Текст книги "За руку с ветром"

Автор книги: Джейн Анна

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 39 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Я вновь молча погладила ее – теперь уже по волосам. Мне самой хотелось рыдать и кричать при этом, но я понимала, что, если я начну это делать, мы вдвоем захлебнемся в слезах, и мама вызовет нам бригаду «Скорой помощи».

А Ольга все никак не могла остановиться – видимо, ей нужно было выговориться, выпустить в форме слов свою боль из себя. Она, глотая новые слезы, все говорила и говорила:

– Я не могла поверить, что ее больше нет. Когда мы вернулись из Галаза, я настолько забылась, что первым дело, забежав домой, закричала: «Инна, ты где, у нас такое произошло!» И только потом до меня дошло. Мать услышала и заперлась в своей комнате, наверное, плакала. Я тоже. Первые дни я все время так забывалась. То несла в ее комнату по привычке чай или конфеты, то покупала ей что-нибудь, то спрашивала: «Инн, можно я надену твою футболку». Первый год после смерти Инки я просто не могла ничего делать, и мать отвезла меня за границу, чтобы я там полечила нервы. Я пыталась быть такой же, как сестра. Очень. Правда, мое истинное «я» – а оно стервозно и эгоистично, прорывалось время от времени, и я зависала в клубах и на вечеринках. Откровенно одевалась, глотала экстази или пила алкоголь, отрывалась в компании с альфа-самцом, становилась грубой и наглой девкой. Я не понимала и до сих пор не понимаю, что со мной происходит. Только после того, как я познакомилась с Димой, я стала многое осознавать, Маша, – она судорожно вздохнула, сдерживая рвущийся наружу всхлип. И она зашептала дальше: – А он как раз увидел меня в «неправильном» образе. Повел себя, как рыцарь. Довез до дома, не приставал, забыл мои ужасные слова. И потом вел себя так, словно ничего и не было. Он меня этим всем поразил. И я стала к нему тянуться, потому что он теплый, очень теплый, умеющий согреть. Правда, Дима сказал, что не может встречаться со мной потому, что любит другую девушку. Я не знала даже, что это ты. И сказала: «Тогда, может быть, мы будем встречаться тайно? Просто постель и ничего больше». И… уломала его. Это так глупо, когда ты радуешься всем подачкам внимания любимого человека.

– Я знаю. – Вдруг вспомнился мне Никита. Я радовалась даже просто тому факту, что видела его вдалеке. – Я знаю, Оля. Но я всегда думала, что ты очень гордая. И такие отношения не для гордых людей. Я бы так не смогла, – призналась я, закусывая губу.

– Гордой… Гордость? Что значит гордость? – усмехнулась она, вытирая новую дорожку слез, а я делала вид, что не замечаю этого. – Ты знаешь, какой я гордой была раньше? Какой высокомерной, заносчивой? Меня не зря многие называли просто сукой. И они были правы. А потом… Иногда мне кажется, что жизнь постоянно чему-то учит меня. Словно я когда-то что-то неправильно совершила, а теперь расплачиваюсь за это. Когда умерла Инка, во мне что-то сломалось. Осталась только гордость. А когда я встретила Диму, ушла и гордость. Почему гордость – это так модно? Почему путают гордость с самоуважением? Если бы прежняя Оля услышала это, она не поверила своим ушам, – со смешком добавила девушка.

– А ты пробовала стать самой собою? – спросила я.

– А я и не хотела. Мама пыталась как-то отправить меня к психологу, но я наотрез отказывалась от него. И Денис отказывался от любой помощи, хотя Лера – ты ведь знаешь его мать? – за него переживала жутко. Внешне он смог оправиться и вновь стать самим собой уже к началу учебного года, но я точно знаю, что это было и остается всего лишь маской. Ему пришлось сделать это. Чтобы выглядеть хорошо в глазах семьи, не беспокоить мать, не волновать отца, деда и всех своих друзей – он всегда о нас заботился. – Ее голос почти перестал дрожать. – То, что ты пробудила в нем какие-то чувства, – это чудо. Поэтому, пожалуйста, Маша, не оставляй его, ладно?

Я несмело кивнула, чувствуя, что она постепенно успокаивается. У людей столько всего произошло, а я волновалась о собственном благополучии и о своей взаимной любви, проклятая эгоистка. И еще так трусливо отказалась от любимого человека. Или это не трусость, а гордость? Или гордость – это и есть трусость?

– Инки больше нет, – продолжала Князева, – хотя она иногда мне сниться в своем красивом платье около какого-то озера. Мы разговариваем, смеемся даже. Мне снится, что мы то сестры, то братья, – грустно улыбнулась Оля, делясь со мной самым сокровенным, – я не видела этого, а чувствовала. И она говорит, что нужно жить дальше. И ты живи дальше. Не верю, что это говорю я, – она вдруг коротко рассмеялась. – И все-таки рядом с тобой и правда тепло – ты горячая такая, как огонь. А мы с Дэном все время мерзнем. И Димка горячий… Очень.

– Оля, – позвала я ее по имени. – Знаешь, ты должна быть собой. Быть собой – порой настоящее испытание.

– Это страшно.

– Ты должна перебороть этот страх, – уверенно сказала я. – Иначе все будет не так.

– Что мне нравится в тебе, так это то, что ты всегда остаешься собой. Сначала раздражало, теперь я за это тебя уважаю.

Я только улыбнулась. Кажется, Ольга пришла в себя.

– Что ж, я пойду. Спасибо, Маша.

– За что? Это я должна благодарить тебя. За то, что все рассказала. И еще… Прости, что так вышло из-за Димки. Он мне хороший друг и не больше, – сказала я на прощание Оле очень смущенно. Все как-то так глупо… – Тот поцелуй… Да, он был, но именно он расставил все точки над i. Я люблю Димку – как друга. И я хочу, чтобы он был счастлив. Кто, если не он, заслуживает этого? Мне кажется, вы друг другу подходите.

Оля отошла на пару шагов от меня, кивнула серьезно, словно принимая к сведению, и не произнесла больше ни слова – только негромкое «пока», когда уходила из квартиры, и неожиданное «береги себя», когда стала спускаться по лестнице. Я, молча проводив ее, заперла дверь. Наверное, мне стоило сказать, чтобы они обо всем рассказали Никите, но я подумала почему-то, что не имею права даже на советы – это только их дело, Олино и Димкино.

Но ее взгляд меня радовал: он перестал быть каким-то безнадежным и чужим, взглядом «правильной девочки», в котором нет-нет, но проглядывало что-то неуловимо хищное, и в нем пока еще очень слабо, но зажглись две звезды, излучающие такой же свет, как и искры глаз Димки. Только у него свет был импульсивным, резковатым, а у нее – мягким и женственно-приглушенным. Если Димка разглядит в Ольге Князевой что-то большее, чем просто девушку на ночь, то они и вправду будут отличной парой.

– Маша, это твоя новая подруга приходила? – спросила мама, выглядывая из своей комнаты. Там она живо обсуждала по телефону что-то «свадебное» с тетей Линой – мамой Насти.

– Ну-у-у, может быть, когда-нибудь мы и станем подругами, – туманно отозвалась я.

– Что-что? – не расслышала она.

– Да, подруга, – громко отозвалась я. – Мам, мне сейчас уйти надо срочно!

– Куда это еще? – неожиданно появился в прихожей братец – он по случаю собственной свадьбы и приближающегося медового месяца пошел в отпуск. Сначала я думала, что он, как и Настя, вчера он устроил себе мальчишник – по крайней мере, его не было ночью дома, а утром он пришел не выспавшийся, злобный и голодный, но, правда, трезвый как стекло. Однако на самом деле он был занят на работе.

– Надо мне! – не желала я посвящать во все старшего брата.

– Куда тебе все время надо? – рассердился он.

– Куда надо, туда надо, громила.

– Никуда ты не поедешь, – заявил Федька.

– И почему? – уперла я руки в боки.

– Тебе одной нельзя, – вдруг заявил он и, поняв, что что-то не то ляпнул, добавил шутливо, – ты людей распугиваешь.

Я только головой покачала и быстрым шагом направилась в свою комнату одеваться. В мозгах засела только одна-единственная тревожная противная мысль – найти Дэна и сказать ему «прости». И эта мысль громко тикала, как бомба замедленного действия, грозя в самом ближайшем будущем взорваться и убить идиотку Чипа.

Най-ти, най-ти, най-ти… Вот что слышала я в этом тиканье.

А вдруг… Вдруг он не простит меня из-за этого внезапного поцелуя с Димкой и из-за того, что я оскорбила Дениса своим никчемным поведением?

Нельзя было так вести себя. Нужно было утихомирить свою гордость и сначала во всем разобраться.

Я собралась буквально за пару минут. В результате брат почему-то не возжелал отпускать меня никуда одну, словно мне было три года, и повез меня к дому Смерчинских на своей машине. Мне хотелось, чтобы мой Дэн или хотя бы его родители были дома. Очень. Очень-очень.

Ну, пожалуйста! Я очень прошу, Господи!

* * *

Ольга вышла из дома Маши на хмурую, затянутую неказистыми серыми тучами улицу в совершенно смешанных чувствах. И зачем она только выложила этой шумной, вечно то улыбающейся, то смеющейся Бурундуковой все на свете, да еще и не сдержала слез, хотя так крепко запечатала их где-то глубоко еще давным-давно? Правда, стало внезапно легче, как будто бы она, Оля, общалась не с одногруппницей, которая никогда не вызывала у нее особой любви, а с самой настоящей феей, мягкой, понимающей и забравшей у нее едва ли не добрую половину боли.

Раньше так умела делать только Инка – оттягивать на себя чувства, но ее не было рядом с Олей уже четыре года.

Ольга Князева никогда не думала, что будет благодарна, пусть даже в глубине души, той, которая отобрала сердце ее любимого человека. Впрочем, раньше она и не думала, что сможет влюбиться, что сможет сломить свою гордость и не защищаться, а защищать. Если сначала Оля, узнавшая, что чувства Димы отданы другой, ненавидела соперницу – страстно, яростно, самозабвенно, но – недолго. Рядом с Чащиным ее негативные чувства стирались, а хорошие, наоборот, становились ярче и проявлялись все четче. Поэтому вскоре девушка стала не ненавидеть, она стала бояться той, кого любил Димка. А потом, когда волею случая Ольга узнала про Машу, она свыклась с тем, что в жизни этого парня она – не главная, и ее место в ее сердце совсем небольшое. Она приняла, как должное, тот факт, что Мария Бурундукова, девчонка-заводила с громким голосом и вечным кедами и рюкзаком за спиной, – выбор Димы.

Однако принять – не значит сдаться, и Ольга не сдавалась. Она упорно не желала отказываться от любимого человека и боролась за каждый миллиметр его внимания. Медленно, осторожно, шаг за шагом она добивалась своего. И каждая маленькая победа для нее была сродни большому празднику. Первая прогулка вместе, когда они шли под руку по незнакомой части города, чтобы их никто не увидел, хотя тогда ей пришлось схитрить – сделать вид, что она подвернула ногу. Первый поцелуй – детский, печальный, озаренный холодным еще солнцем, проникающим в теплую Димкину комнату, в которой они вместе готовились к контрольной. Второй – внезапный, откровенный, голодный и дерзкий. Тогда Ольга, не выдержав внезапно нахлынувшего желания быть вместе с этим человеком, утянула Диму за руку в темную пустую аудиторию, пока одногруппники не видели, а после буквально впилась в его губы, с трудом контролируя себя и разрешая его горячим, как и всегда, рукам касаться ее прохладной кожи там, где ему вздумается. Для Чащина это тогда тоже было как наваждение, но он все же пришел в себя, услышав неподалеку смех ребят из группы, и, поцеловав Ольгу в лоб и шепнув ей: «Не надо», спешно вышел из аудитории, на ходу застегивая трикотажный пуловер.

Однажды ей все же удалось стащить его. И в ту ночь – девушка была уверена! – Дима не вспоминал свою детскую платоническую влюбленность, оставаясь только ее.

А Маша Бурундукова пугала все меньше, хотя и изрядно раздражала. Может быть, в ней было то, чего как раз не хватало самой Ольге? Она много думала об этом, но, даже попытавшись копировать ее манеру поведения, не сразу поняла, чего именно.

Теплоты. Обычной человеческой душевной теплоты. Той, с которой сегодня она обнимала ее, Олю, в своей комнате. Князева вдруг четко поняла, почему Дэн остановил свое внимание на этой девчонке, хотя изначально рассматривал ее лишь в качестве друга-соратника.

К тому же Бурундукова оказалась не такой уж и дурой – мигом просекла, что виновата перед Денисом, и бросилась его искать. Ольга и правда понятия не имела, где сейчас находится Смерчинский. И никто из друзей не знал этого, и даже отец – номер его мобильного был у Князевой. Светловолосая девушка не понимала, куда вдруг подевался не переносящий одиночества Денис и что с ним сейчас. Последним его видел все тот же Игорь. После трагического происшествия на арендованной им яхте Игорь стал относиться к девушке неоднозначно – так, словно был ей должен, поэтому хоть они и общались редко, но молодой человек был по отношению к Оле очень щедр. В том числе он охотно делился и информацией.

По телефону Игорь сказал Ольге, что со Смерчем он общался как раз в тот день, когда тот засек свою Марью в компании с Димой.

– Он увидел, как эти двое целуются, и рассердился. Мы уехали оттуда. Ох, и злой он был. Черт возьми, Олька, давно я не видел его таким! Дэнка ничего не бил и не ругался, но выглядел, как маньяк – сам себя так цапнул, что кровь по руке потекла. Придурок! Потом вроде бы взял себя в руки и попросил отвезти до хаты. В больницу Дэнв возвращаться не захотел. Я довез его, передал из рук в руки явно офигевшим предкам и торчавшему там старику Юрьичу, – Игорь весьма фривольно назвал степенного и величественного Даниила Юрьевича по отчеству. – И все, больше не видел. Правда, звонил ему несколько раз, отчитывался, как там и что с безопасностью его девчонки, и спрашивал, что с ним, а он говорил, что все в порядке, он отдыхает дома. И ничьих рож видеть не желает. А, Ольк, он еще заявил, что вскоре кое-что сделает, что нужно было сделать давно, а что – не признался. Он у нас не суицидник случаем? – понизил парень голос. – У него башню сорвало окончательно.

– Не думаю, – отозвалась Оля.

Игорь намекнул на то, что с ранением Смерча связан Ник, брат Андрея Марта, и, поскольку был в курсе всех событий, посоветовал девушке держаться от своего «друга» подальше.

– Может, и тебе охрана нужна? – предложил Игорь. Его сложно было назвать добрым и отзывчивым человеком, но ощущение того, что он чем-то провинился перед Олей, заставляло его ей помогать.

– Нет, не нужна, – ответила девушка сухо, и на этом их разговор закончился.

Ольга не сказала Марье: Денис не признавался в случившемся с ним, а выдумал поездку в Галаз, поскольку и он, и ее отец желали оградить девушку от лишней информации.

Евгений Борисович не хотел, чтобы Маша знала о том, что едва уже не попала в лапы серьезных ребят из группировки Пристанских, что по приказу Марта они могли похитить ее в любой момент, дабы надавить на отца-мента. Как и любой отец, он хотел, чтобы дочь не беспокоилась ни о чем, живя в счастливом детском неведении. А еще он не хотел, чтобы необдуманными действиями Маша случайно не сорвала операцию по захвату бандитов. Впрочем, в курсе этого Ольга уже не была.

А Бурундукова навыдумывала себе непонятно что! Да и Денис хорош! Куда он подевался? Неужели и впрямь заперся в доме? Это так на него не похоже… И что он там решил сделать? О плохом Оля старалась не думать. Ведь не настолько он слаб, чтобы наложить на себя руки? Хотя, если после того, как Дэн увидел свою сумасшедшую любимую, целующуюся с другим, в нем могла и лопнуть последняя струна, держащая его тут. Вдруг Смерч и правда может сделать что-то страшное?

«Нет, он слишком любит жизнь, – сама себя оборвала девушка, – идиотка, о чем ты думаешь?»

Он не расстался с этим миром после всего, что с ним было, так неужели его подкосит какой-то простой поцелуй и дурацкая эсэмэска? Она ведь не думает о подобном, а ведь Димку любит не меньше, чем Денис свою Машу! Хотя и ей больно слышать об этом – внутри.

Честно говоря, Оля и сама когда-то думала о том, что ей не особо нравится оставаться тут, когда сестра – там, за гранью. Но ей хватило лишь несколько строк из личного дневника Инны, чтобы раз и навсегда выкинуть эту мысль из головы. Если само случится – то, пожалуйста, она открыта любым объятиям, даже объятиям смерти. А чтобы сама… Нет.

Ну а после знакомства с Димкой и эта мысль исчезла.

Вспомнив о сестре, шагающая вперед Ольга почувствовала, как в левой стороне груди сконцентрировался пульсирующий приятный поток теплой энергии. Он подарил странное умиротворение. «Нет смысла бороться с тем, что уже случилось», – словно говорил он. Можно бороться за любовь, за жизнь, но бороться за смерть…?

Маша спрашивала, как она это пережила? Она еще не пережила. И через десять лет не переживет. И через двадцать, и тридцать, и пятьдесят. В сердце навсегда останется сестра-близнец, и сколько бы времени ни прошло, она всегда будет юной, красивой и тепло улыбающейся, комкающей в кулаках края подола лазурного воздушного платья, сотканного из небес и морской глади.

«Она – это она, а ты – это ты. Сражайся за живое, не за мертвое».

Если бы Оля была менее рациональна и критична, она бы подумала, что кто-то прошептал ей их прямо в ухо, а так она списала все на игры разума, шелест листьев и шум мелкого дождя, из-за которого ее белоснежный короткий сарафан намок – вода оставляла на ткани светло-серые точки.

Взгляд погруженной в мысли Ольги привлекла небольшая, слегка облезлая бирюзовая вывеска, на которой аляповатыми желтыми буквами значилось: «Парикмахерская «Красавица». Чуть ниже виднелась табличка, этакий маркетинговый ход местного значения: «Новая прическа – новая жизнь».

Ольга остановилась, разглядывая вывески. Она думала не больше тридцати секунд, после решительно поднялась по короткой лестнице, распахнула двери и вошла в помещение под звон музыки ветров – дешевые металлические трубочки болтались прямо над выходом, радостно оповещая о приходе клиентов. Еще через минуту она уже сидела в кресле перед большим зеркалом – посетителей в парикмахерской не было.

– Что желаете? – спросила парикмахер – необъятная тетенька с добрыми и простыми глазами черничного цвета.

– Сделайте короткую стрижку, – сказала Оля.

– Насколько короткую?

– Под мальчика.

– Не жалко под мальчика-то? Вам бы, девушка, лучше волосы отрастить длинные, до пояса, – поцокала языком парикмахер, проводя пальцами по светлым волосам. О том, что совсем недавно у Ольги были длинные волосы, она, естественно, не знала.

– Уже были такие, стригите под мальчика. Чем короче, тем лучше.

– Да жалко же! – возмутилась тетенька. – Чего хорошую стрижку портить-то?

– Я тороплюсь, пожалуйста, сделайте то, что я сказала, – отозвалась отрывисто Оля.

– Хозяин – барин, – пожала плечами женщина. – Раз просите – сделаю.

И она действительно сделала все, как просила клиентка, – умело и быстро. Некогда длинные и женственные светло-русые волосы превратились в короткие мальчишеские.

– Случилось что? – вдруг спросила парикмахер, когда Оля уже рассчитывалась с ней.

– Нет.

– Да вижу я, что случилось, – не поверила та. – Ну, в общем-то ты правильно сделала, что обстриглась. Сестра у меня есть, она у нас от бабки дар переняла, дар будущее видеть может, так вот, она говорит, что вместе с остриженными волосами и плохое уходит.

– Да? – не слишком верила во все необъяснимо-мистическое Оля, поняв, кто автор рекламной вывески. Она разглядывала себя в зеркале, трогая пальцами волосы то на висках, то на затылке, и неожиданно дерзкая короткая мальчишеская прическа ей понравилась. Сейчас Князева перестала быть похожей на Бурундукову. И даже на Инну.

– Что тебя тревожит? – не отставала тетенька. – Парень? Поссорилась с ним? Или любовь несчастная? Или с деньгами туго? Слушай, а хочешь, я тебе того… погадаю, а? Чуть-чуть умею.

И она без спросу взяла руку удивленной Оли, повсматривалась в мелкие узоры на ладони, пожевала губами и выдала:

– Ох, как-то сейчас все печально у тебя в любви-то, да и не только в ней. Тебя как будто две, – черничные глаза прищурились. – А как будто бы и одна. Да уж. Не знаю, как это, только ты меня понимаешь, видать. Вон как у тебя пальцы дрогнули. Но это… ты крепись. Сильная же. Если выдержишь – все у тебя нормально будет. Вот сестра бы точно сказала, что да как, а я могу сказать только, что муж у тебя будет – не скоро, да, но будет. И дочка будет. И все у тебя будет. Главное – сейчас не сломаться. – Она выпустила руку девушки и широко улыбнулась ей: – Иди с Богом, девочка.

– Э-э-э, спасибо, – ответила Оля, подумав, что все-таки надо было идти в хороший салон, а не в местную дешевую парикмахерскую со странной женщиной, вдруг вздумавшей ей погадать. Однако в глубине души у Князевой стало как-то поспокойней, и она была даже благодарна парикмахерше за ее слова-утешения, пусть и глупые.

На улицу Ольга выходила с куда более свободной душой, словно, отдав волосы, отдала куда-то и свою тяжесть с плеч, и неправильное желание быть для родителей хорошей девочкой, такой, какой была Инна, и страдания из-за первой в ее жизни любви. Кажется, даже объем легких увеличился, и дышать стало свободнее. В детстве строгая мама не разрешала близняшкам подстригать волосы, а сейчас Оля подумала, что будь у нее дочка, она бы разрешала ей делать с прической все, что она только пожелает. Потому что это ее дело и ее жизнь.

Дождь кончился. Девушка шагала по мокрому, но быстросохнущему асфальту и, время от времени трогая короткий ежик на голове, смотрела по сторонам, как будто в первый раз попала на улицу, и все ей казалось странным, новым. Когда из-за нехотя уползающих туч выглянуло солнце, она села на лавочку, оставшуюся сухой из-за нависших над ней ветвей дерева, – чтобы позвонить матери и сказать, что она все же будет присутствовать на благотворительном балу, устраиваемом дедом Дениса. Мать очень хотела видеть там дочку, а Ольга никуда не желала идти.

Мать удивилась.

– Что с тобой? – спросила она. – Ты в последнее время странная.

Родители так часто говорили, что она странная, что Ольга промолчала.

– Ничего не случилось? – продолжала допытываться ее женщина.

– Ничего, – подтвердила дочь.

– Это все тот мальчик? – спросила Князева-старшая вдруг.

– Какой мальчик?

– С которым ты общаешься. Я видела вас однажды, – призналась мать девушки, и та мигом поняла, что родительница говорит не о Никите, а о Диме. Если бы она узрела, что ее драгоценная дочь общается с младшим братом Андрея Марта, то, скорее всего, сейчас Ольга находилась бы уже на другом континенте.

– И что? – спросила Оля, подумав про себя, что мать точно не одобрит такого парня, как ее Дима. Он ведь обычный. Как говорит мать? «Я предпочитаю штучные товары, а не массовое производство». Ей даже и объяснять не надо, что Дима – как раз таки не такой как все, единственный.

– Ничего. Я просто интересуюсь жизнью своей дочери. Может быть, ты познакомишь нас? Как его зовут?

– Мама, давай погорим об этом потом, – отозвалась девушка, глядя в небо, на кусок светло-голубого неба, который становился все больше и больше. А вот тучи медленно убирались восвояси.

– Хорошо, поговорим потом, – покорно отвечала мать, и они распрощались. Ольга откинулась на деревянную спинку, вдыхая свежий воздух.

На соседней лавочке весело болтали две взрослые девушки с колясками – красной и синей, в которых сидели два очаровательных карапуза, переговаривающихся между собою. Оля почему-то засмотрелась на детей, а они по очереди улыбнулись ей. Девочка из красной коляски даже потянула к ней ручки, что-то забавно угукнув. Ее мама тут же повернулась к Князевой и тоже улыбнулась.

– Какие они милые, – сказала Оля внезапно, потому что смутилась от того, что смотрит на чужих детей, а ее на этом поймали. Вообще она никогда не любила детей.

– Спасибо, – сказала девушка. И у них завязался небольшой разговор, довольно приятный и забавный. Попрощавшись с молодыми мамами и даже помахав детям, Ольга зашагала к остановке. Настроение у нее не улучшилось – если только чуть-чуть, а вот что-то пока едва заметное, но очень важное в мировоззрение стремительно менялось. Почему-то Князевой казалось, что этот день и эти странные чувства, что она испытывает сейчас, никогда не забудутся, хоть и кажутся маловажными и неяркими. И эта деревянная лавка, и это дерево над ней, и небо, и чувство умиротворения, разлившееся по телу после долгой усталости.

«Я тебя все равно люблю…» – внезапно, на ходу написала она Диме, с трудом сдержавшись, чтобы не позвонить ему – так хотелось услышать ставший неожиданно родным голос. С ним что-то случилось недавно – наверняка это было связано с его встречей с Марией, и Дима сказал, что в их странных отношениях нужно сделать перерыв, чтобы подумать и осмыслить то, что между ними двумя происходит. Ольга с тщательно запрятанной болью согласилась на это, хотя больше всего на свете боялась, что парень окончательно оттолкнет ее от себя.

«Оля, прости меня», – ответил ей Димка, увидев, что ему пришло сообщение, и даже обрадовавшись ему. Правда, он не отправил его, а внезапно стер, включил на мобильнике какую-то музыку и просто валялся на кровати, думая о том, что ему делать с Ольгой, Ником и самим собой.

* * *

К дому Дениса мы подъехали быстро, правда Федька долго не мог понять, что мне тут понадобилось. Он вообще тупил всю дорогу, потому что был счастливым до неприличия. Как оказалось, Настя уже увидела другое кольцо, позвонила и жутко наругалась, но, видимо, сердилась она как-то по-особенному, потому что братец был в превосходном настроении. А еще постоянно оглядывался и лыбился, что слегка раздражало.

К тому же, как я поняла из короткого телефонного разговора Федора с кем-то неизвестным, завтра должна была состояться финальная часть какой-то важной операции по захвату какой-то преступной группировки, и Федьку очень радовал еще и этот факт.

– Чего за операция-то? – спросила я. – Кого брать будете?

– Оперативная информация. Не разглашается, – невозмутимо отозвался брат.

– Небось самого главного бандита в городе? – нервно хихикнув, спросила я, с замиранием сердца глядя на приближающийся жилой массив, в котором находилась квартира Смерчинских.

– У самого главного депутатская неприкосновенность, – буркнул Федя.

Мы замолчали.

– Так зачем мы сюда? – спросил он, уже паркуясь. Красное удостоверение работника силовых структур пропускало Федьку всюду, даже за забор элитного дома, где жил человек, которого я могла назвать любимым. Раньше я думала, что называть кого-то любимым – стремно и смешно, а теперь это казалось мне совершенно правильным. Называть Дениса любимым – так же естественно, как называть маму мамой. Это ведь просто констатация факта.

– Это дом твоего бедняги Дениски, так? – уточнил брат.

– Так. Я его ищу, – отозвалась я, оглядывая уютный обустроенный двор, словно Смерч мог находиться там. Например, прятаться в детском домике, сидеть, взобравшись на турники, или притаиться под высокой детской горкой.

– Да я понял, что ты его ищешь. А он разве… не на отдыхе? – осторожно уточнил старший брат.

– Уже приехал, – не стала я ничего объяснять Феде. – И мне надо понять, дома ли он или нет. Там никто на звонки не отвечает. И его мобильный отключен.

– О как. Ну что ж, пошли, Машка, будешь искать его. – Не стал задавать вопросов старший брат, за что я была ему благодарна.

И через пару минут мы оказались в зеркальном лифте подъезда, где проживали Смерчинские. Красное удостоверение опять помогло попасть нам внутрь, минуя мрачных секьюрити.

– Ты иди к нему, а я буду ждать тебя на улице, в тачке, – сказал мне Федор, сопроводив едва ли не до квартиры Дэна. – Если у тебя с Дэном серьезный разговор состоится, я мешать не буду, – и он добавил таинственную фразу. – А с тобой здесь ничего случиться не должно.

Моя голова чисто механически кивнула. Брат вновь скрылся в лифте, а я дрожащим пальцем нажала на звонок. Меня, кажется, некоторое время изучали в видеодомофон, а потом дверь распахнула слегка удивленная Лера. Она была одета в очередное элегантное, на этот раз рубинового цвета платье с глубоким вырезом. Платиновые блестящие волосы были собраны в небрежный пучок, скрученный из косы, и, видимо, закреплены шпильками. Как ни странно, даже такая обычная прическа смотрелась на этой женщине очаровательно.

– Машенька? – удивленно сказала мама Дениса. Не то чтобы она в восторге прыгала от моего неожиданного визита, но, кажется, она была рада видеть меня. – А что ты тут делаешь? Как прошла мимо охраны внизу? И вообще… что-то случилось? Ты почему такая бледная? Милая, проходи. Проходи, не стесняйся. Я только что вернулась от косметолога – сегодня будет благотворительный бал у свекра, надо выглядеть на все сто, и я снова пока что одна дома. Олег на работе. Так что ты сейчас составишь мне компанию. Давай-давай, не стесняйся.

Одна дома? Одна дома… Значит, Дэна здесь нет? Вот же неудача!

– Лера, – не спешила я разуваться. – Лера, я ищу Дениса, где он? Я узнала, что он… его ранили. Как он? Где он? Он ведь не в больнице? Или…? – тут мне в голову пришло, что Дэну стало плохо из-за ранения, и он вновь оказался в клинике. Я тут же запаниковала еще сильнее. Лера тут же это заметила.

– Маша, – твердо сказала женщина. – Проходи, и мы с тобой поговорим. С ним все хорошо. Сын звонил мне недавно, не сообщил, где находится, но сказал, что с ним все в порядке. А еще сказал, что ему о многом нужно подумать, – голос ее дрогнул. – А в больницу он возвращаться не хочет. Машенька, – поинтересовалась она, – а откуда ты знаешь про больницу?

– Рассказали… – не стала я выдавать Ольгу.

– Так-так, а это уже интересно. Маша, девочка, вы поссорились с Денисом?

Я склонила голову. Если я расскажу ей, что случилось, что я потеряю?

– Я обидела его, – тихонько сказала я. – Сказала, что он для меня никто и я не хочу его больше видеть. А потом он увидел меня с другим парнем, но это была ошибка, – поспешно поправилась я.

– Как все запутанно, – покачала головой Лера. – Проходи, поговорим.

Через десять минут мы сидели на мягком диванчике с изящ но изогнутой спинкой и гнутыми ножками, с элегантными фарфоровыми чашечками вкусного крепкого кофе в руках, и я сбивчиво, кое-как ворочая языком, рассказывала обо всем матери любимого парня, отчего-то не стесняясь ее, а женщина лишь внимательно слушала и кивала. Я надеялась, что она поможет отыскать мне Дениса. Может, хотя бы ей он скажет, где находиться? Она ведь его мать!

– Вижу, ты многое уже знаешь, Мария, – сказала Лера, когда выслушала меня. – А теперь послушай, что я тебе теперь расскажу. Только, ради Бога, не пугайся и не делай глупостей. Я знаю, что ты сильная девочка, но все же… Слушай внимательно, Маша, хорошо? И не смей расстраиваться. Я была с самого начала против этой затеи – но разве мужчин переубедишь? – она пожала плечами. – А твоему папе я сразу сказала, что ты уже не ребенок, и все должна знать.

– Вы… ты знакома с моим папой?! – потрясенно воскликнула я. – Откуда?! Как? Он мне ничего не говорил!