Текст книги "Революция"

Автор книги: Дженнифер Доннелли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Огромное, – кивает Джи. – Окажись Наундорф сыном Людовика XVI, это бы изменило историю, какой мы знаем ее из учебников. Это также разрешило бы некоторые неудобные вопросы о престолонаследии. Даже президент заинтересовался нашими исследованиями. Именно исключительная важность результатов заставила нас обратиться к доктору Альперсу с просьбой возглавить работу. Доктор Альперс – американец, а не француз, поэтому мы можем быть уверены в его политической непредвзятости. Методология господина Альперса безупречна, так что никто не станет оспаривать его выводы.

– Доктор Альперс, но почему этот анализ так долго не проводился? – спрашивает Жан-Поль. – Фонд получил урну с сердцем еще в семидесятых, а до исследования дошло только сейчас.

– В предыду щие годы Фонд не хотел давать разрешение на отбор ткани для анализа, – поясняет отец. – Сердце слишком хрупкое, а результаты все равно могут оказаться неточными. Но с семидесятых годов наука шагнула далеко вперед, и теперь уже нет сомнений, что достоверность будет обеспечена.

– Я так понимаю, что в исследовании задействованы еще два генетика?

– Да, – отвечает отец. – Я буду проводить анализ во Франции, профессор Жан-Жак Кассиман – в Бельгии, а профессор Бернард Бринкманн – в Германии. Три независимых друг от друга результата, полученные в самых серьезных лабораториях, дадут однозначный и окончательный ответ.

– Фантастика! – выдыхает Жан-Поль, затем поворачивается к камере. – Результаты анализов будут объявлены в Сен-Дени в ближайшие недели. Откроет ли сердце свои секреты? Принадлежало ли оно юному принцу Луи-Шарлю? Следите за нашими выпусками. Благодарю вас, профессор Ленотр и доктор Альперс.

Лили выключает телевизор.

– Я и не знала, что это спорный вопрос, – говорю я.

– Какой вопрос?

– Про сердце. Думала, оно принадлежит Луи-Шарлю, кому же еще. Джи ведь в этом вполне уверен, да? Хотя, конечно, если б совсем не было сомнений, отца бы не пригласили.

– Не пригласили бы, – соглашается Лили и отпивает вино. – Насчет Джи ты права – он уверен, что это сердце Луи-Шарля. Он одержим этой историей уже тысячу лет и теперь жаждет научного подтверждения. А я вот не хочу никаких подтверждений. По мне, пусть бы сердце и дальше хранило свои секреты. Бывает правда, которой лучше не знать… Анди, как поживает неуловимый господин Малербо? – спрашивает она, меняя тему.

Я морщусь.

– По-прежнему неуловим.

– Все равно не сдавайся. Зайди в его дом-музей. Джи очень хвалит его портрет.

Я вспоминаю, как провела день в архиве и ничего не сделала, потому что зачиталась дневником, и уже собираюсь рассказать об этом Лили, но передумываю. Виджей знает про Алекс, а остальным не обязательно. Не хочу больше ни с кем ею делиться. Мне страшно, что ее у меня отберут, положат в бескислотный контейнер, велят трогать только в хлопковых перчатках.

Со временем я расскажу о ней и Лили, и Джи. Но потом, не сейчас.

Я уношу грязные тарелки на кухню. Лили кричит мне, что пойдет в мастерскую работать и чтобы я ее не дожидалась и шла спать. Вымыв посуду, я направляюсь к обеденному столу. Открытый футляр с гитарой лежит на том же месте, где я его вчера оставила. Я подхожу, чтобы его закрыть, но вместо этого достаю гитару. Касаться ее – по-прежнему чудесно. Я провожу рукой по изящным изгибам и перебираю струны. Часы Джи бьют восемь. Я понимаю, что тянуть дальше нельзя – время идет, а черновика как не было, так и нет. Убираю гитару на место, поднимаю одну из книжек по Малербо и начинаю читать.

Спустя четыре часа я перелистываю последнюю страницу. В глазах рябит от усталости, но я нашла кое-что полезное для предисловия. Я прочитала три книжки Джи, в которых анализируются каждый аккорд, такт и восьмушка, когда-либо написанные Малербо, остались еще две, но сейчас я больше не осилю ни страницы. Хватит, надо выпить стакан воды – и в постель. Завтра встану пораньше, чтобы успеть поработать в архиве. Но тут мой взгляд цепляется за торчащий из рюкзака дневник.

Я достаю его и верчу в руках. Она там, внутри. Я так ее и вижу – тоненькую девушку в смешных штанах до колена. Как она танцует на городской площади. Как ходит колесом по газонам Версаля. Как ведет за собой стайку хохочущих детей.

Что же случилось? Что пошло не так? Вот была девчонка, кувыркалась по Мраморному двору, мечтала о большой сцене. Как вышло, что за ее голову назначили награду? Почему она написала: «Мне семнадцать лет. Скоро я умру»?

Я вспоминаю слова Лили: «Бывает правда, которой лучше не знать».

Но тут же я слышу голос Алекс. Он громче и сильнее. Открт мои дневник, говорит он. Открой и читай, заклинаю тебя.

Ладно, посмотрю еще пару-тройку записей, а потом лягу. Честное слово.

32

1 мая 1795

Сегодня я едва не попалась. Лишь чудом все обошлось. Сейчас я в безопасности, в катакомбах, где нет никого, кроме мертвецов. Я затянула рану потуже, чтобы остановить кровь, но до сих пор не могу унять дрожь. Я все еще слышу их, как они мчатся за мной, дышат мне в спину и выкрикивают хриплые проклятья.

– А ну стоять, сучка! – рявкнул стражник, вцепившись в мое платье. – Ты кто такая? Где твои документы?

Я ответила, что живу на рю Берри, что у меня поручение от хозяина…

Звук пощечины, боль.

– Документы! – зарычал он, выхватил мою корзинку и откинул тряпку. Свеча упала на землю, следом посыпались фитили. Он подобрал один из них и поднес к лицу, а потом поднял на меня глаза.

– Сера! – процедил он. – Боже, так Зеленый Призрак – девчонка?!

– Отпустите! – взмолилась я. – Я его последняя надежда!

Но он не слышал меня. Никто в Париже больше никого не слышит, у всех красные колпаки натянуты на уши.

– Блан! Обертен! – крикнул он через плечо. – Быстро, сюда! Я поймал…

Он не успел договорить. У него была моя корзинка, но я по-прежнему держала фонарь, это он упустил из виду. Я с размаху ударила его по голове. Фонарь взорвался фонтаном искр и огня. Стражник с криком отшатнулся.

– Капитан Дюпен? – раздался чей-то голос. – Капитан Дюпен, что там?

Ко мне бросились еще двое – шустрые, как шакалы. Я побежала по темной улице, понимая, что пропала, но тут мне попалась распахнутая дверца кареты. Проскочив сквозь карету, я заперла за собой дверцу на щеколду и помчалась через какой-то двор, по пути споткнувшись о грабли и опрокинув таз со стиркой. С улицы доносились голоса. Мне вслед лаяли собаки.

Я металась как загнанный зверь. Куда дальше? В доме загорелся свет, и я успела разглядеть каменную стену в глубине двора. Я кинулась туда и примерилась к кладке. Ко мне уже бежал человек с кочергой в руке. Я попыталась запрыгнуть на стену. Потом еще раз, и еще, пока наконец мои ноги не нащупали опору. Я уже почти перевалилась на другую сторону, но тут кочерга сквозь несколько юбок впилась мне в ногу. Вскрикнув, я оттолкнула преследователя другой ногой.

Видимо, я угодила ему каблуком в лицо, потому что он взвыл, и сразу же рядом посыпались искры: это кочерга вонзилась в камень. Я с усилием перекинула себя через стену и спрыгнула с другой стороны. От раненой ноги по телу волнами расходилась боль. Я спотыкалась и падала. Меня тошнило, но я слышала погоню, крики и проклятья и понимала, что если поймают, то меня ждет не легкая смерть на гильотине – а веревка на ближайшем фонаре.

Поэтому я всякий раз поднималась и бежала дальше. Но не в Пале-Рояль, где меня зовут Александром и где я разгуливаю в мужском платье, а на запад, к церкви Сен-Рок, к склепу Валуа. Из склепа есть ход в катакомбы. О нем мне перед смертью рассказал герцог Орлеанский. Словно предвидел, что однажды мне придется искать спасение под землей. У меня там спрятан фонарь, его можно зажечь от огня, который горит в память об усопших Валуа.

Я привыкла не смотреть в катакомбах по сторонам, но иногда забываюсь и тогда вижу скрюченные в предсмертном ужасе пальцы, испачканные дерьмом штаны, гниющие головы, все свалено в кучи вдоль стен, и от этого зрелища хочется кричать. Но я сдерживаюсь, потому что знаю: если закричу – мне конец.

Меня здесь ждут покрывало, кусок сыра и вино. Раньше я спешила выпить, чтобы, когда мертвые начнут со мной говорить, можно было сказать себе, что я просто пьяна. Теперь я не спешу.

Я передохну здесь ночь-другую и буду писать в дневник, поскольку больше заняться нечем. Отныне станет еще труднее. Меня будут выслеживать, а из-за ноги я теперь не смогу ни лазать, ни бегать с былой легкостью. Меж тем я должна быть ловкой, чтобы они меня не поймали. Ни сегодня, ни завтра. Никогда.

Потому что там, в темнице, несчастный ребенок лежит на грязном ложе и смотрит в окно под потолком. Он ждет меня. А я, предавшая все и всех, не должна, не могу – предать еще и его.

Я перелистываю страницу, но следующие два листа оказываются пустыми. Между ними вложена еще одна газетная вырезка.

Зеленый призрак избежал ареста

Париж, 13 флореаля III

Капитан Парижской гвардии Анри Дюпен был тяжело ранен прошлой ночью при попытке задержать человека, который предположительно является Зеленым Призраком.

Капитан остановил подозрительного вида молодую женщину, которая пробиралась под покровом ночи по городу со стороны рю Берри вскоре после очередных залпов фейерверка. При ней была корзинка, которую капитан обыскал.

Капитан сообщил: «В корзине оказалось несколько бумажных фитилей. От них, как и от самой девицы, сильно несло серой. Когда я ее задержал, девица ударила меня по лицу фонарем. Доктор беспокоится, что я могу потерять зрение».

Этот инцидент склонил многих к мысли, что Зеленый Призрак, коего до сих пор считали мужчиной, на самом деле является женщиной.

Генерал Бонапарт прокомментировал нападение на своего гвардейца следующими словами: «Хочу заверить парижан, что я делаю все, что в моих силах, чтобы изловить этого безумца – или безумицу. Призываю всех граждан быть бдительными и сообщать о любых подозрительных перемещениях».

Вскоре после этого заявления Бонапарт увеличил награду за голову Зеленого Призрака до двухсот пятидесяти франков.

4 мая 1795

Теперь они знают, что я женщина, и считают, что я безумна. Так написано в их листовках. Так они кричат на улицах. Разглагольствуя в Ассамблее, Бонапарт даже поминает Шекспира – видимо, рассчитывая, что отблеск величия при этом падет и на него самого. Он говорит, что я лишена рассудка и однажды брошусь в Сену и утону, как Офелия. Надеется, что я сдамся. Зря надеется.

Бедная Офелия. Она была самой умной из всей семейки – куда умнее, чем ее папаша-подхалим, простофиля братец и его высочество принц Нерешительность. Она единственная понимала, что на безумие мира можно ответить лишь еще большим безумием.

Пускай они кричат. Пускай угрожают. Если хотят видеть меня мертвой – им придется сперва до меня добраться. Сама я не сделаю им такого подарка.

Проведя в катакомбах много дней, я все же возвратилась в мир живых. Моя рана перестала кровоточить. Я сожгла окровавленные тряпки и снова перевязала ногу. Хочется выть от боли, когда я на нее наступаю, но я все же не хромаю. Разгуливаю как ни в чем не бывало, в своих бриджах и голубом жилете, здороваюсь утром с цветочницей Камиллой и мясником Рамоном, и с Люком, поваром из «Фуа», и все они кивают мне в ответ – Александру, актеру, который читает стихи в Пале-Рояле. Никто не подозревает, что я – Зеленый Призрак.

Сегодня ночью я снова совершу вылазку, и со мною будут мои ракеты и фитили. Я вытряхну всех из уютненьких постелей. Сорву крыши с их домов. Вдребезги разнесу проклятую черную ночь.

И на этом я не остановлюсь. Может, я и обезумела. Но я не сдамся. Пусть даже не мечтают.

Да, она не сдавалась, думаю я. Она была умница. Хитрая, храбрая – и умница. Но помогло ли ей это спастись? Уберечься от преследования и остаться в живых? Очень надеюсь, что да. И от этой надежды меня бросает в дрожь. Как сегодня в библиотеке, когда я думала о Виржиле.

Я не люблю надежду. Да что там – я ненавижу ее. Это эмоциональный наркотик. Подсаживаешься быстро, а потом дохнешь в корчах. Как только появляется надежда – ты пропал. Это худшее, что с человеком может случиться. Надежда обрекает на муки.

Часы бьют полпервого. Надо быпоспать. Я уношу дневник к себе в комнату и кладу на ящик возле своего матраса. Спустя десять минут я уже в постели – зубы почищены, таблетки проглочены. Свет выключен. Вот только история Алекс так меня будоражит, что сна ни в одном глазу.

Я начинаю ворочаться. Решаю послушать музыку. Шарю рукой в поисках айпода – и снова вспоминаю, что он у Виржиля.

Тогда я тянусь за телефоном.

33

– Да? – отвечает голос.

– Здравствуй, Виржиль.

Полсекунды молчания, затем:

– Анди?

– Ага.

– Привет, – произносит он, и я слышу, как он улыбается.

– И тебе, – отвечаю я и тоже улыбаюсь.

– Чем занимаешься?

– Вот, не сплю. А ты?

– И я. Как раз проезжаю мимо Триумфальной арки.

– Ого. Круто тебе.

– Круто, что я возле Триумфальной арки?

– Нет, что ты тоже не спишь. И при этом ведешь машину. И все это одновременно, – мямлю я и морщусь. Почему вдруг включился режим идиотки? Почему я не могу быть клевой, когда разговариваю с ним?

Он смеется.

– Да, то еще достижение.

– Хотела спросить: как там поживает мой айпод? Есть ли у меня шанс с ним встретиться – например, сегодня?

– Боюсь, что нет. Ты извини. Я хотел завезти, но у меня приятель приболел – пришлось его подменить с восьми до полуночи. Так что до тебя я не доехал.

– То есть ты уже двенадцать часов подряд за рулем? Ничего себе. Ладно, понимаю. Но с тебя все равно причитается.

– Что причитается?

– Песня. Никак не засну, а мне вставать через несколько часов. Спой что-нибудь.

Он смеется.

– Хорошо. Но если попадется клиент, придется прерваться.

Он начинает читать рэп. Сперва про Африку. Потом про Нью-Йорк. Про лучшего друга, Жюля. Потом про таксистов. И про предместье, где он вырос. И про Париж, город его сердца. И как он ездит по городу целую ночь, и что за люди попадаются ему на пути, и как он останавливается у базилики Сакре-Кёр, на холме, чтобы встретить рассвет. И с каждым словом он становится мне ближе. Его мечты и страхи. Его талант сплетать слова и смыслы в рэп. Его доброта. Его злость. В этом речитативе – вся его душа, и я готова слушать хоть всю ночь.

У Сакре-Кёр к нему садится пассажир, и Виржиль какое-то время молчит. А потом, когда пассажир выходит, продолжает читать.

– Подожди, – говорю я.

– Что?

– А это все правда? Ты ездишь встречать рассвет у Сакре-Кёр?

– Правда. Иногда гитару беру с собой. Это мое любимое место во всем Париже. Если не считать катакомб. Кстати, ты чего до сих пор не спишь? Уже два часа.

– Не спится.

– Ну ладно. Есть у меня одно верное средство. Если это не поможет, ничто не поможет.

Он начинает петь на языке, которого я не знаю. Язык очень красивый и, кажется, древний. Голос, ведомый мелодией, звучит то высоко, то низко – как молитва, как мантра. И песня такая нежная, что мое сердце сжимается, а на глаза наворачиваются слезы и стекают на подушку, а я все слушаю, слушаю.

– Волшебно, – шепчу я, когда он заканчивает.

– Ага, волшебно.

– Чувак, ты настоящий скромняга! – улыбаюсь я, уже сквозь сон.

Он смеется.

– Я про песню, а не про себя.

– Как она называется?

– «Ya gmrata ellil». Это тунисская колыбельная. Тебе бы послушать, как Соня М'Барек ее поет. Или моя мама.

– Спой еще раз, – бормочу я. – Пожалуйста.

И он поет снова. И снова. Не знаю, сколько раз подряд. Я сбиваюсь со счета. Пение уносит меня по ту сторону всего – таблеток, тоски. Оно несет меня бережно, пока я не чувствую покой и безопасность, пока не приходит сон и не отдаляет меня от бархатного тепла его голоса.

34

Ив Боннар смотрит на меня так, словно я только что вывалила на его стойку лопату дерьма.

– Вы чего? – удивляюсь я, подталкивая к нему бумажный пакет. – Это круассан. Для вас. Я подумала, вдруг вы голодны.

– Вы представляете себе хотя бы приблизительно, во что жир превращает бумагу? – спрашивает он, и голос его дрожит от ярости. – Уберите это. Немедленно. И помойте руки, прежде чем ко мне возвращаться.

– Не стоит благодарности, – бурчу я, забирая пакет.

Вчерашний профессор советовал мне завоевать его расположение. Ничего не скажешь, завоевала. Я выхожу во двор. Там рабочие возятся с какими-то трубами.

– Кто-нибудь хочет есть? – спрашиваю я и швыряю пакет в руки одного из них раньше, чем он успевает ответить.

С отмытыми до скрипа руками и четырьмя безупречно заполненными запросами я возвращаюсь в очередь. Спустя десять минут я уже у стойки. Протягиваю формы Иву Боннару, и он их по очереди изучает. Я уверена, что он снова меня прогонит, но на этот раз все в порядке.

– Отлично, – говорит он, отправляя запросы в капсулу пневмопочты. – Значит, вы все-таки в состоянии корректно заполнить форму. У меня было возникли сомнения.

Он сообщает, что заказанные мной материалы скоро привезут, и приступает к перечислению правил. Он нудит и нудит, но мне все равно. Я добилась своего.

Закончив, он протягивает мне карандаш и пару тонких хлопковых перчаток. Я беру их и сажусь за свободный стол. На часах 9:52 утра. Неплохо, если учесть, что я пришла в половине десятого. Я надеялась добраться раньше, но сначала поезда задерживались, а потом мне пришлось на время отклониться от маршрута. Я как раз вместе с толпой выходила из метро, когда зазвонил телефон.

– Твоя очередь, – сказал Виржиль.

– Слушай, я не могу. Час пик, а я посреди Парижа.

– Ну и что? – спросил он, и я почувствовала вызов в его голосе.

– Что стряслось? – забеспокоилась я и стала озираться, куда бы свернуть с шумного бульвара Анри IV.

– Да ничего.

– Ну хорош, – сказала я, направляясь в переулок. – Я же слышу, тебя что-то парит.

– Сегодня утром какие-то придурки напали на мою тачку.

– Зеркала сняли или что-нибудь в этом духе?

– Нет, хотели ее угнать. Причем я был внутри.

– Господи. Обошлось?

– Почти.

– Виржиль, что с тобой?

– Порядок. Я просто взвинчен.

– Так что было-то?

– Ну, подрались… Приехали копы…

– Ты дрался?..

– Да все со мной хорошо. Ей-богу. Споешь мне?

– Ладно. Хотя нет, не ладно. Сперва я хочу знать, что с тобой и правда все хорошо.

– Все окей. Честно. Один чувак замахнулся кулачищем, но я увернулся. Он чуть-чуть меня задел. Ну, царапина на щеке. Подумаешь. Спой мне, Анди. Пожалуйста. Я жутко устал.

И я принялась петь. Села на скамейку в парке и стала петь то, что мы тогда пели хором у Реми. Потом кое-что из «Гипсового замка». Но Виржиль все не засыпал. Он был на взводе. Я чувствовала по его голосу, как в нем кипит адреналин.

Нужна какая-то колыбельная, подумала я. Пошарила в памяти, но не вспомнила ничего, кроме примитивной детской песенки про малыша, который рухнул с макушки дерева, – должно быть, это самая жуткая колыбельная всех времен и народов. Но тут мимо меня проехало такси с рекламой британского турагентства «Смит и Барлоу», предлагающего дешевые перелеты в Лондон. Смит и Барлоу. Группа «Смите». Песня «Asleep». Идеально!

Получилось не блестяще, мне не хватало аккомпанемента, а также голоса Моррисси. Но это было не важно. Он хотел, чтобы я спела. А я хотела ему спеть.

Последний куплет – тот, где про лучший мир, – он пропел вместе со мной. Точнее, он его пробормотал. А потом прошептал «спасибо» и отключился. Я осталась сидеть на скамейке с закрытыми глазами, сжимая в руке телефон. Что это было – вот только что? А вчера? Мне страшно хотелось оказаться с ним рядом. Лежать у него под боком. Слушать, как он дышит. Не знаю, как называется это чувство. И есть ли для него название. Но лучше бы все это ничего не значило, потому что он слишком крут и слишком красив. Ничего похожего в моей жизни не было. Он ужасно живой и очень классный. А я улетаю через пару дней.

И я постаралась выкинуть его из головы, но всю дорогу до библиотеки напевала себе под нос «Asleep».

Теперь я оглядываюсь в поисках архивных кротов с тележками, но они еще не вышли из своего подземелья. Видимо, придется ждать, и я достаю дневник. Я захватила его с собой, чтобы почитать за обедом, пока библиотека будет закрыта.

Открываю его с надеждой – еще большей, чем вчера ночью. Я надеюсь, что Алекс выжила. И что Виржиль сегодня вечером мне позвонит. Во мне столько разных надежд, что самой страшно.

5 мая 1795

Стражники до сих пор меня не поймали. Я еще жива. Моя рана так и не загноилась. Возможно, я протяну достаточно долго, чтобы дописать эту историю.

До моего ранения, до погони, я начала рассказывать про штурм Версаля. Мы все сумели его пережить.

На рассвете генерал Гош, один из командиров Парижской гвардии – той самой, что напала на дворец, – узнал о ночных событиях и пришел на помощь королю. Гош и его люди вытеснили мятежных гвардейцев из дворца. Затем прибыл генерал Лафайет и добился перемирия, убедив короля выйти на балкон и обратиться к народу. Король с важным видом заявил, что переезжает в Париж, дабы наслаждаться там преданностью своих добрых подданных, – я же говорила, что он был глупцом.

Потом Луи-Шарля и его родных увели, а меня вышвырнули, словно мусор. Я хотела следовать за Луи-Шарлем, но гвардейцы вытолкали меня из королевских покоев, и я вновь оказалась в Зеркальном зале. Несколько бледных растерянных слуг убирали трупы. Другие метались по комнатам, пакуя платья, туфли, белье, духи – все, что могло понадобиться королеве в пути. Некоторые просто бродили как потерянные.

– Мадам, заклинаю вас, возьмите меня с собой, – плакала маленькая судомойка, хватаясь за рукав фрейлины. – Я умею готовить и присматривать за детьми. Умоляю, мадам!

Слуги и служанки, трубочисты и кухарки, конюхи и садовники – им всем велели убираться. Они больше были не нужны, поскольку Версаль кончился. Король и королева отныне поселятся в сыром разваливающемся дворце Тюильри и будут там жить под домашним арестом.

За оградой толпа все еще пела, кричала и танцевала. Какая-то женщина визжала: «Свобода! Свобода для всех и каждого!»

Свобода. Они выкрикивали это слово всю ночь, снова и снова, и размахивали полотнищами, на которых оно было начертано огромными буквами. Неужели она вот такая, эта их свобода? Если да, то я не желала иметь с ней ничего общего. Что значила для меня свобода? Что я могу пришпиливать дурацкие ленточки к своей шляпе? Распевать глупые песенки? Что я вольна вернуться в Париж и помереть там с голоду?..

На ступенях дворца кто-то вытирал лужу крови. Кто-то собирал осколки стекла, и они сыпались в ведро с нехорошим, тревожным звуком.

Я его узнала, этот звук. Так разбиваются мечты.