Текст книги "Книги моей судьбы: воспоминания ровесницы ХХв."

Автор книги: Дмитрий Лихачев

Соавторы: Адриан Рудомино,Маргарита Рудомино
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

«Мысль об основании библиотеки иностранной литературы зародилась, могу сказать, на моих глазах, и я считаю себя счастливым, что на первых шагах осуществления этой мысли мне пришлось принять близкое участие в деле в качестве консультанта. С неослабевающим интересом я следил за постепенным развитием Библиотеки, начиная с ее скромного помещения в Денежном переулке и кончая ее теперешним состоянием, когда она разрослась в обширное и высокополезное учреждение, благодаря выдающейся энергии М.И.Рудомино. Превосходно удовлетворяя насущные требования, предъявляемые к Библиотеке по иностранным языкам и литературе, Библиотека вместе с тем является у нас одним из центров по изучению новых языков и широкому распространению их знания. Нельзя не пожелать ГЦБИЛ дальнейшего расширения и плодотворной деятельности на благо международного сближения на пользу массового читателя».

С десятилетнего юбилея ГЦБИЛ началась эпопея строительства нового здания Библиотеки. В приказе наркома просвещения к десятилетию ГЦБИЛ было записано: «Включить ГЦБИЛ в титульный список капитального строительства на 1933 год». Могу твердо сказать, что с этого времени на протяжении 30 лет (кроме военных) не было не то что года, но месяца и даже дня, когда бы в той или иной инстанции я ни поднимала вопрос о строительстве специального здания для Библиотеки. При этом казалось, что нужно добиться всего лишь «одной строчки» – включения ее в титульный список капитального строительства. Но этого было недостаточно, потому что и Наркомпрос, и Госплан, и Совнарком РСФСР неоднократно включали Библиотеку в планы строительства, а затем исключали. Первое постановление Совнаркома было принято вскоре после десятилетнего юбилея Библиотеки в самом конце 1932 года. В 1934 году были утверждены архитектурный проект и смета строительства нового здания на участке 5/9 по Малой Дмитровке и Настасьинскому переулку (напротив Театра им. Ленинского комсомола). В 1937 году даже были выделены деньги на начало строительства. В постановлении Совнаркома РСФСР от 26 апреля 1937 года говорилось:

"СНК ПОСТАНОВЛЯЕТ:

1. Включить в титульный список капитального строительства научных учреждений Наркомпроса РСФСР на 1937 год:

а) Строительство здания ГЦБИЛ в г. Москве, объемом в 32 тыс. кв. м со сроком окончания строительства в 1939 г. и капиталовложениями на 1937 г. в сумме 150 тыс. руб. (на проектирование и подготовительные работы) <.">.

2. Обязать Наркомпрос РСФСР представить в СНК РСФСР утвержденные проект и сметы по строительству ГЦБИЛ к 1 июля 1937 года".

Началась подготовка участка, но помешала сначала финская война, а потом – 1941 год…

В связи с перестройкой структуры и деятельности Главнауки была ликвидирована должность главного специалиста по научным библиотекам, которую я по совместительству занимала с 1930 года, и мне пришлось уйти из Наркомпроса. Я не жалела, но мне было обидно. За почти четыре года работы в Главнауке я, конечно, значительно выросла в профессиональном отношении, так как постоянно общалась со множеством библиотечных работников со всей страны и хорошо знала проблемы научных библиотек

Реорганизация Главнауки вызывала у меня огромное беспокойство: я боялась за дальнейшую судьбу научных библиотек вообще и ГЦБИЛ в частности. Как раз в разгар чистки и реорганизации Наркомпроса я находилась два месяца на лечении в санатории "Гаспра" в Крыму. Я очень волновалась за происходившее в Москве, но врачи не разрешали прервать лечение. По письмам мужа я представляла, что делается в Москве. Он писал 2 октября 1933 года:

… Я здоров. Целые вечера напролет сижу на чистке [21]21
  В то время Василий Николаевич Москаленко работал редактором в Объединении государственных книжно-журнальных издательств (ОГИЗ).


[Закрыть] . Каждый день до 9-10 вечера. И то не досиживаю до конца. Удираю раньше. Поэтому вечеров, собственно, совсем нет… Говорят, скоро окончится – сразу свободнее станет. Относительно Наркомпроса трудно написать что-нибудь членораздельное: неразбериха, самодурство, захватничество. Можно действительно радоваться, что ты не варишься в этой каше. Не думаю, чтобы кто-нибудь мог тебя обвинить, что тебя в этой каше нет. Очевидно, с Наркомпросом надо развязаться совершенно, а из-за этого нет надобности приезжать. Поэтому я вполне одобряю твое решение остаться еще на две недели. Относительно положения Библиотеки говорили с Невским о том, что тебя сейчас нет в Москве и чтобы он взял ГЦБИЛ под свое покровительство. Знаю со слов Невского, что он имел беседу с Крупской, из которой он сделал вывод, что Крупской и самой еще не ясно, какое место в реорганизации займут научные библиотеки. Во всяком случае еще уйдет много времени на утряску, согласование и все прочее.

В другом письме (от 11 октября 1933 года) Василий Николаевич продолжал:

…сегодня послал тебе телеграмму, из которой ты узнала о Наркомпросе [22]22
  Имеется в виду ликвидация должности ученого специалиста по научным библиотекам, которую занимала М.И.Рудомино.


[Закрыть] . Я надеюсь, что ты отнеслась к этой новости хладнокровно: не стоит перед свиньями бисер метать. Я тебе уже писал, что у власти теперь какой-то Чаплин (секретарь коллегии), именующийся заместителем несуществующего пока начальника управления, и Рабинович. Они-то все дела и вершат. Еще до официального отчисления тебя Макаров говорил в Главнауке, что Чаплин боится взять сотрудницу, которая будет умнее его. Ну, а Рабинович, очевидно, и подавно. Вот и результат. А в каше той, которая там сейчас происходит, в бедламе, конечно, что угодно можно провести. Думаю, что и ты спокойно к этому отнесешься. Воскресенский как-то говорил Невскому, что в Наркомпросе предстоят вот такие перемены, на что Невский сказал: "Пускай хоть черта назначают – придумаем что-нибудь>. Итак, отнесись ко всему этому спокойно… Я всем говорю, что ты вернешься 20-го, ну опоздаешь на несколько дней. Но если ты приедешь до праздников, все же сможешь оказать влияние и принять участие в решении вопроса, где быть дальше Библиотеке… В так называемом Библиотечном управлении полнейший бедлам. Ты отчислена приказом в момент реорганизации вместе с другими. Сотрудника еще никакого нет. Все вершит Рабинович и ничего, конечно, не понимает, путает, и, по словам библиотечных, делает глупости. Начальника нет еще, а заместитель Чаплин ни черта, даже по словам Рабиновича, не понимает. В общем, тем что ты отсутствуешь, ты спасла намного свои нервы…

В письме от 18 октября 1933 года Василий Николаевич писал мне о библиотечных делах:

<…> Из библиотечных новостей: Витолина[23]23
  Сотрудница ГЦБИЛ, одна из активисток в процессе чистки кадров в Библиотеке.


[Закрыть] уже чистилась – конечно мелко, одно самобахвальство, присвоение себе того, около чего она даже и не сидела и т. д. <…> Лопашов – чистится завтра. Думаю, что скуксится, бедный <"> В Библиотеке положение дел прежнее. О реорганизации вопрос не стоит. Там все дело в том, что нет головы, нет разумного руководства, а отсюда и все последствия: разброд, междуцарствие, междувластие. Это, конечно, создает обстановку для всевозможных случайностей. Тебе надо окрепнуть, поправиться, и тогда ехать сюда. <…> А приедешь здоровой, то в два счета все перевернешь на свой лад и все опять в твоих умелых и, безусловно, мудрых руках завертится как надо.

В квартире нашей на Мясницкой тоже что-то вроде чистки началось – хотели нас уплотнить. Василий Николаевич в том же письме добавлял:

<".> Сегодня, между прочим, был в суде в качестве ответчика по иску к нам некоего Бурмистрова (квартира в нашем доме) об изъятии у нас жилплощади. Он заявил, что мы якобы в жилплощади «купаемся».

Об этом же времени я писала в Саратов в конце ноября 1933 года Мусе Минкевич:

<…> В Наркомпросе не работаю. Реорганизация привела моих противников, которые и сели сейчас к рулю. Что же касается меня, то мы, кажется, к обоюдному желанию мирно расстались. Во время моего отпуска они меня автоматически отчислили, по приезде вежливо пригласили работать, но я так же вежливо отказалась, сославшись на свою болезнь. Уходу из Наркомпроса я очень рада, но маленькое чувство обиды, недооценки осталось. Мои дорогие приятели из Главнауки уверяют меня, что я все равно буду работать. Но новые хозяева (бесконечные женщины-массовички) рьяно меня не уговаривают. Конечно, ни при каких обстоятельствах возвращаться я не буду, но жалко себя, этих 3-х лет нечеловеческой работы. Конечно, я выросла на этой работе, но рост не был пропорционален вложенным силам и энергии. Занимаюсь своей Библиотекой, которая, кстати сказать, за время моего отсутствия оказалась в тяжелом положении. Но я чувствую, что я ее переросла, и с ужасом боюсь убедиться, что мне будет скучно и тесно. Но это в будущем. Не успела приехать, как все последние вечера сижу на чистке и раздумываю о своей не совсем правильно сложившейся жизни, не знаю, удастся ли мне исправить путь, вступив в партию, или это уже поздно <…>.

С прекращением моей работы в Главнауке прекратилась и постоянная суета, к которой я успела привыкнуть, бесконечные посетители, телефонные звонки библиотекарей с просьбами о помощи, мне оставалось только тосковать по прежней кипучей деятельности и ждать перемен. Одна Библиотека и домашний спокойный уклад меня не удовлетворяли. Помню, как я шла домой после работы только в своей Библиотеке, шла неохотно по нашему двору на Мясницкой и думала, что никогда не вернется больше бурная деятельность и интересная жизнь. Я ошиблась, вернее, недооценила себя, вскоре я вновь оказалась востребованной, но уже на другой работе.

Середина и вторая половина 1930-х годов были тяжелыми. Чистки и аресты захватили все учреждения. Порой становилось жутко. Одна комиссия за другой. Почему, например, эта книга выдается? Вы протаскиваете буржуазные идеи? А другая комиссия, глядя на эту же книгу через месяц в закрытом фонде, обвиняла в том, что мы лишаем народ хорошей, нужной книги… И так постоянно. Весы отношения к Библиотеке колебались все время. Причем это шло от самых высоких инстанций. Вот это было уже опасно.

Помню, как однажды рассматривалось дело Библиотеки. Нас тогда обвиняли в насаждении вредной буржуазной культуры. Жуткая была проверка. Чуть ли не полы вскрывали. Я даже сказала, выйдя из себя: "Вы что, оружие что ли ищете? Так здесь только книги". А затем на заседании комиссии меня обвинили во всех смертных грехах. И вдруг за меня заступилась председательница этой комиссии, жаль, но я забыла ее фамилию. Она вдруг сказала совершенно правильные, нормальные слова, что Библиотека нужна, она несет народу культуру, воспитывает новую интеллигенцию. И меня отпустили с миром домой. Помню, Василий Николаевич полночи стоял на улице и ждал меня. Вообще вокруг Библиотеки было много друзей и многие нам помогали. Спасибо им.

С особой признательностью хочу вспомнить Якова Ивановича Менцендорфа (1898–1965), чей профессионализм, честность и преданность делу не раз спасали в те страшные годы и меня, и Библиотеку. Яков Иванович работал у нас с 1935 года, поступил к нам в справочно-библиографический отдел, возглавлял отдел комплектования, а в 1940 году стал заместителем директора по научной работе.

Это был уникальный человек: полиглот, эрудит, прекрасно разбиравшийся в общественно-политической литературе Западной Европы и США. По собственному почину он следил за "идеологической чистотой" Библиотеки, особенно наших книжных фондов, внимательно изучал все наши выставки, чтобы ни одна опальная фамилия не просочилась. После его проверки ни один цензор не мог к нам придраться. Искренность и честность Якова Ивановича снискали ему уважение коллег и читателей.

Давний читатель и друг Библиотеки Лев Копелев вспоминал:

"В те годы Библиотека иностранной литературы оставалась едва ли не единственным в Москве учреждением, в котором не обнаружили «вражеского гнезда», никого не разоблачили. Разумеется, время от времени и в библиотеке созывались собрания, читались доклады о «коварных методах вражеских разведок», принимались резолюции с требованиями «беспощадно карать». Однако в 1938–1939 гг., когда я уже был постоянным читателем, завсегдатаем библиотечных будней и праздников, не помню, чтобы кто-нибудь из сотрудников «исчезал» или кого-то «прорабатывали». Но именно в это время заместителем Маргариты Ивановны стал Яков Иванович Менцендорф. Он был необычайным человеком, и его назначение по тем временам было необычайным. Бывший латышский стрелок, участник Гражданской войны, потом сотрудник Коминтерна, он в 30-е гг. считался «дипломатом», занимал какую-то должность в посольстве СССР в Лондоне, но работал «по линии Коминтерна».

Он был образованный историк, филолог, владел несколькими иностранными языками, отличался чрезвычайной добросовестностью, кропотливой точностью и аккуратностью. В 1937 г., когда шло повальное "разоблачение двурушников", Яков Иванович прислал из Лондона письмо в ЦК партии, в котором признавался, что в 20-е гг. некоторое время сочувствовал оппозиции, сомневался в "генеральной линии", что это воспоминание мучило его и он должен и может быть только предельно откровенен с партией… Его немедленно отозвали из посольства; некоторое время он оставался безработным. Маргарита Ивановна не побоялась назначить его сотрудником справочно-библиографического отдела. Вскоре он стал главным цензором Библиотеки. Некоторые сотрудники говорили: "Наша Маргарита хитрая – взяла себе такого помощника, и сама уже о бдительности не беспокоится. У Якова Ивановича комар носа не подточит. Он раньше любого главлита знает, какую книжку перевести в спецхран, какие фамилии вычеркнуть из каталогов". (Когда в 1956 г. я после реабилитации пришел в библиотеку, Яков Иванович дружелюбно и с неподдельной радостью встретил меня: "Ох, сколько я туши потратил, вычеркивая вашу фамилию и на карточках и в каталогах… Но все хорошо помню, теперь восстановим…")".

1 декабря 1934 года был убит Киров. Хорошо помню, как везли гроб с его телом по Мясницкой улице, где мы жили, с Ленинградского вокзала в Колонный зал. В тот день нам не разрешили выходить из квартир. Двор, подворотня, улицы – все было пусто, ворота закрыты, только «люди в штатском» и солдаты. В доме, выходившем фасадом на Мясницкую, в квартирах с окнами на улицу дежурили сотрудники «органов». Было зловеще тихо и страшно. Закрадывались плохие предчувствия.

Аресты 1937–1938 годов меня лично обошли. Мне кажется, что меня спасло то, что я и мой муж не были в дружбе, как говорят, "домами" с известными людьми того времени, хотя мои возможности здесь были огромны. Многих я знала по работе, со многими арестованными в те годы мы с мужем отдыхали на курортах. Но "домами" никогда не дружили. Жили мы довольно замкнуто. Общались вне работы только в кругу нашей большой семьи и с друзьями, в основном дореволюционными, саратовскими.

Большие неприятности грозили мне весной 1938 года. Целый год я ходила, как тогда говорили, "под прокурором". Еще в июле 1937 года поступило в Библиотеку заявление заведующей отделом выдачи книг Е.Д.Айзнер о том, что "директор ГЦБИЛ т. Рудомино нарушила революционную законность, уволив меня с 28 мая с. г. с работы, зная, что я еще 26 мая с. г. не вышла на работу по болезни, имея с указанного числа больничный лист". Далее в заявлении Айзнер сообщала, что "заболела еще раньше в результате организованной директором травли" – реакции на ее критические выступления. Даже перечислялись "преступления", совершенные в Библиотеке, и выражалось требование о восстановлении на работе. В связи с "делом Айзнер" дирекция Библиотеки направила в парторганизацию письмо, которое показывает ту обстановку, в которой проводились чистки и аресты, выдержки из которого привожу ниже:

"…Айзнер в своем заявлении писала, что в Библиотеке читатели арестовываются пачками. Однако подсчитано, что при взыскании от читателей Библиотеки задержанных книг, на 10 ООО читателей было обнаружено 26 арестованных читателей по отделу выдачи и 18 арестованных читателей по основному книгохранению. Далее Айзнер пишет о задвижении классиков марксизма-ленинизма за счет выдвижения литературы врагов народа (Радек, Каменев). Это не так. Согласно указаниям Комиссии Совнарконтроля, Библиотекой были установлены еще в конце 1935 года категории для художественной литературы: первая категория – рекомендуемая литературы; вторая категория – оставляемая в книжном фонде; третья категория – для индивидуального пользования и четвертая категория – для передачи в другие библиотеки для обмена, макулатура и пр. В начале 1936 года бывшим заместителем директора Ондрачеком эти категории механически были перенесены на социально-экономическую литературу. Этот механический подход в конце 1936 года был осужден, и был организован вторичный пересмотр социально-экономического фонда. Во время этого пересмотра в тысячной массе социально-экономической литературы были обнаружены единичные экземпляры старых изданий классиков марксизма-ленинизма, помеченные второй категорией. В связи с этим вся работа предыдущего консультанта Петермейера была вновь проверена, и итоги были тотчас же сообщены в партийную организацию. Обнаруженные экземпляры никакого ущерба читателю не причинили, так как 99 % книг находились в первой категории. Что касается книжки врага народа Радека о т. Сталине, то отнесение ее к первой категории было проведено в то время, когда эта статья была напечатана в центральном органе, газете «Правда». Книга была изъята по появлении в печати сведений о вредительской деятельности Радека. Что касается Каменева, то, вероятно, речь идет о предисловии к отдельным книгам марксизма-ленинизма. В свое время Главлитом было дано указание не изымать подобные предисловия из произведений классиков марксизма-ленинизма.

Далее Айзнер заявляет, что Библиотекой замаринованы "Капитал" Маркса и "Основы ленинизма" Сталина. Это не так. В основных фондах Библиотеки, как в центре, так и в филиалах, эти сочинения имеются в десятках экземпляров, всемерно продвигаемых нами в политико-просветительной работе с читателями. Что касается упомянутых Айзнер книг, то они относятся к остаткам передвижного фонда, который приобретен Библиотекой на средства ВЦСПС в 1933–1935 годах для снабжения иностранных рабочих, работающих на предприятиях Советского Союза. За эти годы Библиотекой в порядке передвижных библиотек было разослано более 500 тысяч экземпляров литературы, в основном, социально-экономической, издававшейся у нас Издательством иностранных рабочих. Заявление Айзнер о том, что Библиотека якобы выписывает фашистскую литературу за счет антифашистской, является злостной клеветой. Такого случая не было, и в своем заявлении Айзнер не имеет ни одного факта для доказательства. Выписка книг из-за границы производится специалистами в области западной литературы и языка. Полученные книги проверяются Главлитом и Политконтролем самой Библиотеки для распределения по фондам, после чего передаются для работы читателям. Заявление Айзнер о том, что Библиотеке не следует выписывать из-за границы переводы советских писателей, обнаруживает ее полное непонимание необходимости собирать в Советском Союзе переводы советских писателей на иностранных языках. В отношении библиотечных кадров Айзнер заявляет, что значительная часть сотрудников Библиотеки была арестована, другие – неблагонадежны, штат засорен и т. п. По этому поводу разъясняю:

а) За 1936–1938 годы в Библиотеке было арестовано 3 человека:

Ондрачек – работал в Библиотеке с конца октября 1935 года по февраль 1937 года, бывший член ВКП(б). Направлен был в Библиотеку Библиотечным управлением Наркомпроса;

Винклер – работал в Библиотеке с января 1937 года по январь 1938 года, бывший член Коммунистической партии Германии (КПГ). Был направлен в Библиотеку Коминтерном и Главполитом Наркомпроса;

Темкина – работала в Библиотеке с марта 1937 года по март 1938 года. Зачислена была в штат Библиотеки в порядке предложения труда.

б) Что касается указанных в заявлении Айзнер Петермейера и Штукке, якобы сотрудников ГЦБИЛ, разъясняю:

Петермейер работал в ГЦБИЛ сдельно, по договору, с октября 1935 года по февраль 1936 года, т. е. 3–4 месяца. В штате Библиотеки не состоял, будучи в то же время в штате Института философии заведующим кафедрой, профессором. Бывший член ВКП(б). Арестован в 1937 году, более чем через год после окончания работы в Библиотеке.

Штукке – был в штате Библиотеки с октября 1935 года по июнь 1936 года. При том в январе 1936 года был снят с заведования сектором как не справившийся и временно оставлен в Библиотеке по требованию отдела иностранных кадров ЦК ВКП(б), Коминтерна и Наркомпроса. Арестован также через год после увольнения из Библиотеки.

в) Что касается всех остальных упоминаемых в заявлении сотрудников, то: Курелла А.И. – член Союза советских писателей, работает в настоящее время в журнале "Интернациональная литература". Ушел из ГЦБИЛ по взаимной договоренности;

Пожарский Н.И. – главный библиотекарь в ГЦБИЛ и по совместительству и. о. директора Театральной библиотеки Комитета по делам искусств. Крупный специалист в области библиографии западного литературоведения. Печатает статьи в энциклопедиях, журналах и т. п.;

Гросс В.А. – выдвинута 8 марта 1938 года заведующим сектором филиалов при заводах. В настоящее время председатель месткома ГЦБИЛ.

д) По вопросу о так называемой "маленькой комнате". Айзнер заявляет, что дирекция "запрятала 50 ООО книг" и для того, чтобы "скрыть преступление", вывезла их потом в течение нескольких дней неизвестно куда. Заявляю, что в этой комнате хранился обменный фонд и книги мало пригодные Библиотеке, всего около 25 ООО книг, которые согласно плану I квартала 1937 года были разобраны, часть передана в другие библиотеки, часть введена в фонды ГЦБИЛ, часть оставлена в обменном фонде <…>

е) В заявлении Айзнер говорится, что в течение шести месяцев ни парторганизацией, ни дирекцией, ни общественностью не обсуждался вопрос о враге народа Ондрачеке. Неверно: сейчас же после ареста Ондрачека т. Никифорова совместно с месткомом созвала профоргов и актив Библиотеки на совещание, где обсуждался специально вопрос об Ондрачеке. Кроме того, на 3–4 общих собраниях неоднократно ставился и обсуждался этот вопрос при докладе директора о плане 1937 года, а также на активе, при выборах нового месткома и т. п.

ж) На указание Айзнер о травле беспартийных сотрудников Савич и Ройзман со стороны парт-секретаря и директора сообщаю, что Айзнер по приходе к руководству отдела выдачи книг поставила перед дирекцией и парторганизацией вопрос о немедленном снятии с работы Савич и Ройзман как "саботажников и вредителей, мешающих ей наладить дело". К сожалению, дирекция и парторганизация доверились Айзнер и отпустили этих сотрудников, но вскоре, разобравшись в деле по существу, убедились, что это явная клевета. Эта клевета явилась результатом критики на производственных совещаниях работы Айзнер со стороны этих работников. Признав открыто свою ошибку, мы вернули т.т. Савич и Ройзман на работу в Библиотеку.

з) Айзнер указывает, что снятие ее с работы заведующей отделом выдачи книг вызвано критикой ею руководства Библиотеки. Я заявляю, что ни на одном общем собрании, ни на одном совещании, ни во время переговоров с директором, Айзнер нигде и никогда не критиковала руководство.

Ненормальные отношения между Айзнер и коллективом сотрудников отдела выдачи книг вынудили меня ускорить снятие с заведования отделом Айзнер, как не справившуюся с работой и дискредитирующую производство недопустимым отношением к сотрудникам в советском учреждении.

Директор ГЦБИЛ /Рудомино/

Аналогичное письмо было направлено за подписью парторга ГЦБИЛ Никифоровой в Партколлегию ЦК ВКП(б).

Всего того, что было написано Айзнер, было вполне достаточно для обвинения меня во вредительстве и для ареста. Но что-то отвело от меня эту опасность, очевидно, я не была в списках на арест, никто из арестованных не дал на меня показаний и никто конкретно не претендовал на мое место директора ГЦБИЛ. А может быть, просто повезло. Я сняла с работы Айзнер, а прокурор прекратил дело.

Однако все это для меня даром не прошло. Я перенесла грипп на ногах, некогда было слечь, в результате получила осложнение – воспаление тройничного нерва и потерю обоняния. Почти месяц не работала. Но в октябре все же провела курсы-конференцию в ГЦБИЛ для периферийных библиотекарей по работе с иностранной книгой. Конечно, сильно напряглась и с 20 октября опять свалилась. Попала в больницу с головокружением, потерей работоспособности. Не могла долго читать, громко говорить, волноваться. Все это вызывало головокружения. Были минуты отчаяния.

После арестов в Библиотеке и в Коминтерне у нас оказался на руках трехлетний немецкий мальчик Андрюша Оппенгеймер – сын арестованных немецких коммунистов, в то время коминтерновских работников. Мы с Василием Николаевичем взяли его к себе. Мальчик быстро привязался к нашей семье. Он говорил по-русски и мало кому в голову приходило, что он иностранец. Мы с Василием Николаевичем решили его усыновить. Но этому совершенно категорически воспротивилась Анна Ивановна. Мы прекрасно понимали, что вся тяжесть заботы о новом маленьком члене семьи ляжет на нее. Ее слово было решающим, и мы ничего не смогли сделать. Пришлось отдать мальчика в детский сад Наркомпроса, с которым в августе 1941 года он и моя дочка Марианна с Анной Ивановной были эвакуированы сначала в Саратов, а потом в город Оса Пермской области. В октябре 1943 года они вернулись в Москву, и Андрюша жил у нас несколько месяцев.

В конце 1943 года я нашла бездетную семью, очень хороших, добрых, обеспеченных русских людей, которые взяли его у нас и усыновили, дали новое имя и свою фамилию. Новые родители полностью порвали связь с знавшими мальчика людьми, и он, очевидно, вырос, даже не подозревая о своем немецком происхождении.

Плодотворным оказалось сотрудничество с такими организациями, как ВОКС, Международная организация помощи революционерам (МОПР), Союз советских писателей. На интернациональных вечерах неоднократно выступали Анри Барбюс, Мартин Ан-дерсен-Нексе, Поль Вайян-Кутюрье, Луи Арагон, Эрих Вайнерт, Эми Сяо, Вилли Бредель, Иоганесс Бехер, Жан Ришар Блок и другие писатели и общественные деятели зарубежных стран. Пели в Библиотеке Поль Робсон и Эрнст Буш. В ГЦБИЛ образовался, по сути дела, интернациональный клуб писателей и деятелей культуры зарубежных стран. Библиотека получила от своих зарубежных друзей – А.Барбюса, Ж.Р.Блока, Зденека Неедлы и других – ряд интересных книжных коллекций. Среди них выделяется тысячетомная коллекция испанской классической литературы – Дар испанского народа (ДИН), собранная в Мадриде правительственной комиссией республиканской Испании и присланная в Москву в мае 1938 года. Эта коллекция стоит в одном из читальных залов Библиотеки в старинных шкафах красного дерева.

Мысль о создании собрания испанских книг для нашей страны возникла на Втором Международном конгрессе писателей-антифашистов (июль 1937). Заботу о сохранении культурного наследия Испании проявляли как представители старшего поколения, например, знаменитый испанский поэт Антонио Мачадо, так и творческая молодежь. На Конгрессе эта мысль прозвучала в проникновенном и ярком выступлении испанского писателя Хосе Бергамина и была поддержана членами советской делегации – Михаилом Кольцовым и Ильей Эренбургом.

Мысль о создании коллекции испанских книг в дар Советскому Союзу была реализована почти сразу после Конгресса. В августе 1937 года в Валенсии, в то время столице республиканской Испании, при активном содействии Ассоциации культурных связей с СССР, была создана специальная правительственная комиссия для сбора "Библиотеки испанских книг", как ее называли в то время в Испании. В состав комиссии вошли крупнейшие ученые и писатели, представители общественности. Комиссия работала в чрезвычайно тяжелой обстановке – в перерывах между бомбардировками. Однако в короткие сроки была собрана ценнейшая коллекция испанских книг, которая дала возможность советским людям подробно узнать об Испании, о ее культуре, ее прошлом и настоящем.

В коллекцию вошли книги, вышедшие в крупнейших издательствах Мадрида и Барселоны во второй половине XIX и первой четверти XX века. Книги и другие печатные издания подбирались так, чтобы можно было проследить развитие испанской культуры и науки, начиная с периода раннего средневековья до времени создания коллекции, по наиболее значительным произведениям испанских писателей, философов, ученых, вошедшим в золотой фонд мировой культуры и науки и прославившим творческий гений испанского народа.

В праздничной обстановке 15 апреля 1938 года в Библиотеке состоялось открытие выставки испанских книг. С большим вниманием была выслушана речь М.Кольцова, только что прилетевшего в Москву из мужественно боровшейся с франкистами республиканской Испании. Он сказал: "Война уничтожает культурные ценности, но на этот раз это революционная война, война народная, она пробудила колоссальную жажду народа к знаниям, пробудила интерес к литературе. <…> Мы видели, как в осажденном Мадриде в нетопленых холодных библиотеках под покровительством военных частей ученые и литераторы продолжают свою работу. Огромная тяга к культуре, которая проснулась у испанского народа, – быть может, то, что больше всего поражает в этой войне, и для всех, кто готов осмыслить эту жизнь, эти события, борьба испанского народа есть борьба за культуру, за знание, за те книги, которые присланы сюда…" Взволнованно выступил на собрании семидесятилетний писатель, один из основателей Компартии Испании Исидоро Асеведо (1867–1952). Он говорил о героизме своих соотечественников, о своем участии в борьбе с фашизмом. В моей памяти И.Асеведо, который с 1937 года постоянно жил в Москве, навсегда останется близким другом Библиотеки иностранной литературы, неустанным помощником в деле пропаганды испанской книги. Он часто выступал в стенах Библиотеки, читал произведения писателей Испании и свои рассказы. Выставку посетили Н.К.Крупская и И.Эренбург. Крупская порадовала нас словами, что Коллекция попала в хорошие руки и что она надеется, что Коллекция останется у нас навсегда.

Большую работу провели сотрудники Библиотеки иностранной литературы, чтобы познакомить широкие круги советских читателей с этим бесценным даром. Через две недели после торжественного открытия вся выставка была перевезена в филиал Библиотеки на Московском автозаводе. 28 апреля 1938 года здесь, во Дворце культуры, состоялся большой вечер, на котором рабочие завода читали стихи на испанском языке.

В моем семейном альбоме сохранилась фотография сотрудников Библиотеки, снятых в день открытия выставки (наверху на стене висит плакат "Дар Испанской Республики Советскому Союзу"). Многих из них уже нет в живых, многие на пенсии. Они посвятили свою жизнь Библиотеке и, без сомнения, вошли в ее историю. Они любили Библиотеку, библиотечное дело и отдавали им свои знания, душу и творческий труд. Я рада, что мне представилась возможность вспомнить и написать о них. К сожалению, не все, о ком хотелось бы напомнить, запечатлены на этом снимке. Остановлюсь на тех, кто поступил к нам в 1920-1930-е годы, а также на тех, кто, хоть и не изображены на этой фотографии, живут в моей памяти.