Текст книги "С чистого листа"

Автор книги: Джейк Саймонс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

19

Юзи как-то раз бывал в Кенсингтон-Руф-Гарденс, когда еще работал на Бюро в ранге «катса». Выступая в роли русского торговца оружием, он пытался сбыть представителю грузинского правительства партию старых израильских автоматов «галиль». Бюро в свое время занималось подготовкой грузинского спецназа, и теперь грузины рвались обеспечить солдат тем оружием, которое использовалось на тренировках. Бюро придерживало поставки, чтобы Юзи, он же русский торговец, мог зайти с черного хода и продать по завышенной цене. Идея была в том, чтобы грузины – которые платили Бюро огромные суммы по договору о военной подготовке – не поняли, как это самое Бюро их обдирает.

Полученные излишки, объяснили Юзи, пойдут на финансирование деятельности Бюро за рубежом. Он не протестовал против операции открыто. Но черная полоса для него уже началась. Он пререкался с Игалем из-за заданий, которые ему поручали, и методов, которые ему рекомендовали применять. Ему приказали хладнокровно убить трех человек и посоветовали быть наглее и жестче. Несколько раз Игаль в сильных выражениях объяснял ему, что он должен доверять вертикали управления. Юзи понимал, что рискует карьерой, но не мог переступить через собственное мнение. А потому жил надеждой, что его кони, Московиц и Ротем, смягчат удар, который нанесет ему Игаль, когда его слабое терпение лопнет.

Юзи вошел в лифт следом за двумя женщинами в шубах и стал в углу. Никто не обратил на него внимания. В новой одежде он хорошо вписывался в здешний круг. Женщины вышли; Юзи доехал до верхнего этажа в одиночестве. Двери бесшумно раскрылись. Все было таким, как он помнил: декоративные аквариумы, тихое позвякивание приборов, официантки в черном, великолепные виды на Лондон. Юзи надеялся, что известные ему с тех пор пути отхода тоже остались нетронутыми.

Заслышав имя Евы Клюгман, официант едва заметно повел бровью и с особой бережностью принял у Юзи пальто. Потом он исчез. Юзи подошел к огромному окну и посмотрел на город. Взгляду открывались миллионы отдельных жизней. Рождения, смерти, мечты и разочарования, жестокость. Так много обычных людей. Как же вышло, что он вращается вокруг общества по орбите, то погружаясь в насилие и ужас, то выныривая из них? «Рорбау» лип к его спине как магнит, как проклятие.

Официант жестом пригласил Юзи следовать за ним и вывел через ресторан на частный балкон. Юзи заказал водку с тоником, и официант растворился, оставив его одного. Было холодно, но над головой жгли ночной воздух газовые обогреватели. Вокруг ни души. В памяти всплывали сцены мятежа, вспыхнувшего двадцать лет назад в лагере беженцев Дейша. Юзи прошелся по балкону, глядя на город внизу, сверкающий, холодный и прекрасный. Одну руку он держал в кармане, поближе к «рорбау». Балкон огибал угол здания. Юзи вышел за поворот; там, облокотившись на перила, стояла женщина. На миг Юзи показалось, что она в хиджабе. Потом он сообразил, что это Либерти, закутанная в норковый мех. На шее у нее горели бриллианты, на локте висела маленькая сумочка, а в руке голубовато мерцал коктейль, который не мог быть ничем иным, кроме как водой с перно. И снова она была воплощением элегантности, но на сей раз иным воплощением. Более могущественным, более таинственным, более опасным.

– Привет, – просто сказала она. – Выпьешь?

– Я уже заказал, – отозвался Юзи. – Водку с тоником.

– Водку с тоником, – повторила Либерти и рассмеялась.

Юзи улыбнулся в ответ, пытаясь расшифровать ее поведение.

– Неприятности? – спросила она, кивая на его раны.

– Поскользнулся в душе.

– О, ты меня утешил. Я боялась, что это семейные разборки.

– Если бы ты знала мою жену, то не говорила бы так.

– Почему же? Она душенька?

– Нет, она стерва.

– Держу пари, что мне она и в подметки не годится.

– Думаю, ты права.

Либерти скользнула по нему двусмысленным взглядом и поманила к двери в дальнем конце здания. Дверь открылась в частный обеденный зал с одним-единственным столиком. Официанты вынырнули из тени и отодвинули для гостей стулья. Они сели; сомелье преподнес Юзи карту вин в кожаном переплете.

– Предпочтения? – осведомился Юзи.

– Красное, – ответила Либерти. – Давай начнем с красного, а когда подадут ужин, перейдем на белое.

– Из вин Нового Света?

– Нет. Что-нибудь богатое, фруктовое. Что-нибудь насыщенное.

Юзи пробежал взглядом по списку, пропуская дешевые марки.

– Как насчет примитиво? – спросил он. – Апулийского примитиво?

Либерти кивком отпустила сомелье, и их с Юзи оставили одних.

– А ты умеешь выбирать вина, – сказала Либерти, – и еду, полагаю, тоже. Израильские шпионы всегда производили на меня впечатление.

– Мы тренируемся за обеденным столом премьер-министра.

– Знаю. Я все знаю о Моссаде.

Она придвинулась ближе и улыбнулась выражению шока, мелькнувшему на лице Юзи, когда она произнесла последнее слово.

– Не волнуйся, – сказала она. – Этот зал абсолютно чист. Официанты приходят только тогда, когда я их зову. Можем говорить что хотим. Полная конфиденциальность. То, что нам нужно – и что я смогу гарантировать, – если мы будем работать вместе.

– Откуда мне знать, чего стоят твои гарантии?

– Тут чисто. Это все, что тебе надо знать.

– Впрочем, мне уже безразлично, слушает нас кто-то или нет.

– Разумеется.

Либерти откинулась на спинку кресла.

– Я думал, при тебе будет охрана, – сказал Юзи.

– О, они здесь, – небрежно бросила Либерти. – Ты просто их не видишь.

Юзи всматривался в ее лицо, но по-прежнему не мог понять, лжет она или говорит правду.

– Что ж, – продолжил он, – поскольку здесь можно говорить открыто, скажу, пожалуй, вот что. Ты, как видно, все обо мне знаешь. Но и я знаю о тебе.

Он захватил инициативу. Он наблюдал за лицом Либерти, выискивая хоть какие-то признаки волнения. Их не было.

– Я должна испугаться? – просто спросила Либерти.

– Хорошо, – сказал Юзи, закрепляя преимущество. – В таком случае, прежде чем мы перейдем к обсуждению нашего возможного сотрудничества, расскажи, почему такая хорошая еврейская девочка, как ты, ушла из ЦРУ?

– Ты знаешь обо мне все, но не знаешь этого?

– Я задал вопрос, – сказал Юзи. – И хочу услышать ответ.

– Что у тебя с лицом? Оно в синяках.

– Забудь про мое лицо. Почему ты ушла из ЦРУ?

Либерти вздохнула.

– Потому же, почему ты ушел из Моссада.

Юзи покачал головой:

– Это отговорка.

Наступила пауза.

– Тебе нужна настоящая причина или та, которую я привела Управлению?

– А ты как думаешь?

– Отлично. Давай копаться в грязном белье.

–  Тыменя пригласила, не я тебя, – проговорил Юзи, выпуская дым к потолку. – Не забывай об этом.

– Конечно.

Либерти кивнула в угол зала. В ту же секунду возник официант. На его согнутом локте, точно младенец, лежала бутылка вина. Кровавую жидкость плеснули в бокал. Юзи оценил цвет, текстуру; понюхал вино, попробовал его на вкус, подержал во рту. Потом кивнул. Официант наполнил бокалы. Юзи и Либерти снова остались одни.

– Что скажешь? – спросила она.

– О чем?

– О вине.

– Неплохое. Много вторичных ароматов, но букет в целом гармоничный. Характерный для региона. Неплохое.

Либерти улыбнулась.

– Иногда мне кажется, что мужчины как роботы. Особенно шпионы.

Юзи почувствовал, что выходит из себя. Но потом понял, что Либерти именно этого и добивается.

– Напомни, – сказал он, – о чем мы говорили? Перед тем как нас прервали?

– А ты не прост, – сказала Либерти, отпивая из бокала. – Не прост.

Какое-то время они молча пили. Потом Либерти заговорила:

– О’кей. Причины, по которым я ушла. Номер один: Ирак. По-моему, он сам по себе достаточная причина. Не буду даже говорить, что нефть, оружие и наркотики – это три крупнейшие индустрии мира. Знаешь, сколько американские компании поимели на этой войне? Знаешь, сколько поимели на ней американские наемники? Ты об этом знаешь? Наши налоги прямой наводкой пускали в карманы больших корпораций и частных подрядчиков. Миллиарды долларов. Я лично, собственными руками, собирала информацию. Про ковбоев типа «Блэкуотер», [8]8
  «Блэкуотер» – до февраля 2009 г. название американской охранной фирмы «Акедеми», самой крупной частной военной компании.


[Закрыть]будь они прокляты. Я бы с радостью пристрелила любого, кто работал на «Блэкуотер».

– «Зи-Сервесиз». [9]9
  «Зи-Сервесиз» – с февраля 2009 г. до января 2010 г. название охранной фирмы «Акедеми».


[Закрыть]

– Без разницы. Имен много, зло одно. Когда я начинала работать, ЦРУ было ЦРУ. Теперь Управление вербует людей из «Блэкуотер» и наоборот. Одни других стоят; что за родину сражаешься, что за баксы – разницы никакой.

– Ладно. Что еще?

– Не отмахивайся от этого, Адам.

– Юзи. Называй меня Юзи.

– Хорошо, хорошо. Не отмахивайся от того, что я говорю. Это не шутки. Я работала в Ираке, работала в Афганистане. Я знаю, что творится там, на месте. Каждый наш бой кормит группы особых интересов. Каждый налет беспилотников плодит новых террористов. Ну погибнет несколько сотен тысяч людей – и что? Наличка того стоит. Но «Аль-Каида» не сломлена, с бен Ладеном или без него. Она просто смещает центр тяжести.

– Африка? Юго-Восточная Азия?

– Очевидно, не правда ли? Очевидно для всех, кроме долбаного американского правительства. По крайней мере, так может показаться. На самом деле там тоже все отлично понимают. Для тех, кто считает деньги, война гораздо выгоднее мира.

При этих словах в Либерти проступила та холодность и жесткость, которую слишком хорошо знал сам Юзи. Она смолкла и отпила из бокала.

– Я с самого начала знала, что это грязная работа, – продолжала она, – но на первых порах была идеалисткой. Наивной. Тогда я думала, что во всем этом есть что-то благородное – земля свободных, дом смелых. [10]10
  Слова, завершающие гимн США на высокой патриотической ноте.


[Закрыть]Национальная безопасность, защита нашего образа жизни. Но американцы сволочи, Юзи. Мы сволочи, до мозга костей. Постепенно, мало-помалу у меня открывались глаза. И то, что я видела, было довольно мерзким.

– Поэтому ты ушла.

– Поэтому я ушла.

– Забеременела и ушла.

– Такова была официальная причина. Декретный отпуск.

– И не вернулась, потому что погибла твоя семья.

Прежде чем ответить, Либерти на долю секунды опустила глаза.

– Я не собиралась возвращаться. Мне надоело быть пугалом для всего мира.

Юзи пристально за ней наблюдал. Она сидела выпрямив спину, уравновешенная и непроницаемая. Ее ладонь лежала на сумочке. Юзи прислушался к чутью, логике, наблюдательности. Ничто не посылало ему тревожных сигналов. Его собеседница говорила правду. Либо это, либо она очень хорошо умела врать.

– Всемогущий доллар, – проговорил Юзи.

В смехе Либерти послышалась нотка горечи.

– Поедим?

Она сделала знак официанту, и тот принес меню. Юзи заказал за двоих: ассорти из морепродуктов и шенен блан 1999 года. Официант подал вино и снова исчез. Юзи посмотрел на раскинувшийся внизу город. Он думал о войне, о том моменте, когда ты вдруг обнаруживаешь, что больше не являешься частью могучей силы. Когда достигаешь цели, оглядываешься и понимаешь, что потерял из виду товарищей. Когда вражеский огонь, совсем недавно такой обрывочный и слабый, накрывает тебя ураганом. Когда над головой больше не видно своих вертолетов и вдруг понимаешь, что ты всего лишь человек, ничтожная единица людского рода, убить которую так же просто, как крысу. Когда бежишь, прикрывая голову, глаза, рот. Тишина.

– Ну а ты? – проговорила наконец Либерти. – Почему ты бросил родину? Или это родина бросила тебя?

Юзи покачал головой.

– Нет, – сказал он, – мало кто знает об этом.

– Даже Илан Авнери не посвящен?

– Что тебе известно об Илане Авнери?

– Я читала ваши досье, забыл? На твоего старого товарища по оружию невозможно было не наткнуться. Он везде.

– Мы с Авнери попали в немилость, каждый по-своему. Ему повезло, он отделался понижением.

– Понижение с «катса» до «боделя», по-твоему, удача?

– Ты и впрямь все знаешь, да?

– ЦРУ не бросает меня на произвол судьбы. Я видела много такого, о чем вовсе не обязательно знать непосвященным. Так что мне время от времени помогают с бизнесом, чтобы я не побежала плакаться в жилетку «Викиликс». Конечно, я ненавижу этих ублюдков. Но это не значит, что я не могу их использовать.

– То есть ты использовала свои связи в ЦРУ, чтобы взять меня под колпак?

– Брось, Юзи. Ты все равно был под колпаком.

– Черт.

– Ты не знал?

– Знал. Просто не хотел, чтобы мне об этом говорили.

– Не волнуйся, – мягко проговорила Либерти, похлопывая его по руке. – За тобой больше не следят. Никто не знает, где ты. Даже Моссад не знает, где ты. Теперь ты со мной.

Подали ужин, и они начали есть, выуживая устриц из раковин, отламывая клешни омаров, макая пальцы в чаши с водой. Юзи ощущал на языке вкус океана и дивился тому, как летит время, как меняется мир.

– Меня не выгоняли из организации, – вдруг сказал он. – Я сам ушел. Я понял, что с меня хватит, встал и ушел. Это случилось после… трудной операции.

Либерти оторвала взгляд от тарелки и посмотрела на него:

– Трудной?

– Я не буду об этом распространяться.

– Правильно, – сказала Либерти.

– Думаю, меня бы все равно выгнали. Останься я дольше.

– Почему?

– Все просто. Я не доверял вертикали управления. Я думал своей головой. Думал о том, о чем нельзя было думать. И однажды – лишь однажды – заговорил о том, о чем нельзя было говорить. Меня прослушивали в собственном доме. Но я просто рассуждал вслух, не более того.

– Ты затронул больную тему?

– Именно.

– Что ты сказал?

– Начну сначала, – сказал Юзи и умолк. Он собирался с мыслями. А не слишком ли далеко он заходит? Он сделал вдох и выдохнул. Потом второй вдох. И выдох. Потом третий. – Слышала о «Нахаль Сорек»? – спросил он. Все. Дело сделано. Его кровь закипела, потом стала холодной как лед, потом опять закипела.

– Кажется, нет, – сказала Либерти.

– А о Димоне?

– Об израильском ядерном центре? Конечно.

– Но о «Нахаль Сорек» ты не слышала, – сказал Юзи.

– Нет.

– Вот именно.

Пауза.

– И?..

– У Израиля вдвое больше ядерного оружия, чем ты думаешь. И размещается оно в двух разных точках.

Либерти едва заметно качнулась в кресле. Но лицо ее осталось неподвижным.

– При чем здесь эта информация? – спросила она.

– Назовем это жестом доброй воли, – сказал Юзи. – Можешь воспользоваться ею как козырем, когда будешь торговаться с ЦРУ.

– Эта информация дорогого стоит.

– Пользуйся. Я своей организации ничего не должен. Это они мне должны. За последний год в Бюро…

– Бюро?

– Это кодовое название организации… – он сглотнул, сделал вдох, – Моссад.

Жарко, холодно, опять жарко. Во рту пересохло. Либерти спокойно за ним наблюдала.

– Я нажил в Бюро много врагов, – заново начал Юзи. – Ну, не совсем врагов. Не на личном уровне. Но были люди – выше меня по рангу, – которые не одобряли моих взглядов.

– Знакомая история, – проговорила Либерти, отпивая из бокала.

– Когда я начинал, моя идеология была такой же, как у всех остальных. Но с годами и с приходом нового директора…

– РОМа? Он у вас кровожадный.

– Точно. Когда появился РОМ, когда я понял, какого подхода к работе он от нас добивается, на основе чего принимает решения, какие методы нам навязывает – и как далеко все это от нашей общей детской мечты, – я начал чувствовать себя белой вороной.

– Продолжай.

– Я думаю своей головой, понимаешь? Именно это приносило мне успех. Я никогда ничего не принимал на веру. Обо всем судил сам и выдвигал идеи, к которым не мог прийти никто другой. Самое оно для спецназа.

– И для «катса» в Моссаде.

Юзи едва заметно вздрогнул.

– И для «катса» в Моссаде.

Он как будто со стороны услышал собственный вздох.

– Война, – сказал он вдруг. – Знаешь, она не проходит даром. Не проходит.

Пауза.

– Какую дань она взяла с тебя? – спросила Либерти.

– Заставила открыть глаза.

Поддавшись внезапному импульсу, Юзи вскочил на ноги и подошел к окну. Он смотрел на город, но ничего не видел, он тонул в прошлом.

– Ты говорил о «Нахаль Сорек», – сказала Либерти.

Звук ее голоса заставил Юзи вернуться в комнату. «Типичная шпионка, – подумал он. – Ей достаточно раз услышать название, и она уже никогда его не забудет. Даже на чужом языке». Юзи вернулся к столику и сел.

– КАМГ, слышала о таком? – отрывисто спросил он.

– Конечно. Ядерная программа Израиля, «Куре Гарни Ле Мачкар».

– Ты знаешь иврит?

– Не особо. В детстве ходила несколько лет в воскресную школу. С произношением порядок, но это все, на что я способна. Думаю, мы были не слишком религиозными. Одно название что евреи.

Юзи ответил коротким, режущим смешком. Либерти молчала, и он продолжил.

– Ближе к концу моей карьеры в Бюро нам с Авнери поручали контрразведывательные операции в Иране, – сказал он. – По КАМГ была утечка, и в Бюро беспокоились, что иранцы узнали о «Нахаль Сорек». Чтобы разобраться, много ли им известно, нас под прикрытием отправили в Тегеран. Как выяснилось, иранцы ни о чем не подозревали. Но при подготовке к операции нас провели по атомному объекту «Нахаль Сорек». – Он сложил пальцы домиком и подался вперед. – Мне сорвало крышу, – проговорил он, глядя в пустоту. – Конечно, я знал о его существовании. Но одно дело слышать о таких вещах, и совсем другое – видеть их собственными глазами. Размах. Мощь. Я протянул руку и коснулся ракеты, оружия, способного в одиночку уничтожить всю человеческую расу. И таких ракет было много. Я очутился в храме разрушения, лицом к лицу с ужасным божеством. – Он опустил взгляд. – С тех пор я стал другим.

– Так что случилось?

«Она не хочет, чтобы я сбавлял обороты, – подумал Юзи, – не дает мне времени размышлять. Чем больше я говорю, тем больше я говорю, и она это знает. Это азбука. Любой другой шпион – бывший шпион – действовал бы точно так же».

– В тот вечер ко мне заглянул Авнери, – продолжал Юзи. – Дома нельзя обсуждать работу. Но это запрет из разряда тех, которые все негласно нарушают.

– Прямо как у меня в Управлении, – с несколько излишней готовностью отозвалась Либерти.

– Мы пили и говорили часами напролет, – сказал Юзи, – устраивали разгрузку. Я чуть-чуть ослабил бдительность и поделился с Авнери мыслью. Он сменил тему, и мы начисто обо всем забыли. Но нас прослушивали. Бюро поставило жучки.

– В чем заключалась мысль?

Юзи остановился, похрустел шеей и налил себе вина. Ступив на путь раскрытия секретной информации, он, как ни странно, чувствовал себя спокойно. Он как будто начинал распутывать гордиев узел тайн, который долго носил внутри. Он чувствовал легкость, почти опьянение. А в глубине, подо всем этим, его тошнило. Юзи осушил бокал и налил себе следующий.

– Нас с Авнери вынесло на старый спор о том, добру или злу служит ядерное оружие, – продолжил он. – С одной стороны, оно способно убить миллиарды. С другой стороны, это последний довод против войны. С началом атомной эпохи на планете воцарился такой мир, какого мы не знали за всю историю.

– И?..

– Авнери таким не интересуется. Деньги, секс, адреналин – вот его стимулы. Но я… я другой. Для меня это не пустой звук, понимаешь? Я заговорил о политике. Я был разочарован. В Бюро знали, что я отказываюсь ходить по струнке, и «забыли» внести меня в списки на повышение. Поэтому я злился. Мы выпили бутылку скотча, и меня понесло. Я говорил о том, как Израиль игнорирует международное сообщество, защищая горстку нелегальных поселенцев. Как Израиль засовывает арабов в скороварку, варит их, пока они не взорвутся, а потом нещадно карает. Как с каждым актом жестокости мы создаем себе новых врагов, а потом загоняем себя в ситуацию, где нет другого выхода, кроме новой жестокости. Как мы пятьдесят с лишним лет господствуем над целым народом, тесним его, морим голодом, разрушаем его жизнь на всех уровнях, отнимаем у него свободу. Какой это порочный круг. И как тяжело быть частью этого.

– Ты очень смелый, – сказала Либерти. – У нас с тобой много общего.

Юзи не слушал ее. Он помолчал, сделал вдох, выпил вина.

– Большинство не увидело бы в этом ничего криминального, – сказал он. – Но в Бюро такие взгляды приравнивались к измене.

– Это все, что ты сказал?

– Нет. И этого было немало, но я чуть не погорел на другом. – Юзи опять встал из-за стола и подошел к окну. – Ты не понимаешь, – с отчаянием в голосе проговорил он, – что значит гнобить людей. Стариков, женщин, детей. Как это влияет на молодых солдат, которым едва исполнилось восемнадцать… – Юзи умолк на полуслове. – Вот каким народом мы стали.

– Так что же такого ты сказал? – мягко спросила Либерти.

Юзи снова сел и, опершись локтями о стол, сложил пальцы домиком; на этот раз поза получилась неуклюжей.

– Я сказал… я озвучил мысль, что конфликт проистекает из дисбаланса сил. Что нарушенное равновесие позволяет нам, израильтянам, вести себя чересчур вальяжно. Я сказал, что Израилю нужна экзистенциальная угроза. Что-то реальное, серьезное. Не будь мы единственным ядерным государством в регионе, мы бы сто раз подумали, прежде чем продолжать притеснения. Мы бы уже не так рвались воевать. У наших соседей было бы меньше поводов для мести. Постепенно мы могли бы прийти к миру.

– Ты имеешь в виду Иран?

– Да, Иран. Или Сирию. Хотя, после того как мы бомбили их в две тысячи седьмом году, это маловероятно.

– Ты ведь понимаешь, что это безумие?

– Почему?

– В Иране теократия, причем непредсказуемая. Для Ирана ядерное оружие не просто фактор сдерживания. Они попытаются стереть вас с лица земли. А следующие на очереди Штаты.

– Типичный американский ответ, – возразил Юзи, вспыхивая энергией и откидываясь на спинку кресла, чтобы как-то ее сдержать. – Типичное невежество. Я так понимаю, в Иране ты не работала?

– Нет. В Афганистане была, в Иране – нет.

– Случись тебе поработать в этой стране, у тебя бы не сложилось о ней такое утрированное представление. Персия – древняя, благородная цивилизация. Персы на протяжении многих веков доминировали в мире, опережали всех в науке, математике и культуре, были непревзойденными воинами. Их лидер ничего не решает, его полномочия номинальны. За веревочки дергают другие. И этим другим не больше нашего хочется провоцировать ядерный холокост.

– Но…

– Если они предпримут ядерную атаку, она обернется для них мгновенной гибелью, уничтожением, и они это понимают. Даже иранскому руководству не хватит глупости пойти на такое. Какими бы фанатиками они ни были, они не могут изжить инстинкт самосохранения. Они гонятся за ядерным оружием, потому что им нужен сдерживающий фактор. Они хотят, чтобы их уважал Запад. Они хотят вернуть достоинство мусульманскому миру. Хотят дать отпор задирам, США и Израилю. Хотят, чтобы в следующий раз, когда нам стукнет в голову запустить по кому-нибудь беспилотниками, вторгнуться на территорию слабого народа или сунуть нос во внутренние дела Ирана, у нас была причина остановиться и подумать. Об этом я сказал Авнери, и это услышали в Бюро. Я даже придумал этому название: доктрина статус-кво. Возможно, где-то на уровне подсознания я понимал, что нас подслушивают. Возможно, мне хотелось сказать им, что я на самом деле думаю.

Наступила тишина. Либерти махнула официантам, те вплыли в зал с подносами сыра, десертного вина и кофе и снова исчезли. Сыр белел аппетитными ломтиками; кофейный пар плавной спиралью поднимался к потолку. Ни Юзи, ни Либерти не спешили воздавать им должное.

– Я уже говорил, я думаю своей головой, – вдруг сказал Юзи. – Я ничего не принимаю как данность. Я ставлю под сомнение то, о чем другие даже не задумываются, и прихожу к собственным выводам.

– Авнери тебя не сдал?

– Нет. Он сволочь, но его цель – устраивать собственную жизнь, а не рушить жизнь другим. По крайней мере, если эти другие сами не напрашиваются.

Пауза.

– Ты до сих пор веришь в доктрину статус-кво?

– Нет.

– А говорил с такой убежденностью, будто веришь.

– Я всегда так говорю.

– Насколько мне помнится, нет.

– Твоя память еще коротка.

– Ладно. Так почему ты больше в нее не веришь?

– Это слишком рискованно. Глубоко в душе я уверен, что на Среднем Востоке должен быть ядерный фактор сдерживания. Но на бумаге это все-таки слишком рискованно.

– Значит, ты веришь в доктрину сердцем, но не умом.

– Можно и так сказать.

Либерти покачала головой и допила свое десертное вино.

– Стало быть, Моссад не вышвырнул тебя сразу после того, как услышал эти пьяные речи? Я бы на их месте немедленно тебя спровадила. Или того хуже.

– Нет. Мне повезло. Мои кони оказались в нужном месте в нужное время.

– Кони?

– Это наше словцо. Влиятельные заступники. В Бюро у каждого как минимум два коня: один просто тебя опекает, а другой в экстренных случаях вытаскивает из дерьма.

– Значит, то был экстренный случай.

– Увы. Кони всыпали мне по первое число, но смягчили удар, и я сохранил работу.

– Твои кони до сих пор за тобой присматривают?

– В какой-то мере, – сказал Юзи, – в какой-то мере.

– Это Бюро тебя сегодня так отделало? – спросила Либерти.

Юзи кивнул и наполнил бокалы.

– Когда я решил уйти, – сказал он, – мои кони убедили тех, от кого все зависит, что я не представляю угрозы. Они сказали, что я съехал с катушек – пал жертвой боевого стресса, но в целом по-прежнему верен отчизне. И Бюро позволило мне сбежать. Когда-никогда припугнут и думают, что такой науки с меня достаточно. В любом случае они знают, что я всегда у них под рукой.

Юзи устало показал на распухшее от синяков лицо.

– Давай выйдем на балкон, – сказала Либерти, беря сумочку и бокал. – Подышим свежим воздухом.

Юзи вышел за ней в ночь. Остановившись бок о бок, они окинули взглядом город. Пламя обогревателей рвалось к огромному пустому небу над головой. «Либерти не знает ни об операции „Смена режима“, ни даже об операции „Корица“, – думал Юзи. – Нутром чую, что не знает».

– Одного не пойму, – проговорила Либерти. – Ты явно расстроен, что ушел из Моссада. Зачем ты вообще с ними связался, если они тебе так ненавистны?

Юзи вздохнул, глядя во мрак.

– Быть евреем и быть израильтянином – две разные вещи, – сказал он. – Евреи диаспоры могут сколько угодно говорить об Израиле, но им не понять, какая там жизнь. В Израиле некуда бежать. Если долго ехать в одном направлении, наткнешься на границу и тебя завернут обратно. А сунешься в другую сторону, зарежут или устроят над тобой самосуд. Нельзя исчезнуть. Нельзя спрятаться. Если начнется война и враг прорвется на несколько миль в глубь Израиля, мы будем отбиваться от него кухонными ножами на порогах наших домов. В Израиле всё должно защищаться, и ты понимаешь это каждой клеточкой. У тебя нет выбора. Ты должен сражаться, чтобы защитить мать, отца, братьев и сестер, свой дом, свою школу, своих соседей. Я ненавидел Бюро, но я не мог покинуть свой народ. – Он помолчал, чтобы собраться с мыслями, и продолжил: – Когда я был «катса», любой мужчина в Израиле с радостью поменялся бы со мной местами. Я был частью легенды. Каким бы порочным ни было Бюро, без него стране конец. Знаешь, сколько «катса» действуют по всему миру в любой момент времени? Сто пятьдесят. Сто пятьдесят человек вселяют ужас во все режимы на нашей планете. Я был частью этого и даже сегодня этим горд.

– Не понимаю, – сказала Либерти. – Ты непоследователен.

– А я и не обещал, что будет понятно, – отозвался Юзи. – И не претендовал на последовательность.

Вдали мерцающие огни самолета чертили над Лондоном плавную дугу. За последний час Юзи сказал гораздо больше, чем собирался. Такого в его жизни еще никогда не случалось. Это было безрассудно, и он понимал, что этому скоро придет конец.

– Однако, – сказал он, – мы так и не поговорили о работе.

– Ах, это, – отозвалась Либерти, – я уже почти забыла.

Она повернулась спиной к городу и уперлась локтями в перила. Юзи продолжил смотреть в темноту.

– Тут все просто, – сказала она. – После смерти мужа его организацией управляю я. Управляю русскими, всеми до единого. Меня устраивает; я говорю на их языке, я понимаю, как они мыслят. Я держу с ними дистанцию – так безопаснее. Вся полнота власти в моих руках. Мы делаем оптовые поставки на вершину рынка. Кроме того, разбавляем чистый товар кофеином и тому подобным и продаем на уровень ниже, главным дилерам на местах.

– Каков твой процент на рынке?

– Не знаю. Шестьдесят, может быть, шестьдесят пять процентов.

– Шестьдесят пять процентов?

– Около того.

– Черт.

Юзи осушил бокал. Он чувствовал себя слегка пьяным. Трудно было представить, что этой женщине хватает беспощадности заправлять наркокартелем такого высокого уровня. Но опыт говорил, что это лишний раз доказывает, насколько она опасна.

– Источниками я обзавелась, когда работала в Афганистане, – продолжала Либерти. – Я превратила бизнес мужа в империю. Ни у кого, кроме меня, нет такой хорошей линии снабжения. Я импортирую на рынок лучший товар, крупными партиями. Проблема вот в чем. До меня дошли слухи, что кто-то из моих подчиненных пытается нащупать источник, чтобы перетянуть бизнес на себя. Я должна знать, насколько мои люди мне верны. И хочу, чтобы ты помог мне с этим.

– Так мы говорим об одноразовой операции?

– Нет, нет. Сейчас на вершине только я. Но там, наверху, мне бы пригодился такой, как ты, – человек с твоими умениями. Можно сказать, собрат. А эта операция просто для затравки.

– Оплата?

– Четыре тысячи фунтов в месяц.

– И все?

– А чего ты ждал?

– Мне еще нужно где-то жить.

– Согласна.

– Я хочу въехать сегодня ночью.

– Без вопросов.

– И я могу уйти в любой момент, с бонусом в десять тысяч фунтов.

– Конечно.

Юзи помолчал. Он не ожидал, что с Либерти будет так легко торговаться.

– И я хочу восемь тысяч в месяц, – сказал он, проверяя, насколько далеко она позволит ему зайти.

– Шесть, – сказала Либерти.

– Семь.

– О’кей, – ответила она. – Семь тысяч в месяц, крыша над головой. Если уходишь, получаешь десять штук на прощание. Договорились?

Юзи повернулся к ней лицом. Он напомнил себе, кто он. Он Юзи, и это его шанс повоевать с Бюро – изменить ход истории, как выражается Авнери. Используя Либерти для сброса в ЦРУ щекотливой информации, он мог устроить Бюро хорошенькую головную боль, отвлечь его перед операцией «Смена режима». В конце концов до него, конечно же, доберутся; в лучшем случае пристрелят. Но пока этот день не настал, он не сложит оружия. Тут он вспомнил о себе и Либерти, о пистолетах – врезающемся ему в спину «рорбау» и притаившемся в ее сумочке «таурусе». Он не сомневался, что оба заряжены, и, если понадобится пустить их в ход, это займет считаные секунды. Холодный мрак окутывал их. Юзи протянул руку, и Либерти ее стиснула. Ее ладонь была такой же холодной, как ночь. Они пожали друг другу руки. Сделка состоялась.