Текст книги "Все против всех"

Автор книги: Дмитрий Суворов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Но самое, пожалуй, главное – в следующем. Огромное количество трудовой, служилой интеллигенции – врачи, учителя, служащие, научные и промышленные деятели, юристы и так далее – дистанцировались и от красных, и от белых. Им, людям самых гуманитарных, то есть человечных (в переводе) профессий, оказалось не по пути с любым "человеком с ружьем", без разницы, в погонах он или без. И если их все же втягивал в свою чудовищную воронку водоворот гражданской войны, то происходило это зачастую не из-за их сознательного выбора, а, так сказать, в силу обстоятельств.

Вот история одной совершенно конкретной семьи, жившей в те годы в одном небольшом городке Екатеринбургского уезда Пермской губернии. Назовем ее условно семьей С. Подчеркиваю, вся эта история – абсолютно подлинная.

Семья эта – типичный образец служилой интеллигенции Урала. Среди предков – выходцы из самых разных сословий: купцы, священники, чиновники, военные (и нижние чины, и офицеры), земские деятели, даже потомки бежавших от Петра бояр-раскольников. Судьба – типичная для пореформенной эпохи. Глава семьи, Николай С. – для справки, сын писаря, – дослужился до действительного статского советника, получил "Анну" на шею ( и с ней личное дворянство), пробыл поочередно попечителем учебного округа – точно, как его современник Илья Николаевич Ульянов, городским головой, мировым судьей, председателем земства и еще, и еще, и еще... Работал так, что и умер на рабочем месте. Женат был на дочери екатеринбурского протоиерея. Потомки ее братьев покоятся ныне в ограде Иоанно-Предтеченской церкви. Воспитал восемь детей – пять сыновей и три дочери.

Показалось мало, взял еще приемную дочку. Дочери все пошли "в народ" сельскими учительницами. Ни одна не вышла замуж. Только Серафима С. дожила до преклонных лет, учительствуя в селе Борневка под Шадринском. Остальные дочери – Елизавета и Вера С. – умерли от чахотки, не дожив до тридцати лет, в революцию.

Старший сын, Виктор С., военный, сделал карьеру в рядах лейб-гвардии Уланского полка в столице, входил в личную охрану императрицы. Младший, Сергей С., – адвокат, умер рано, тоже в революцию. Оба они не успели создать семью. Виктор в 1923 году заболел пневмонией и умер. Средний брат, Алексей С., стал промышленным деятелем, организовал товарищество по импорту сельскохозяйственной техники.

Принимал активное участие в политической жизни провинции, как говорят, в рядах октябристов, и... сошел с ума на митинге в дни Февральской революции. В больнице он скончался. Об еще одном брате, Михаиле С., удалось узнать только, что он был председателем банка. У двух последних братьев были семьи, но нити к ним теряются.

Зато обстоятельно удалось проследить биографию еще одного брата Николая С., человека с весьма колоритной судьбой. Выпускник Казанского университета по двум факультетам: медицина и химия; учился, кстати, в те же годы, что и Ленин. Правый эсер. (Колоритная палитра партий в одной семье, правда? И никаких распрей на эту тему – на семейных фотографиях все вместе, дружно, с домочадцами и собакой.)

Женат он был на купчихе. Имел двух сыновей и двух дочерей. Одна пошла по стопам отца, стала врачом и умерла от туберкулеза в молодом возрасте, другая стала актрисой и прожила бурную, долгую и интересную жизнь.

В 1918 году семья застала многократную смену властей. А 1 июля 1919 года старший сын, тоже Николай, нарушил веселье семейного торжества криком: "Мама! Красные в Перми!" За этим последовала мобилизация в армию Колчака отца и старшего сына.

Отца тогда мобилизовали в качестве начальника госпиталя, а сына юнкером.

И Николай-младший – ему было восемнадцать лет – прощался с семьей, плакал, слушая звуки "Вечернего звона", и говорил: "Не пришивайте погоны слишком крепко, мама..." От него долго не будет писем, а потом внезапно одно, из далекого Николаевска-Уссурийского: "Мама, я жив. Еду повидать виды Востока". И снова его следы теряются, на сей раз на двадцать пять лет. Пока возвращавшиеся после Второй мировой войны из Китая эмигранты с КВЖД не сообщат: Николай С. в 1929 году был жив, здоров, женат, имел дочь, жил в Шанхае и потом, когда войска китайской Красной Армии приблизились к городу, отплыл в Австралию, где его следы потерялись окончательно.

А что с отцом, Николаем-старшим? Он предусмотрительно взял с собой в кошмарное отступление осенью и зимой 1919-1920 годов всю семью. И правильно сделал – в августе 1919 года их городок был взят кавбригадой Г. Томина, причем бой шел на улицах. На некоторое время семья задержалась в Омске, где четырехлетняя младшенькая (будущая актриса) дочка собственноручно преподнесла букет цветов Колчаку.

Потом – самое страшное. Отступление по Транссибу зимой. Крушение поезда. Отец пропадает без вести. И, представьте, догоняет ушедший состав – обмороженный, ободранный, но догоняет. Чуть-чуть не погибает под колесами состава все та же отчаянная младшенькая. Она устроила качели... между вагонами.

Наконец – замкнувшееся под Красноярском кольцо окружения. Тиф, уложивший в лазарет всю семью. Кроме младшей дочери – воистину ее хранило провидение: в эти дни она отморозила ноги, но удалось спасти девочку. Штабеля трупов на улицах сибирского города Ачинска (там красные расстреляли в полном составе целую дивизию чехов).

И нагрянувшие в лазарет красные партизаны: "А ну, контра, показывай, где офицерье!" А "офицерье" – в соседней комнате с замурованной дверью. Им через вентиляционное окошко Николай С. раз в день спускал еду. Потом, когда смертельная опасность схлынула, он даст офицерам фальшивые солдатские документы и выведет из города. Понимал ли он всю смертельность риска, и не только для себя – для всех родных? Мы сейчас знаем, как могли с ними расправиться. В книге С.Мельгунова "Красный террор в России" есть эпизод, где красные медсестры – именно так! – разбили голову белого доктора о кирпичную стену в Таганроге. Но Николаю С. повезло – партизанам нужно было позарез опохмелиться, и аптечный денатурат пришелся как нельзя кстати.

А затем... А затем у партизан тоже тиф, тоже раненые – в общем, "дохтура" мочить нельзя, хоть и в погонах. И поедет семья обратно в родной город по Транссибу весной 1920 года уже под алым стягом. Будет Николай С. снова начальником госпиталя, только уже в 5-й армии товарища Тухачевского. Не правда ли, ситуация прямо со страниц "Доктора Живого" или романа И.Римской-Корсаковой "Побежденные"?

И сие сохранит семье жизнь. Хотя их лишат избирательных прав и вручат отчаянной младшей дочери "волчий билет", закрывший для нее двери вуза. В ответ девушка запустит чернильницей прямо в физиономию партийному чину. А ее второй брат Александр пустит себе пулю в висок:

И в дальнейшем, уже после нэпа, судьба опять даст семье небывалую по тем временам поблажку. Николай С. был страстным охотником, и... местные чекисты тоже. Так они и ходили на уток вместе с "врагом народа": азарт превыше классовой бдительности!

Младшая дочь и тут была верна себе – говорила чекистам все, что думала о них и о Сталине: те даже терялись от такой дерзости. Парадокс: Николай С. умер в своей постели в 1961 году восьмидесяти с лишним лет от роду, ни дня не пробыв за решеткой. А чекистов тех кончили в 1937 году на печально известной Золотой горе под Челябинском.

И еще гримаса тех лет. Очередной местный босс, фамилия была у него Скаредин, решил выслужиться и настучал в Москву донос: здесь-де живут недорезанные буржуи, семья бывшего председателя... Государственной Думы. Отец-то Николая С., помнится, городскую Думу возглавлял, вот "ошибся маненько" товарищ Скаредин – а может, и специально, для усиления впечатления так написал? Да только эта ошибка и спасла семью: из Москвы канцелярские крысы прислали ответ – согласно реестру, председателем Государственной Думы числится не Николай С., а... Родзянко. Вот так и еще несколько лет передышки получила семья – аккурат для того, чтобы уехать в Свердловск, где ищейки НКВД их след потеряли. А неугомонная младшая еще надумает в 1938 году ходить в инъюрколлегию – искать своего брата-колчаковца. И опять сошло! Воистину, сюрреализм той эпохи беспределен.

Почему я пишу об этом столь подробно? Да потому, что семья С. – мои предки, а дерзкая младшая дочь – моя покойная бабушка, Нина Николаевна Суворова.

История эта, повторяю, абсолютно невыдуманная. И подобных историй можно рассказать несметное множество – с вариациями, с, увы, не всегда столь благополучным (относительно, конечно) финалом. Наверное, чуть ли не в каждой семье память хранит подобные эпопеи, в которых отразились все перипетии "века-волкодава". Я рассказал ее потому, что она – лучшая иллюстрация трагической судьбы интеллигенции на Урале ( и в России), но также и символ несокрушимости, возрождения – как Феникса из пепла – этого удивительного, не истребимого никакими ЧК социального слоя. Имя которому российская интеллигенция. Духовная элита народа.

Маргиналы – "булыжник" большевиков

Полагаю, что проблема этой главы может быть сформулирована внимательным читателем самостоятельно. И дело вот в чем.

В России практически не было классов и социальных групп, чьи интересы совпадали бы с интересами коммунистов. Как же тогда последние победили? Ведь если Советская власть "висела в воздухе" (популярное эсеровское определение), то шансов на успех у нее вообще не должно было быть! А тем не менее гражданскую войну большевики все-таки выиграли – хотя бы формально. Как же это понимать?

Может быть, все-таки был в России какой-то класс или социальный слой, поддерживавший большевиков? Да, такой социальный слой в стране был. Только его в упор не замечали десятилетиями и заговорили о нем лишь сейчас, в последние годы.

Имя ему – маргиналы.

Слово это (от латинского "маргиналис" – пограничный) означает людей, выбившихся из одной социальной группы и не до конца интегрировавшихся в другую. Если хотите, людей на пограничье. Такая прослойка возникает, когда идет резкая и масштабная ломка привычных социальных структур: именно это и происходило в России в эпоху Александра II и затем Витте и Столыпина.

Есть давно подмеченный парадокс. Реформы всегда дают эффект спустя некоторое время – когда сработает их коэффициент полезного действия. В ходе же самих реформ чаще всего наиболее сильно ощущаются как раз их побочные, негативные последствия – не случайно у китайцев самое жуткое проклятие: "Чтоб вам жить во времена реформ!" Причина здесь не только и не столько в экономических факторах, сколько именно в социально-психологической ломке и общества в целом, и многих конкретных его членов в частности. Помните у Н. Некрасова: "Порвалась цепь великая, порвалась, расскочилася: – одним концом по барину, другим по мужику!"

Именно в такие годы появляется – и это неизбежная болезненная плата за реформы, зачастую угрожающая обществу, – множество людей с пограничной психологией, с характерным промежуточным менталитетом. Уяснить черты подобного менталитета нам поможет классическая русская литература.

Хрестоматийный и наиболее известный пример маргиналов – люмпены, или деклассированные элементы. "Продукт гниения общества" – по Марксу, "субпассионарии" – по Л.Гумилеву, персонажи, впервые нашедшие свое художественное отражение в творчестве А.Горького. Легендарные горьковские босяки, контрабандист Челкаш, Старик из одноименной пьесы... А уж "На дне" – так это же маргинальный паноптикум, целая галерея лиц, выбитых из привычного социума. Причем люмпены тут рекрутируются из всех социальных слоев: дворянства (Барон), интеллигенции творческой (Актер) и технической (Сатин), мещанства (Бубнов), крестьянства (Лука), пролетариата (Клещ)... Об этом же, кстати, сказано и у В.Короленко в его "Дурном обществе".

Но маргиналы – это не обязательно люмпены! Можно стать маргиналом, что называется, и не потерять лица.

Возьмите поэму Н.Некрасова "Кому на Руси жить хорошо?" Да всем плохо! И все потому, что все без исключения герои поэмы – и помещики, и священники, и крестьяне, и холуи – все, что называется, в подвешенном состоянии: прошлое (плохое, но определенное!) ушло, новое пока зыбко, и не знаешь, как себя вести... Знакомое ныне состояние, не правда ли?

А чеховский "Вишневый сад"? Присмотритесь внимательней: там же все маргиналы.

Помещики, теряющие поместье; прислуга, оказывающаяся не у дел; лакей, для которого отмена крепостного права стала личной катастрофой... А уж про Петю Трофимова, недоучившегося студента, и говорить не приходится – чистой воды маргинал с характерными революционно-анархическими настроениями.

Сохранился интересный факт: вспоминая образ Пети Трофимова в тобольской ссылке, императрица Александра Федоровна заметила: "Ну, сейчас такие все в Питере комиссарами". Проницательный человек была последняя русская императрица...

К слову сказать: недоучившимся (по сути) студентом был у нас Владимир Ильич, а семинаристом – Иосиф Виссарионович. Такие вот дела...

Наконец, маргинальность может быть и чисто психологическим феноменом без потери человеком социальной определенности. Вспомните хотя бы горьковского Егора Булычева. Ведь купец до мозга костей, до боли узнаваемый (сколько таких "булычевых" описал, к примеру, А.Островский!). Так нет же – тесно ему в купеческом обличье, и "выламывается" он из своего класса (подлинные слова Горького). Выламывается с треском, бунтует, что называется, шикарно, замахиваясь не только на близких, но и на Господа Бога и сатану, вместе взятых. Вот это по-русски – прямо как у Достоевского: "Широк русский человек – так широк, что сузить бы не мешало!" И при этом не приносит ему бунт внутреннего покоя – наоборот, жуткая обреченность в его последних словах: "Эх, Шура, Шура..." А Шура, дочь? Уж так ей невмоготу в обличье купеческой дочки, что мечтает она стать... "кокоткою", а затем находит более практическое приложение своим мечтаньям – уходит в революцию. (Сходный мотив есть у Горького и в "Деле Артамоновых".)

Вы скажете: мало ли что Горький напридумывал! В том-то и ужас, что все это писано с натуры! Вспомните судьбу легендарного заводчика Саввы Морозова: своих рабочих в кулаке держал, а финансировал собственного могильщика – большевиков (и одновременно – художников Серебряного века!). И когда окончательно понял, что, мягко говоря, заблудился – пустил себе пулю в лоб. Такой судьбы ни одна литературная фантазия не придумает. А ведь Савва Морозов был далеко не одинок:

вспомните уральских магнатов Бугрова (Екатеринбург) и Мешкова (Пермь) те хоть и не застрелились, а все же меценатствовали будущим экспроприаторам...

В общем, к 1917 году этот слой стал угрожающе многочислен и многолик. Причем он как бы вроде и не на виду был – оттого его и не заметили: формально (за исключением откровенных люмпенов) каждого конкретного маргинала можно при желании счесть членом какой-нибудь определенной социальной группы. И так чаще всего и делается. А выводы о состоянии общества будут ложными. И вот почему.

Самое главное в характеристике маргиналов – отсутствие устойчивой социальной психологии. Система ценностей смещена или крайне релятивна ("Что есть истина?"

Эти слова Понтия Пилата можно счесть эпиграфом ко всему, что написано о маргиналах). И отсюда – негативность их миросозерцания. Будучи социально-психологическими "пограничниками", они комфортнее чувствуют себя не в сфере созидания, а совсем даже наоборот. Ведь созидание – это в перспективе стабильность, а маргиналы – дети нестабильности и, даже страдая от нее, не могут вырваться за пределы ее духовной атмосферы, становясь своего рода заложниками тревожного времени. Это как раз тот самый случай, который описан в "Собачьем сердце" М.Булгакова: люди поют революционные песни, вместо того чтобы заниматься неотложными делами, и язвительный профессор Преображенский – нормальный человек, не маргинал ядовито замечает: "Если каждый день гадить в прихожей, обязательно будет разруха". Что мы и поимели...

Отсюда – не просто стремление к деструктивным действиям, но поэтизация разрушения. Как у В.Брюсова: "Ломать я буду с вами, строить – нет!" Не случайно доминанта советской поэзии 20-х годов – "хмельная романтика разрушения старого"

(цитирую школьный учебник 70-х годов). Не случайно с такой симпатией выписана у А.Толстого героиня рассказа "Гадюка" – женщина, до такой степени привыкшая только убивать, что и в мирной жизни в любой конфликтной ситуации ее рука тянется к браунингу, и он в конце концов стреляет – в соседку по коммуналке.

(Вспомните афганский синдром.) Не случайно, наконец, талантливый пролетарский поэт В.Кириллов в 1918 году написал строки, от которых просто обязан содрогнуться любой считающий себя культурным человек:

"Во имя нашего Завтра – сожжем Рафаэля, разрушим музеи, растопчем искусства цветы!" Лихо, не правда ли? И самое кошмарное то, что эти строки – не инструкция с Лубянки: нет, поэт был искренне очарован своим бесподобным эстетическим вандализмом.

Вряд ли нужно пояснять, что маргинальный социум был находкой для большевиков.

Маргиналы их не просто поддержали – они стали для них главной питательной средой, откуда рекрутировались кадры "большевиков и прочих" (так в "Чевенгуре" у А.Платонова), от руководящего звена до рядовых бойцов. Именно здесь, в маргинальной стихии, идея революционного, насильственного переустройства мира нашла своих паладинов, своих фанатических последователей, готовых взойти за нее на крест или послать туда других – кто не согласен.

Взгляните на "знакомые все лица" – на уральских большевиков, отправивших "в штаб Духонина" царскую семью. Федор Лукоянов и Ян Цвикке (Родионов) – студенты, отрекшиеся от великого студенческого братства (помните, как гордо именовал себя московским студентом булгаковский профессор Преображенский и с каким вызовом, рискуя попасть под расстрел, носил на Соловках запретную студенческую фуражку Дмитрий Сергеевич Лихачев?). Николай Толмачев и Борис Дидковский – интеллигенты, порвавшие с контрреволюционной кастой. Рейнгольд Берзин и уже упоминавшийся Цвикке-Родионов – латыши, отрекшиеся от своей исторической родины во имя пресловутой мировой революции. Яков Юровский, Филипп Голощекин, Леонид и Пинхус Вайнеры – евреи, отошедшие от еврейства (об этом писал сам Юровский). Воистину, в буквальном смысле слова: "Отречемся от старого мира, отряхнем его прах с наших ног..."

И так по всей стране. Все порвавшие со средой – под красным стягом. Как в "Хождении по мукам" А.Толстого: Рощин – бывший офицер, Красильников бывший солдат, Лева Задов – бывший артист:. Все "бывшие". Все – за левых. И все стреляют: "Товарищ, винтовку держи, не трусь! Пальнем-ка пулей в святую Русь!".

Самый многочисленный и сыгравший кардинальную роль в истории гражданской войны отряд – это отряд маргиналов, это полупролетарская масса осевших в городах вчерашних крестьян. Слой этот начал расти в пореформенную эпоху. Быстрое разложение феодальных отношений и столь же быстрое развитие промышленности гнали в города все новых и новых рекрутов Великой индустриализации. Они становились рабочими, но рабочими в первом или втором поколениях, не порывавшими с крестьянством ни экономически, ни психологически. Вспомните, как описаны такие полушахтеры-полухуторяне в "Разгроме" А.Фадеева.

Они несли с собой в город особую субкультуру – ту, что позднее социологи назовут культурой посада (или предместья: "Они восстали из предместий" – так и напишет о них впоследствии М.Волошин). Многие из черт этой субкультуры оказались чрезвычайно живучими в советскую эпоху. Так, неоднократно констатировалось исследователями, что, к примеру, коммунальный быт или, скажем, старушечьи посиделки во дворе, превращающиеся для обитателей этого двора в натуральную полицию нравов, не что иное, как уродливо трансформировавшиеся в условиях города черты сельско-общинных норм поведения. Кстати, нечто подобное довольно часто встречается в XX веке и за пределами России – в странах, где происходят схожие процессы (например, в Латинской Америке, что четко зафиксировано послевоенной латино-американской литературой магического реализма).

Как известно, Урал – край традиционно промышленный и рабочий. То, что заводы на Урале строились с петровских времен, привело к тому, что рабочий класс здесь стал потомственным, с психологией мастеров, зачастую владеющих семейными производственными секретами и передающих их по наследству. Рекомендую всем желающим обратиться в Нижнетагильский краеведческий музей – там материала на эту тему, что называется, залежи: из этой демидовской вотчины вышли десятки талантливых инженеров, механиков, изобретателей (среди них – создатели первого российского паровоза Ефим и Мирон Черепановы и изобретатель первого велосипеда Ефим Артамонов), а также династия художников и граверов Худояровых. Квалификация таких рабочих (они гордо называли себя мастеровыми) была чрезвычайно высокой, и в пореформенную эпоху ей стал соответствовать и уровень жизни: очень советую опять-таки посмотреть в том же Нижнетагильском музее зал быта рабочих весьма впечатляющее зрелище в смысле достатка!

Уральские рабочие вообще, в отличие от своих собратьев из Центральной России, отнюдь не были пролетариями, которым нечего терять, кроме своих цепей. Уральцы, все без исключения, имели дома, приусадебные участки, земельные угодья – то есть сохраняли в себе некоторые черты крестьянства. Именно это привело их к конфликту с большевиками, так как последние вовсю старались сделать из уральских мастеров хрестоматийных пролетариев. Коммунисты не только отбирали у рабочих землю и недвижимость, но даже запрещали им ловить в заводском пруду рыбу. Дескать, знай, быдло, свой станок! А остальное тебе не обязательно...

Рабочие Урала создали не только мощную промышленность, но и оригинальный и богатейший фольклор. По части представительности жанров и по художественности народное творчество нашего края – одно из самых полных в России.

Не могу не процитировать следующий перл, записанный в 1961 году от 83-летнего Ф.Верещагина в Шалинском районе:

"Преславное чудо, небо украшено звездами, земля – цветами, Петербург господами, Москва – церквами, Дон – казаками, Казань – татарами, Вятка слепнями, Оренбург – башкирами, Красноуфимск – черемисами, Екатеринбург торгашами, Верх-Исетский – мастерами, Шарташ – варнаками, Шадринск пихтовыми голенищами, Верх-Нейвинск – обушниками, Шура – немытыми кулаками, Таволги – шубниками, Висим – кокуручниками, Грязной завод творожниками, Нижний Тагил – хохлами, Верхний Тагил – кошелями, Воробьи зобами, Утка – новыми лаптями, Пермяки – грязными местами, Сылва дубасами, Шайтанка – хвастунами, Мартьянова – зипунами, Волегова токунами, Илимка – колдунами, Тепляки – соломой, Кедровка – пареньками, Симонята – ерунами, Лом – тремя зобами, Кын – бражниками, Пермь – сигами, а мы, братья, здесь – добрыми делами".

Великолепно, не так ли? Каково языковое художество! Так и напрашивается аналогия с уральскими народными промыслами (многие из которых всемирно известны – тагильские подносы и кружева, туринская игрушка, Касли, оружие из Златоуста).

Между прочим, эта фольклорная россыпь – та самая "Малахитовая шкатулка", из которой потом будет черпать свои самоцветы Павел Петрович Бажов...

Я не случайно привел полностью эту фольклорную присказульку (так ее называют на Чусовой): в ней очень четко отражена чрезвычайная региональная индивидуализация уральского фольклора (зачастую на уровне отдельных местностей). Известен, например, такой феномен, как полушутливые прозвища, закрепившиеся за населением конкретных заводов и отражающие характерную местную специфику. Фольклористы зафиксировали, к примеру, что жителей Бакала называли "батами" (за привычку пересыпать речь диалектизмом "бает" – то есть говорит, произнесенным характерной уральской скороговоркой), жителей Каслей, Бисерти, Нязепетровска, Михайловского, Нижних Серег"гамаюнами" (за певучий выговор), кыштымцев и сысертцев – "жженопятиками" (намек на частые производственные травмы), жителей Верх-Нейвинска "обушниками" (после того, как рабочий Пузанов обухом зашиб до смерти самодура-управляющего). Во многих частушках также обыгрывается местный колорит – типа следующей, записанной под Алапаевском: "Шадринские девки модненьки, Бутаковские – сводненьки, Фоминские девки – прошницы, охлебалися горошницы".

Таким примерам нет числа... И тут возникает вопрос: а как все это соотносится с фольклором позднейшего вышеописанного полупролетарского слоя?

Контраст разителен. В последнем – никакого регионального и местного своеобразия, никакого богатства жанров – в основном, частушки. На место индивидуализации приходит нивелирование. Да и лексика-то становится преимущественно матерной. Во всяком случае, процитировать подобные примеры у меня рука не поднимается.

И это не случайно. Хлынувшая на заводы масса вчерашних крестьян, преимущественно деклассированных, так как крепкие хозяева вели хозяйство и в города не бежали, не могла создать своеобразного фольклора, потому что не обладала соответствующей психологией. Они – и не хозяева, и не мастера, они – маргиналы. Квалификации тоже в массе своей еще не приобрели. А зачастую она и не требовалась: одно дело – металлургия или машиностроение, совсем другое, скажем, – акцизное дело (то есть, попросту говоря, производство водки). Таковы были, к примеру, заводы братьев Злоказовых, превратившиеся в предреволюционные годы на Урале в настоящую "питейную империю". Чтобы гнать горячительное, особого мастерства не требуется соответственно и работать тут могут не мастера, а вчерашние лапотники...

Но и крупные организации типа картелей и синдикатов жадно поглощали рабочую силу, там активно скапливался вышеупомянутый маргинальный элемент. Конечно, это не могло продолжаться вечно – рано или поздно эти полулюмпены обязательно превратились бы в стопроцентных фабричных тружеников с собственными традициями, с устойчивой психологией. Но для этого требовалось время. А вот этого-то тайм-аута историческая судьба России и не дала...

Я не случайно вспомнил злоказовское питейное дело. Именно злоказовских рабочих мы встречаем, и в немалом количестве, в правовом деле Ипатьевского дома. И Авдеев, и Медведев, и Никулин, и Якимов, и еще многие злоказовцы. То есть те самые вчерашние. И в каком же облике они предстают перед нами (и перед историей)?

Отсылаю читателя к популярной книге Э.Радзинского о Николае II. Вышеупомянутые персонажи "не просыхают". Изощряются в непристойности (вспомните мерзкие рисунки на стенах уборной, куда ходили великие княжны). Всегда готовы не просто к убийству, но к убийству зверскому – именно такие будут докалывать штыками агонизирующих женщин в подвале Ипатьевского дома и забивать прикладом великомученицу Елизавету и ее товарищей по несчастью у алапаевской ямы. Наконец, они обуреваемы "голубой мечтой" – изнасиловать царственных пленниц. Одна такая попытка была пресечена Лукояновым на пароходе "Русь", на котором девушек под конвоем везли из Тобольска на Урал. А потом, уже после бойни в ночь с 16 на 17 июля... По воспоминаниям очевидцев, когда братва комиссара Ерагакова, рвавшаяся поучаствовать в расправе, узнала, что всю работу за них сделали чекисты, искренне огорчились, глядя на мертвых княжон: "Что ж вы их нам неживыми-то привезли?"

Что и говорить, "печаль великая, несносная": не дали побаловаться с девочками...

Хотя один из них удовлетворил свои желания и так – впоследствии с гордостью вспоминал: "Можно и помереть спокойно – п... у царицы щупал"(!!!).

Нет слов... Воистину, холодные убийцы-латыши по сравнению с ними выглядят чуть ли не идеалом милосердия... Именно таких поэтизировал и идеализировал А.Блок в поэме "Двенадцать". И без прикрас, беспощадно, гиперболически вывел М.Булгаков – в образе Шарикова...

Кстати, о латышах. Ведь это – тоже еще одна разновидность маргиналов: некие гастарбайтеры в чужой стране – что может вообще быть маргинальнее? Так что их роль в российской трагедии вполне закономерна: они там, где им и полагается быть.

У нашего прославленного земляка, скульптора И.Шадра, есть знаменитая работа:

"Булыжник – оружие пролетариата". Так вот, булыжником в той войне стали маргиналы (только, понятно, не у пролетариата, а у большевиков). Все негативные качества маргинальной психологии – оторванность от традиционных ценностей, тяга к деструктивным действиям как к самоцели и отсюда психологическая готовность к насилию со всеми вытекающими отсюда последствиями – были сознательно поставлены на службу формирующемуся режиму и культивировались им. А ведь такой ход событий был не фатальным. Можно было направить эту энергию и в позитивное русло – маргиналы не были ублюдками, они всего лишь люди на перепутье. И маргинальная опасность не вечна, как не вечна болезненная ломка реформируемого общества.

Грозный урок! Особенно нам, ныне живущим, – ведь и мы живем во времена реформ...

Каратели, или Первая Красная Армия Правды В истории гражданской войны в России есть еще одна страница, которую всегда открывали, можно сказать, с неохотой. Это и понятно – речь пойдет о проблеме, в которой, как в капле воды, отражается картина взаимоотношений "рабоче-крестьянской" власти с народом – картина, мягко говоря, неприглядная.

Речь идет о проблеме карателей.

Гражданская война с самого начала приобрела характер крестьянской войны против нового режима. Плюс рабочие, казачьи, национальные восстания. В общем, хотели того большевики или нет, но им приходилось иметь дело с массовым народным сопротивлением. Это помимо белой гвардии! Отсюда и характер военных действий:

крупномасштабные фронтовые столкновения и карательные акции в тылу. Причем последние явно имеют тенденцию все более и более усиливаться к финалу братоубийственного противостояния: к 1920 году три четверти губерний России – на военном положении! Ни в одной из них уже нет белогвардейцев – война идет с собственным восставшим народом! В числе этих губерний – Оренбургская, Уфимская, Пермская, а также Уральская область (Казахстан) – то есть территория нашего края.

В связи с этим вопрос о том, кто будет подавлять эти движения, для большевиков – отнюдь не праздный.

Надо сказать, что причины, толкавшие крестьян на восстания, обычно освещаются несколько односторонне. Чаще всего пишут о произволе комбедов и продотрядов.

Это правда, но правда не вся. Не меньшее значение имели массовые реквизиции скота, тягловой силы и иного имущества для нужд Красной Армии каждая такая акция множила ряды возмущенных (кстати, в белом тылу картина аналогичная). Еще большее недовольство вызывали мобилизации в действующую армию, которые большевистская Москва регулярно проводит начиная с лета 1918 года: историк И.Анишев впервые обратил внимание на прямую взаимозависимость мобилизационных мероприятий Кремля и массовых восстаний на Волге и Урале весной и летом 1918 года (добавлю – в 1919 году и 1920 году картина аналогичная, с тенденцией в сторону разукрупнения антибольшевистских движений). Такие массовые акции, как "чапанная война" в начале 1919 года и "вилочное восстание" в начале 1920 года (место действия обоих восстаний – территория средней Волги и Южного Приуралья, включая Башкирию и Оренбуржье), напрямую связаны с мобилизациями и реквизициями красных.