченных органов чувств, за пределами наших предрассудков и предубеждений, за пределами наших страхов и сомнений, за пределами нашего невежества и слабостей. Наука помогает нам смотреть сквозь призму более глубокого понимания и быть частью мира света и красок, красоты и истины.

В следующий раз, когда вы увидите в небе радугу, вы будете знать что-то такое, чего не знают некоторые вокруг вас. Сохранили бы вы это в секрете от человека, стоящего рядом с вами? Как вы думаете, если вы расскажете им те научные подробности, которые вы теперь знаете о радуге, это разрушит ее магию? Или вам было бы радостно поделиться этим знанием?

Вы не найдете горшок с золотом у конца радуги – как вы помните, на самом деле у радуги нет конца. Но вы можете найти скрытые богатства внутри себя – в просвещенном образе мышления и ви́дения мира, которому вы теперь вольны следовать в своей повседневной жизни и делиться с теми, кого вы знаете и любите. Это и есть чудо. Это и есть радость науки.