Текст книги "Радость науки. Важнейшие основы рационального мышления"

Автор книги: Джим Аль-Халили

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)

По Платону, цепи заключенных олицетворяют невежество, и мы не можем винить их за то, что они принимают свою ограниченную реальность за чистую монету, основываясь на имеющихся у них доказательствах и опыте, но мы также знаем, что существует более глубокая истина. Их цепи мешают им обрести эту истину.

В реальном мире наши «цепи» не так сильно нас сковывают, и мы можем проявлять любопытство к окружающему миру и задавать вопросы. Подобно освобожденному узнику, мы знаем, что, какую бы реальность мы ни воспринимали, наша перспектива все равно может быть ограниченной. Мы рассматриваем реальность только с одной точки зрения. Другими словами, даже освобожденный узник может задуматься о возможности того, что он просто вошел в большую «пещеру», где у него все еще нет «полной» картины. Так и мы должны признать, что наш взгляд на реальность тоже может быть недостаточно широк, ведь тайны все еще существуют. Однако мы не должны довольствоваться принятием этих тайн, а всегда должны стараться достичь более глубокого понимания.

Хотя аллегория Платона о пещере насчитывает более двух тысячелетий, существуют ее современные версии, в частности изображенные в ряде голливудских фильмов, например «Шоу Трумэна» и «Матрица». В обоих этих фильмах любопытство к природе реальности приводит к просветлению – к ви́дению вещей такими, какие они есть на самом деле. Независимо от того, является ли это само по себе конечной реальностью или нет, это все равно на шаг ближе к истине и поэтому всегда предпочтительнее, чем неведение.

Я хочу сказать, что наука не пытается отмахнуться от тайн, как утверждают некоторые. На самом деле, как раз наоборот: она признаёт, что мир полон тайн и загадок, которые она затем пытается понять и разгадать. Если есть убедительные научные доказательства того, что необъяснимое явление реально и все же не вписывается в существующую совокупность знаний, то это самый захватывающий результат из всех, ведь он указывает на новые открытия и новые знания, которые необходимо получить. Иными словами, удовольствие, которое мы испытываем от решения головоломки, – это процесс соединения вместе ее отдельных фрагментов. Как только они собраны, возникает кратковременное чувство удовлетворения от возможности любоваться целостной картиной, но оно длится недолго. Более того, если мы увлекаемся головоломками, то уже с нетерпением ждем возможности начать решать новую. Это должно наблюдаться и в повседневной жизни. Существует много тайн, но их истинная привлекательность заключается в том, чтобы пытаться их разгадать, а не оставлять их в покое.

Все мы постоянно сталкиваемся в жизни с вещами непонятными, новыми или неожиданными. Не следует этого бояться или сокрушаться об этом. Встречи с неизвестным – нормальное явление, и не нужно уклоняться от него. В основе науки лежит любопытство – готовность усомниться в чем-то и разобраться. Мы все прирожденные ученые; в детстве мы учимся осмысливать мир, постоянно исследуя его и задавая вопросы. Научное мышление заложено в нашей ДНК. Почему же тогда столь многие из нас перестают интересоваться миром, когда достигают зрелости, становясь самоуспокоенными и даже удовлетворенными тем, чего мы не понимаем?

Это не является неизбежным. Мы все должны задавать вопросы, когда сталкиваемся с тайной, чтобы освободиться от «цепей» невежества и оглядеться вокруг. Спросите себя, видите ли вы всю картину целиком и как вы могли бы узнать больше.

Я, конечно, не утверждаю, что каждый должен всегда находиться в поиске вещей, которые нужно понять и объяснить; в конце концов, некоторые люди просто менее любопытны, чем другие, и повседневная жизнь может стать слишком трудной, если мы все будем вести себя одинаково, всюду суя свой нос, бросаясь на ветряные мельницы и не принимая непонятное нам, даже зная, что есть те, кто его понимает, и чувствуя себя вынужденными изобретать пресловутый велосипед снова и снова. В любом случае, у большинства людей нет такого количества времени или ресурсов, чтобы постоянно разгадывать тайны, даже если бы они этого хотели. Если вы попадаете в эту категорию, то какова ценность этого урока для вас? Если вы когда-нибудь сталкивались с необъяснимым или причудливым, то, конечно, часто бывает приятнее просто наслаждаться тайной – как забавным или сбивающим с толку фокусом, волшебство которого испарилось бы, если бы мы узнали его секрет, – и это вполне нормально. Но имейте в виду, что в повседневной жизни есть множество других примеров загадок, которые принесли бы вам большую радость и удовлетворение, если бы вы были способны их понять. Просветление почти всегда предпочтительнее невежества. Если вы освободились от своих цепей, используйте эту возможность, чтобы выйти из пещеры на солнечный свет.

4. Если вы чего-то не понимаете, это не значит, что не стоит пытаться

Подобно тому, как мы различаемся физически – формой и размером, так и наши мозги функционируют по-разному. Но мы не должны использовать это как оправдание для отсутствия попыток что-то понять. Почти все доступно вашему пониманию, если приложить к этому свой ум. Помните, что любой человек, обладающий глубокими знаниями в какой-либо области – будь то сантехник или музыкант, историк или лингвист, математик или нейробиолог, – получил эти знания благодаря вовлеченности и потраченным времени и силам.

Я не говорю, что все мы обладаем равными умственными способностями к осознанию сложных концепций. Есть прирожденные спортсмены и одаренные от природы музыканты и художники, а есть те, у кого врожденный математический склад ума или хорошее логическое мышление. Аналогично, у некоторых из нас хорошая память – если вы не относитесь к числу этих людей, то, без сомнения, вы знаете друзей или членов семьи, которые относятся к ним; это те, кто всегда хорошо справляется с тестами, потому что они способны хранить в памяти и извлекать из нее большой объем информации. Я не из таких людей, и именно поэтому в школе предпочитал физику химии и биологии, поскольку это не требовало от меня запоминания такого количества «всякой всячины» (по крайней мере, так я думал об этих предметах в то время).

Многие из нас в какой-то момент жизни испытывали так называемый синдром самозванца – ощущение, что мы не справляемся с возложенной на нас задачей или что ожидания других от наших способностей выше, чем наши собственные. Это часто проявляется, когда мы начинаем новую работу и нас окружают люди, которым легко делать то, что они делают, и которые вроде бы знают гораздо больше, чем мы. Нам кажется, что эти наши чувства сомнения и неуверенности оправданны, поскольку, как мы говорим себе, мы знаем свои способности лучше, чем кто-либо другой. Мы считаем, что мы недостаточно хороши, и беспокоимся, что скоро все остальные тоже это поймут и с нас сорвут нашу маску. Это совершенно естественная реакция на новую ситуацию, когда нам требуется время, чтобы освоиться.

В науке это явление распространено сильнее, чем где-либо еще. Регулярные научно-исследовательские семинары на моем факультете физики в Университете Суррея проводятся для смешанной аудитории – от аспирантов до старших преподавателей. Если они не особенно уверены в себе, то большинство студентов, как правило, стесняются прервать оратора и попросить разъяснений по поводу сказанного, считая, что тем самым будет раскрыто их поверхностное понимание предмета. Особенно забавным я нахожу то, что обычно именно старшие преподаватели задают «самые глупые» вопросы. Иногда дело в том, что вопрос, кажущийся на первый взгляд очень простым, оказывается чрезвычайно проницательным. Но чаще всего это не так. Что я хочу сказать: только человек, очень хорошо знакомый с предметом семинара, сочтет вопрос элементарным. Преподаватели прекрасно понимают, что никто не ожидает от них всеобъемлющих знаний, особенно если тема выходит за рамки их компетенции, поэтому нет ничего постыдного в том, чтобы выставить напоказ свое незнание. Они также могут задавать вопросы от имени других присутствующих, например своих учеников, у которых не хватает духу сделать это самостоятельно.

Если взять общество в целом, то причина, по которой ученые вроде меня изо всех сил стараются донести до людей научные идеи, отчасти заключается в том, что для нас очевидна ценность научной грамотности населения. Идет ли речь о борьбе с глобальной пандемией или изменением климата, защите окружающей среды или внедрении новых технологий, хорошо, если широкие массы имеют определенный уровень понимания основ науки, а это требует не только усилий, которые придется потратить, чтобы немного узнать о проблеме, но и желания. Мы ясно увидели это во время пандемии, когда общественность попросили доверять науке и следовать советам ученых, касавшимся социального дистанцирования, ношения масок и прочим видам ответственного поведения.

Многих людей, которых я встречаю, пугают сложные незнакомые идеи. Если я пытаюсь поговорить с ними о какой-то научной теме (например, о чем-то, над чем я работаю в своих исследованиях), они обычно уклоняются от такой беседы. Вполне возможно, что они просто предпочли бы перевести разговор на более интересную (для них) тему. Однако, если они выражают неуверенность в своей способности понять науку и как-то с ней взаимодействовать, тогда я стараюсь обратиться к этому напрямую, ведь такое отношение может быть глубоко пагубным и заразительным; хуже того, они могут передать это отношение своим детям, оттолкнув их от науки вместе со всеми хорошими умственными привычками, которые в нас вырабатываются благодаря научному методу. А это было бы совсем трагично.

Один из уроков, который ученый усваивает на раннем этапе, заключается в том, что всякий раз, когда кто-то не понимает идею, это обычно связано с тем, что человек не приложил достаточно времени и усилий для ее изучения. Я физик и поэтому чувствую себя уверенно, говоря о природе материи, пространства, времени, а также о силах и энергиях, удерживающих Вселенную на фундаментальном уровне. Но я мало разбираюсь в психологии, геологии или генетике; я так же невежествен в этих областях науки (и других), как и все остальные. Однако это не означает, что при наличии целеустремленности и достаточного количества времени я не смог бы в конечном итоге стать в них экспертом. Это не высокомерие, потому что под «достаточным количеством времени» я подразумеваю годы, возможно даже десятилетия учебы, а не часы или дни. Тем не менее я все же могу вести интересную и информативную беседу с экспертами в этих областях, при условии, что они не углубляются в технические детали, и уделяю им все свое внимание. Это то, чем я занимаюсь последние десять лет: я веду программу на BBC Radio 4 – The Life Scientific, в которой обсуждаю широкий спектр научных тем с лидерами в своих областях. Мне не обязательно самому быть экспертом, достаточно быть вполне заинтересованным и любознательным; ни то ни другое не требует научной подготовки. Это, как правило, верно и в других сферах жизни.

Я не утверждаю, что каждый из нас должен выучиться на эпидемиолога или вирусолога, чтобы защитить себя во время пандемии. Никто – даже самый талантливый физик или инженер – не понимает всех технологий, задействованных, скажем, в современном смартфоне; и ни одному человеку это не требуется, чтобы иметь возможность в полной мере им пользоваться. Умение пользоваться приложениями в телефоне не требует глубокого понимания того, как работают все электронные компоненты внутри него. Однако в жизни бывают и другие ситуации, когда полезно иметь нечто большее, чем поверхностное представление о предмете, поскольку это помогает принимать важные решения. Так, понимание разницы между бактериальными и вирусными инфекциями помогает осознать тот факт, что только первые можно лечить антибиотиками, в то время как избежать последних помогают вакцины.

Теперь, пожалуй, я должен привести пример сложной идеи в науке, которая, как вам может показаться, находится за пределами вашей способности ее понять. Пожалуйста, сделайте одолжение и прочтите следующие несколько страниц. Если вы сможете следить за моей мыслью, то это целиком ваша заслуга, а не следствие моего умения объяснять, поскольку гораздо легче объяснить то, что хорошо знаешь, чем понять новую и трудную идею.

Рассмотрим следующую головоломку. Если бы вы могли лететь со скоростью света, держа перед лицом зеркало, то увидели бы вы свое отражение? В конце концов, чтобы увидеть свое отражение в зеркале, нужно, чтобы свет покинул ваше лицо, достиг зеркала перед вами, а затем отразился обратно в ваши глаза. Поскольку мы точно знаем, что ничто, согласно законам физики, не может двигаться быстрее скорости света (вспомните печально известную историю с нейтрино), то, если вы движетесь с той же скоростью, что и свет, то как он может удалиться от вашего лица и достичь зеркала, которое удаляется от света с той же скоростью? Разве не верно, что вы не смогли бы увидеть свое отражение, словно мифический вампир? Если вы так подумали, то ошиблись. Почему? Давайте вместе разгадаем эту головоломку.

Представьте, что вы находитесь в поезде, и другой пассажир проходит мимо вашего кресла в направлении движения поезда. Поскольку вы оба движетесь вместе с поездом, то он проходит мимо вас в том же темпе, в каком шел бы, если бы поезд стоял на месте. Однако в этот самый момент поезд проходит мимо станции без остановки, и кто-то на платформе также видит пассажира, идущего через вагон. Для него пассажир движется мимо со скоростью, представляющей собой сочетание скорости его ходьбы и гораздо более высокой скорости самого поезда. Итак, вопрос заключается в следующем: насколько быстро на самом деле движется пассажир – в темпе ходьбы, который вы могли бы измерить, сидя в поезде, или с этой скоростью плюс скорость поезда, измеренная внешним наблюдателем? Если вы думаете, что скорость ходьбы пассажира, измеренная человеком на платформе, является его истинной скоростью, то подумайте о том факте, что поезд мчится по рельсам на Земле, которая вращается вокруг своей оси, а также движется по своей орбите вокруг Солнца. Может быть, для кого-то, парящего в космосе, поезд выглядит неподвижным, в то время как Земля движется под ним. Ответ на вопрос о том, с какой скоростью на самом деле движется пассажир, заключается в том, что вы в поезде и наблюдатель на платформе оба правы в своих собственных системах отсчета, поскольку не существует единого истинного значения скорости идущего пассажира. Всякое движение относительно. Эта идея лежит в основе метко названной теории относительности.

Теперь давайте обратимся к природе скорости света. В школе нас учат, что свет – это разновидность волны, а волнам нужно что-то, через что они проходят, некий «материал», который «колышется» или вибрирует. Например, звуковым волнам для распространения по воздуху необходим воздух, потому что звук есть не что иное, как колебания самих молекул воздуха. Вот почему в космическом вакууме нет звука. Тогда можно предположить, что и световым волнам необходимо что-то для распространения, и ученые девятнадцатого века задались целью выяснить, что же это может быть. Ведь в отличие от звуковых волн свет достигает нас от далеких звезд, путешествуя через космический вакуум. Поэтому предполагалось, что должна существовать невидимая среда, которую называли эфиром, заполняющая все пространство и несущая через себя световые волны. Ученые разработали знаменитый эксперимент, чтобы проверить ее существование, но не обнаружили никаких подтверждений. Эйнштейн показал, что свет всегда движется в пространстве с одинаковой скоростью, независимо от того, насколько быстро мы сами движемся, когда измеряем его. Возвращаясь к нашему примеру с поездом, это похоже на то, как если бы вы (в поезде) и наблюдатель на платформе оба измеряли скорость человека, идущего по поезду, и она оказалась бы одинаковой. Как такое возможно? Это звучит безумно, но именно так ведет себя свет.

Перейдем к следующему этапу. Представьте себе двух астронавтов на борту космических кораблей, приближающихся друг к другу на высокой скорости в пустом пространстве. Поскольку всякое движение относительно, астронавты не могут определить, движется ли каждый из них по отдельности и с какой именно скоростью, а лишь видят, что их корабли сближаются. Один из астронавтов направляет луч света в сторону другого и измеряет скорость света, когда он покидает его. (Если мы сравним это с нашим примером с поездом, то скорость светового луча подобна скорости человека, идущего по движущемуся поезду.) Поскольку этот астронавт может вполне обоснованно утверждать, что он неподвижен, тогда как другой корабль совершает все движения, он должен видеть, как свет удаляется от него со скоростью миллиард километров в час (такова измеренная скорость света, которую мы теперь очень хорошо знаем). В то же время другой астронавт также может обоснованно утверждать, что он неподвижен (с его точки зрения движется именно другой корабль), и он тоже измеряет скорость достигающего его света как один миллиард километров в час – не больше и не меньше. Таким образом, оба получают одинаковую измеренную скорость света, даже хотя они явно движутся относительно друг друга!

Как бы невероятно это ни звучало, у нас, по крайней мере, есть ответ на загадку, которую я задал ранее. Пролетая сквозь пространство со скоростью света с зеркалом перед лицом, вы действительно увидите свое отражение, потому что, независимо от вашей скорости, свет все равно покинет ваше лицо со скоростью миллиард километров в час, ударится о зеркало и отразится обратно в ваши глаза, точно так же, как если бы вы вообще не двигались. Скорость света в вакууме является фундаментальной константой природы; она имеет одно и то же значение независимо от того, с какой скоростью движется наблюдатель. Это одна из глубочайших идей в науке, и потребовался гений Альберта Эйнштейна, чтобы понять это.

Детальное следование аргументам Эйнштейна потребовало бы более подробных объяснений, чем нам нужно здесь и сейчас, но их сможет понять любой, кто готов потратить время и силы^[16]. Все мы способны воспринимать более сложные идеи, чем можем себе представить поначалу. Некоторые идеи и концепции требуют времени и усилий, чтобы их усвоить, и это нормально. Даже если мы не все такие умные, как Эйнштейн, даже если у нас не так много знаний по физике и математике, при непредвзятом подходе и некоторых усилиях мы все равно можем получить представление о некоторых концепциях, лежащих в основе его идей и уравнений.

Нам всем не обязательно быть Эйнштейнами или даже физиками, чтобы оценить поведение света или понять некую глубокую мысль о природе пространства и времени, как нам не нужно изучать вакцинологию, чтобы понять, что от гриппа нас защитит прививка. Мы можем встать на плечи гигантов, опереться на таланты и знания других людей, потративших годы, чтобы приобрести опыт и затем поделиться им с остальными. Таким образом, даже если мы сталкиваемся с чем-то изначально непонятным, мы все равно можем приложить усилия и потратить некоторое время на то, чтобы попытаться. Иногда это делается только для того, чтобы расширить кругозор; иногда это поможет принять решение, способное принести пользу в повседневной жизни. В любом случае это нас обогащает.

Конечно, одна из особенностей современной жизни, в основном благодаря интернету, заключается в том, что всем нам приходится постоянно выбирать, на что обратить внимание – на что потратить время, даже если это всего лишь несколько минут. Многие из нас сегодня имеют мгновенный доступ к гораздо большему количеству информации, чем можно обработать, а значит, наш средний период концентрации внимания сокращается. Чем больше «всякой всячины» нам нужно обдумывать, тем меньше времени мы можем посвятить каждой конкретной вещи. Люди охотно обвиняют интернет в снижении концентрации внимания, но, хотя социальные сети безусловно играют в этом свою роль, виноват не только интернет. Эту тенденцию можно проследить с тех пор, как в начале прошлого века мир впервые начал строить коммуникационные системы и технологии дали нам доступ к постоянно растущему объему информации.

Сегодня мы имеем дело с круглосуточными экстренными новостями и экспоненциальным ростом объема производимой и потребляемой информации. Поскольку количество различных вопросов, формирующих наш коллективный публичный дискурс, продолжает увеличиваться, количество времени и внимания, которые мы можем уделить каждому из них, неизбежно сокращается. Дело не в том, что наша общая вовлеченность во всю эту информацию становится меньше, а, скорее, в том, что по мере того, как информация, конкурирующая за наше внимание, уплотняется, наше внимание распределяется более тонко, в результате чего общественные дебаты становятся все более фрагментированными и поверхностными. Чем быстрее мы переключаемся с одной темы на другую, тем быстрее теряем интерес к предыдущей. Затем мы обнаруживаем, что все чаще занимаемся только теми предметами, которые нас интересуют, и поэтому становимся менее широко информированными – и потенциально менее уверенными в оценке информации за пределами наиболее хорошо знакомых нам сфер.

Я не призываю всех уделять больше времени и внимания каждой теме, с которой мы сталкиваемся, независимо от того, получаем ли мы информацию от членов семьи, друзей или коллег по работе или из книг и журналов, традиционных СМИ, интернет-сайтов или социальных сетей, поскольку это было бы невозможно. Но мы должны научиться различать, что важно, полезно и интересно, что заслуживает нашего внимания и времени, а что нет. Как отметил Фейнман, отвечая на просьбу журналиста кратко изложить суть его работы, отмеченной Нобелевской премией, темы, на обдумывание которых мы тратим больше времени, неизбежно потребуют определенного уровня вовлеченности. В науке мы знаем, что для истинного понимания предмета требуются время и силы. Награда заключается в том, что концепции, которые поначалу могут казаться непостигаемыми, становятся понятными, однозначными, иногда даже простыми. В худшем случае мы признаём, что они действительно сложны – не потому, что мы не в состоянии тщательно их обдумать и разобраться в них, а потому, что они в самом деле являются сложными.

Итак, каков «сухой остато́к», актуальный для нас в повседневной жизни? Нужна ли вам докторская степень в области климатологии, чтобы знать, что переработка мусора лучше для планеты, чем его выбрасывание в океан? Конечно же нет. Но если вы потратите некоторое время на то, чтобы немного углубиться в тему и взвесить доказательства, плюсы и минусы проблемы, прежде чем принять решение, это может помочь вам принимать лучшие решения в долгосрочной перспективе.

Большинство вещей в жизни трудно начинать. Но если вы готовы попробовать, то сможете справиться с гораздо бо́льшим, чем вы себе представляете.

5. Не ставьте мнение превыше фактов

Несколько недель назад я вызвал сантехника, чтобы починить котел, который периодически отключался. Я сообщил ему, что видел сообщение об ошибке на дисплее котла – F61. Он ответил, что такое сообщение ему знакомо и что печатная плата, вероятно, нуждается в замене. Он заверил меня, что это решит проблему, поскольку он имел дело с сотнями котлов с одной и той же проблемой, и его решение всегда устраняло ее. Я положился на его мнение и не напрасно: котел теперь работает исправно. Я бы ни за что не догадался, как починить котел самостоятельно, но доверяю сантехнику, потому что он эксперт. Я также доверяю дантисту, врачу и пилоту самолета, на борту которого нахожусь.

Но как мы определяем, кому или чему можно доверять? Я считаю, что нам следует разобраться в этом, потому что, когда мы ежедневно сталкиваемся с информацией, нам нужно решать, что является обоснованным и оправданным (например, подкрепленным фактами и надежными доказательствами), а что – простым мнением. Это становится все более важным, когда множество решений, принимаемых каждый день, как индивидуально, так и коллективно глобальным сообществом, должны основываться на критическом анализе и заслуживающих доверия доказательствах.

В наше время очень многие люди считают себя экспертами, имеющими право якобы авторитетно высказываться на самые разные темы, часто основываясь не более чем на преувеличенном чувстве собственной мудрости. Причина этого кажется мне очевидной: легкий доступ к интернету демократизировал информацию до такой степени, что некоторые считают себя вправе не только придерживаться невежественных или сомнительных взглядов, но и навязывать их другим с уверенностью, которая когда-то была прерогативой проповедников и политиков. Конечно, это не обязательно означает, что они ошибаются. Итак, как мы можем быть уверены, что словам, которые мы слышим или читаем, можно верить? Как нам отделить факты, опирающиеся на фактические данные, от невежественного мнения?

При всей своей трагичности для многих миллионов людей по всему миру пандемия коронавируса лучше любого другого события в новейшей истории показала, как важно прислушиваться к научным советам, основанным на надежных фактических данных. Однако нам нужно знать, что представляют собой заслуживающие доверия доказательства, а это не так просто, как можно подумать.

Некоторые сказали бы, что они умеют отличить надежные доказательства от сомнительных. Однако этого недостаточно. Будучи людьми, мы иногда видим только то, что хотим видеть, или то, что ожидаем увидеть. В таком случае возникает предвзятость подтверждения (см. следующую главу), и в итоге мы доверяем даже самым ненадежным доказательствам, пока они подтверждают наше ранее сложившееся мнение. Нет, убедительные доказательства должны быть объективными, непредвзятыми и основываться на прочном и надежном фундаменте. Они должны исходить из надежного источника или источников и не содержать несоответствий и альтернативных интерпретаций. Если вы когда-либо были присяжным и вас просили принять решение по судебному делу, то вам приходилось мыслить критически, объективно и, насколько это возможно, непредвзято. Короче говоря, научно.

Одно из многих определений понятия «наука» состоит в том, что это процесс формулирования значимых утверждений, истинность которых проверяется только с помощью данных наблюдений. И как способ провести различие между научными знаниями и другими системами убеждений, например религией, политическими идеологиями, суевериями или даже субъективными моральными кодексами, которые не требуют подтверждающих доказательств или проверки наблюдениями, это определение можно считать хорошим началом. Однако его слабость заключается в том, что оно не говорит нам, сколько доказательств необходимо и какого качества они должны быть. Это называется проблемой индукции.

Конечно, чем больше доказательств мы можем собрать, тем более надежными становятся наши знания, так кто же вправе решать, какие доказательства надежны, а какие нет? И как нам определить, достаточно ли у нас доказательств, чтобы с уверенностью считать что-то истиной? Что ж, это зависит от того, для чего мы хотим использовать эти доказательства, и от потенциальных последствий неправильного решения, основанного на их использовании. Даже небольшого количества доказательств, свидетельствующих о вредном побочном эффекте нового лекарства, должно быть достаточно, чтобы немедленно прекратить его применение до тех пор, пока вопрос не будет лучше понят, а вот чтобы убедиться в существовании новой субатомной частицы, нужно требовать большого количества доказательств^[17].

С проблемой индукции связан так называемый принцип предосторожности. В сущности, он дает ответ на вопрос, что делать, если доказательства скудны или неполны? В таком случае мы должны соотнести последствия доверия к доказательствам и возможных решений на их основе с последствиями бездействия. Как утверждают многие «климатические скептики», ученые не могут быть уверены в том, что антропогенное изменение климата («антропогенное» означает «результат человеческой деятельности») имеет место. Это правда: они не могут быть уверены, потому что в науке нет ничего определенного на 100 % (хотя, как я уже говорил, это не означает, что не существует установленных фактов о мире). Однако есть неопровержимые доказательства, указывающие на то, что человечество несет ответственность за то, что климат Земли столь быстро меняется в последние несколько десятилетий; а ошибка, ведущая к перестраховке, в любом случае предпочтительнее, чем игнорирование доказательств и пассивность. Представьте, что врач говорит вам, что вам осталось жить всего несколько лет, если вы не измените свой образ жизни – например, не откажетесь от алкоголя и курения. Он говорит вам, что, хотя нет гарантии, что изменение образа жизни приведет к желаемому результату, он тем не менее на 97 % уверен в своей правоте^[18]. Ответили бы вы так: «Ну, док, если вы не вполне уверены, тогда есть шанс, что вы ошибаетесь, поэтому я буду и дальше делать то, что делаю, поскольку мне это нравится»? Скорее всего, даже если бы врач заявил, что он уверен лишь на 50 %, вы, вероятно, все равно попытались бы прислушаться к его совету, не так ли? Может, и нет. Возможно, вам было бы слишком трудно изменить свой образ жизни, или, может быть, вы бы решили рискнуть.

Однако, говоря о принципе предосторожности, следует сделать ряд оговорок. Когда политикам приходится принимать важные решения, влияющие на все общество, научные данные, какими бы убедительными они ни были, могут оказаться не единственным соображением. Мы видели это во время пандемии, когда ужесточение ограничений для замедления распространения вируса происходило ценой ущерба экономике, потери средств к существованию и воздействия на психическое здоровье и благополучие многих уязвимых людей. Иногда, несмотря на убедительные научные доказательства в поддержку того или иного курса действий, их следует рассматривать как часть более широкой и сложной проблемы – и, конечно, у всех нас как отдельных граждан бывают разные обстоятельства, которые также необходимо учитывать.

Другая проблема заключается в том, что это требование к подтверждающим доказательствам может внести путаницу, когда мы слышим, как ученый говорит, что он «верит» в истинность чего-то. Научная «вера» не имеет того значения, в котором это слово более неформально используется в повседневном языке; оно не основывается или, по крайней мере, не должно основываться на идеологии, принятии желаемого за действительное или слепой вере, а, скорее, на проверенных научных идеях, наблюдениях и прошлом опыте, накопленном за прошедшее время. Когда я говорю, что «верю» в истинность дарвиновской теории эволюции, я исхожу из множества доступных доказательств, подтверждающих эволюцию (и отсутствия достоверных научных доказательств, которые могли бы ее опровергнуть). Хотя я сам не учился на биолога-эволюциониста, я доверяю опыту и знаниям тех, кто имеет такую квалификацию, и считаю, что способен отличить убедительные доказательства, основанные на большом количестве добросовестных научных исследований, от простого мнения, основанного на слепой вере, предрассудках или слухах.