Текст книги "Мастер побега"

Автор книги: Дмитрий Володихин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Пожалуй, самые отчаянные сразу рванут в лес и примутся разбойничать: благо, последние две недели боезапаса выдавали – хоть жри вместо сухарей. Сначала будут грабить крестьян, потом военные конвои на дороге, а потом их убьют. Либо те же крестьяне наколют на вилы, либо та же охрана при конвоях перестреляет. Но скорее всего просто очередной ядерный удар ляжет в самый раз по тылам Крепости. Это было бы логичным ходом, а южанам в логике не откажешь… Надо уходить.

– Ничего не могу предложить, Дэк. Просто очень не хочу переть против закона… Вся наша старая жизнь закончится прямо здесь, без возврата.

Дэк положил ему руку на плечо и заговорил с большим терпением:

– Знаешь, Рэм, я честный человек. На заводе работал как надо. Все делал по службе как надо. Дисциплину крепко в меня вколотили, когда я в школе младших командиров обучение проходил. Ясно тебе? Я никогда против закона не шел. И теперь не иду. Просто закон перестал защищать простых ребят вроде тебя и меня от сволочи, которая нас морит смертным мором И настало время самим о себе позаботиться. А закон пускай постоит в сторонке, раз ему так скучно заботиться о нас.

Его собеседник склонил голову. Рэм не видел, как еще можно сохранить жизнь, если только не сбиться в кучу, если не добыть себе пропитание, послав устав подальше, и если не уйти в тыл как можно скорее. Здесь оставаться нельзя. В любом случае.

– Ладно, Дэк. Ладно… – поддался он на уговоры капрала.

За два дня до того

Сначала они хоронились от патрулей и заслонов, выставленных тут и там против дезертиров.

Потом начали на них нападать. Под командой Дэка Потту оказалось слишком много людей, чтобы прятаться. Каждый день к ним добавлялись новые и новые толпы солдат, бегущих с фронта.

Позднее те, кого высылали против их отряда, стали к нему присоединяться.

А неподалеку от столицы в то, что было когда-то 202-м истребительным, влилась маршевая команда новобранцев. Численностью она превосходила настоящий штатный батальон.

Вечером того же дня Дэк объявил о трех решениях, принятых солдатским советом Во-первых, сборище дезертиров перестало быть безымянной толпой, оно теперь Повстанческая армия справедливости. Во-вторых, цель армии – сохранить жизнь каждого бойца, пока он не доберется до дома или не найдет иного надежного пристанища В-третьих, он, Дэк, становится главнокомандующим, Рэм и стрелок из бывшей роты поддержки – его помощниками, Толстый – начальником штаба, а Фильш – комиссаром Стрелку поручили распределять харч, избегая стрельбы и поножовщины. Рэму Дэк велел переписать всех повстанцев, желающих официально вступить в армию.

Тот переписал… и сам не поверил в полученный результат.

Под командой капрала Потту, бывшего токаря на казенном кораблестроительном заводе, собрались тысяча триста двенадцать человек…

Сразу после того

– …Иди с нами, Рэм, дружище, – сказал Дэк. – Какого хрена! На севере есть один форт, где за главного мой брат Рад. Он офицер, целый прим-майор. И он там никому не подчиняется. Никому, понимаешь?

Рэм помотал головой. В голове бултыхалась боль. Меньше надо жрать самогон, отобранный у крестьян. Хлеборобы, наверное, совсем свихнулись и гонят пойло из свиного дерьма. Не иначе.

– Если не понимаешь, Рэм, я объясню: он больше не выполняет ничьи приказы, хоть самого главнокомандующего! – Дэк растолковывал ему, как папаша бестолковому, но любимому сынку. – Там все за него горой. Никто не выдаст. Там они – один кулак. Пока тут неразбериха, они освободят целую область от старой власти и заживут сами по себе. Теперь понимаешь, братишка?

– Они что там, решили создать собственное независимое государство?

– Точно.

– Их раздавят, Дэк.

– Некому. Сейчас все начнут создавать независимые государства. Все кому ни попадя, Рэм. Каждая кочка на болоте станет независимым государством Каждая кошка в подворотне сделается королевой собственных котят. Давить их сейчас некому, а когда опомнятся, еще посмотрим, у кого какие козыри будут на руках.

– Я… я… спасибо, Дэк. Но ты знаешь, какой масти я человек. Я живу в столице, учусь в Университете и люблю девушку, у которой там собственный роскошный дом. Как я пойду за тобой, Дэк?

– Да я знаю, Рэм, каждый к своей масти тянется. Только вот что я тебе скажу, братишка, а ты меня послушай… Первое дело: никакой масти у тебя сейчас нет. Где ты там учился до войны? Нынче ты никакой не студент. Ты дезертир. Стало быть, тебе повезло – ты жив! Но везуха твоя странная – ты всем чужой, и любая тварь без разговоров поставит тебя к стенке, а потом ей, твари, ничего за это не будет. Какая твоя масть? Масть твоя сгорела. Ты дезертир и оборванец, ты никто, ты пыль под сапогом, ты хуже пыли. Понимаешь меня?

Рэм терпеливо кивнул. Боль в голове взболтнулась смерчиком.

– Теперь второе дело, – Дэк говорил так, словно наводил в доме уборку, по-хозяйски собирая заблудившиеся вещи и раскладывая их по родным местам. – Рэм, ты же умный. Ты же видишь, к чему все идет. Порядок рухнул, грядет дикое месиво, и каждому лучше бы найти своих, а потом прибиться к ним…

– Для чего – лучше?

– Для сохранения жизни, дружище. Не перебивай, помолчи-ка Тот, кто захочет прожить в одиночку, сам по себе, сдохнет первым. Вот я и говорю: у тебя, братишка, есть свои. Единственные свои, которые тебя никому не выдадут и станут грызться за тебя зубами. С ними не пропадешь, не сдохнешь попусту. Это мы, Рэм Ты для нас свой, а мы для тебя свои, верно я говорю?

– В общем, да, Дэк.

– В общем или верно?

– Не докапывайся. Вернее не бывает.

– Ну, то-то. Ты смелый парень, ты не дурак, Рэм, ты ценный член нашего семейства. И я испытываю большое желание разбить тебе рожу, связать и никуда не отпускать. Потом, может, сообразишь, до чего ты мне обязан, пусть и рожа пострадала… Только я знаю ребят вроде тебя. Если тебя силой принудить, ты оволчеешь. Ты должен сам допетрить… Поэтому запомни, Рэм, запомни, рядовой, накрепко запомни: твой дом теперь здесь. Среди нас. Где мы – там и твой дом. И если там, в твоей развратной столице, тебе прижмут хвост, приходи к нам. В Северный форт Черогу. Че-ро-гу. Мы примем тебя. Девушку свою приводи, ее тоже примем. Понял, ты?

– Понял, Дэк.

– Уходишь?

– Ухожу, Дэк. Прими «Дурехи», она мне больше ни к чему, а в твоем хозяйстве еще, может, пригодится.

– Уверен?

– Уверен, Дэк.

– На, возьми курева на дорожку… И чаю.

…В доме, где он жил, ничего не изменилось. Все тот же квартирный хозяин Ноле Ренаду. Все та же опрятная бедность. Все тот же робкий кот.

Кот поставил передние лапы на верхнюю ступеньку лестницы, ведущей на первый этаж, когда его хозяин разговаривал с Рэмом Кот посмотрел на старого знакомца капризно и раздраженно, дернул хвостом и убрался на второй этаж. Рэм кота не интересовал. Господина Ренаду – тоже, он уже взял другого квартиранта.

В доме, где жила Дана и ее семья, теперь располагался офицерский госпиталь. Сестры милосердия с белыми передниками и в белых платочках деловито сновали по аллеям баронского сада. Люди с военной выправкой прохаживались в госпитальных халатах у фасада – кто с палочкой, кто на костылях, а кто с забинтованной головой. У ворот выросла из земли сторожевая будка с караульными в гвардейской форме. Примкнутые штыки посверкивали на солнце.

«Отдали особняк на нужды военной медицины? – недоумевал Рэм. – Молодцы, конечно, но сами-то куда переехали?»

В центр, к университетскому кварталу, дорога была ему заказана Там полно военных патрулей. И вытворить то же самое, что проделывала дезертирская армия со сторожевыми заслонами в предместьях Великого города, здесь ему не дадут. Сцапают и поведут под белы ручки на гауптвахту. А там трибунал со всеми сопутствующими радостями и строго определенным финалом. Положительно, к центральным улицам Рэму соваться не стоило.

Оставался дом профессора Каана.

Учитель жил с молодою супругой близ Ботанического сада Академии наук. Тут всегда стояла тишь, в озерцах плавали непуганые лебеди, парочки меланхолично созерцали растительную экзотику, собранную со всех концов мира. Там – пандейский садик, тут – хонтийский, а у северных ворот – пруд с мангровыми зарослями Архипелага…

«Впрочем, лебедей могли уже и повыловить…» – прикинул Рэм. Хаос всегда первым делом обрушивается на самое тонкое, самое незащищенное. И как только слепая сила всесокрушающего хаотизма нащупает слабину, она бьет и ломает без пощады.

Рэм отыскал это место без труда. Оно отличалось от прежних времен лишь обилием грязи на улице, парою разбитых окон да кучей дерьма на трамвайной остановке. Два года назад за подобную картинку вышибли со службы дворника, а вслед за ним и офицера квартальной стражи.

Каан выкупил когда-то второй этаж в трехэтажном доходном доме роскошной отделки, совсем новеньком. Теперь дверь в дом была раззявлена, консьерж отсутствовал, а парадное провоняло кошачьей мочой. Ступеньки лестницы заросли грязью, перила покрылись пылью.

На лестничной клетке между первым и вторым этажами стоял субчик в кожаной тужурке, кожаной кепке и лаковых штиблетах с острыми носами. У правого локтя – белая повязка. Он курил папироску, пуская дым в распахнутое окно и протирая о подоконник офицерские галифе, явно стянутые с чужой задницы. Во всяком случае, на этом седалище они висели складками, как брыли у псины. Проходя мимо, Рэм заметил: все на лице у странного типа было маленьким глазки, ротик, щечки, узенький лобик, вот только длинный острый нос выпирал далеко вперед, словно боевой таран эскадренного броненосца.

– Стой! – не вставая с подоконника, гаркнул Рэму обладатель галифе. – Кто таков?

Рэм навидался такой публики на фронте. Мелкая подлая шваль, заводящаяся при складах, гаражах и в среде штабной обслуги подобно клопам на постоялых дворах – с той же неизбежностью. Воруют, наглеют, всюду суют свой нос, если вовремя не окоротить.

Рэм остановился.

– Кругом, солдат! И руки по швам! Перед тобой капитан Легиона добровольных благожелателей правительства!

Вот уж дудки.

Рэм сдернул было с плеча винтовку, но в лицо ему уже смотрел маленький черный кружок на конце револьверного ствола.

– По швам, я сказал, солдэ-эт… К кому идем? Вижу, к профессору Каану, не иначе. Нам этот человек давно подозрителен. Винтовочку сюда на пол, на пол, она тебе больше ни к чему. Затворчик-то не передернул, а теперь поздно, теперь я тебя свинцом досыта накормлю, как только к затворчику потянешься… на пол, я сказал!

«Какой ты капитан, ты говно», – солдат Рэм Тану спокойно определил для себя цену наглецу.

Военного человека видно сразу. Он иначе ходит, иначе разговаривает, иначе двигается, нежели человек штатский. Этот упырек, без сомнения, к военным никакого отношения не имеет. А потому не знает, с какой натугой надо жать на спусковой крючок старого шестизарядного револьвера «Регент-2», чтобы выстрелить.

Улыбаясь, Рэм ответил:

– Да мне винтовка не для стрельбы, друг…

Одним ударом приклада он выбил револьвер из рук носатого. Вторым впечатал ребристую железяку на торце приклада ему в скулу. Тот рухнул и завизжал:

– А ты вот это видишь? Видишь? Вот это ты видишь? – тыкая указательным пальцем в белую повязку.

– Цыц!

Рэм подобрал револьвер, осмотрел, выругался. Во-первых, без патронов, во-вторых, нечищеный. Сунул в карман.

– Как же ты, массаракш, с оружием, сучонок, обращаешься, – укоризненно сказал он носатому и замахнулся в третий раз.

– Не бей! – взвизгнул тот и выставил руки. – Хочешь, денег дам? Возьми и топай, наши тут близко, придут на звук выстрела и живо с тобой разберутся.

– Встать, – спокойно велел ему Рэм.

Тот поднялся. Сразу стало видно, до чего же это странный человек. Он ни на один миг не оставался в покое: вертел головой, нервно чесал одной рукой другую, пританцовывал на месте, будто кукла шарнирная, и даже левая щека у него подергивалась.

«Тик у него, что ли, какой-то?» – с омерзением подумал Рэм.

В лицо носатый смотреть избегал. Взгляд его быстро перемещался с перил на окно, потом на винтовку, на пол, на Рэмову ременную пряжку, на потолок, опять на окно, на собственные штиблеты… Но когда он все-таки на мгновение глянул в очи Рэма, тот удивился. В прозрачных голубых глазах незнакомца стоял абсолютный покой. Как видно, для него это время – мутное, грязное, беспорядочное – самая удобная среда обитания. В ней ему спокойно.

Рэм чуть не въехал ему еще разок. Рефлекторно, от брезгливости.

– Деньги свои в гроб себе положишь. Пошел отсюда Тот нервно хохотнул и потопал к выходу, слова лишнего не сказав. Там, в дверях, набежал на него запыхавшийся толстяк с такой же белой повязкой. С подозрением поглядывая на Рэма, он забубнил:

– Там пандейская рожа… много сахара… разобраться… красные в квартале… он там, сука, буквально на мешках сидит! А тут чё, Дергунчик?

– Ятебе не Дергунчик, а господин капитан, ясно? – громко ответил носатый на этот бубнеж. – Тут бешеный один… гаденыш, не понимает народной воли.

– А? Бешеный? Этот?

– Вернемся и разъясним голубчика. По полной форме разъясним.

Рэм все-таки передернул затвор. Обоих как ветром сдуло.

Рэм не узнал голос, раздавшийся из-за двери после того, как дважды или трижды звякнул колокольчик. «Новый слуга у него завелся, что ли»?

– Это Рэм Тану. Я к профессору Каану, он меня знает…

Дрыгз! Клацц! Понг! Шморг! Сколько же у этой двери замков и засовов? Помнится, раньше хватало одного.

Ему открыл хмурый субъект со всклокоченной шевелюрой, чудовищно небритый, в мятом домашнем халате и шлепанцах. В правой руке – револьвер.

– Так это и вправду вы, молодой человек! А я посмотрел в глазок, увидел хмурого, тощего, небритого субъекта в мятой форме и никак в толк не возьму: голос-то похож…

«Сам ты… мятый!»

– Массаракш! Господин Каан! Вы? Массаракш-и-массаракш!

– Заходите. И помните: по воле моей супруги сквернословие в этом доме находится под запретом Ружье, прошу вас, оставьте у входа Тут вам не в кого палить.

«Не ружье, а винтовка», – мысленно поправил его Рэм.

С тех пор как он побывал у профессора последний раз, обиталище господина Каана страшно изменилось. Здесь было очень чисто, а стало грязно. Натоптано в прихожей, накурено в гостиной, пыльно – везде. Одежда валялась тут и там беспорядочными кучками, из кухни на трюмо у самых дверей перекочевал заварочный чайник в бурых потеках. В пепельницах – через край. Из глубин профессорского жилища доносилась бравурная мелодия с граммофонной пластинки.

– Слуг, как видите, пришлось отпустить. Мне кажется, еще немного, и они сделались бы тут хозяевами.

– А… револьвер?

Профессор взглянул на него удивленно:

– Столичные порядки, знаете ли, сильно либерализировались. Последнее время ко мне скреблись разные подозрительные личности и все хотели объявить народную волю моему имуществу. Это, – он похлопал ладонью по вороненому стволу, – пока еще их останавливает.

Он спрятал револьвер в карман халата.

– Простите. Предложил бы отобедать, но… жалованье нам временно отменили, а наш академический паек вот уже три недели как задерживается! – последние слова господин Каан произнес уверенным тоном, громко и с улыбкой на губах, словно говорил о какой-то мелкой анекдотической глупости. «Посмеемся же над этим вместе!» – подсказывал его тон.

Рэм поставил солдатский ранец на пол в гостиной и устроился в кресле с кожаной обивкой. Его фронтовая задница, с удивлением ощутив под собою небывалую мягкость, отправила восторженный сигнал в мозг: «Мирная жизнь, братишка!»

– Как там, на фронте?

Рэм устало потер лоб. Сказать правду – напугать до смерти, но солгать… ведь не чужой человек перед ним, не дурак и не трепетная девица.

– Никак, господин Каан. Фронта нет. Он сгнил и развалился с обеих сторон. Последние две недели там полный хаос. Честно говоря, я дезертир, господин Каан.

Профессор застыл в изумлении. Злое, опасное слово «дезертир» все-таки царапнуло его штатскую душу. Подданные Его Величества воспитаны на том, что из действующей армии бежать скверно, недостойно. Рэм и чувствовал себя именно так: испачкался, как отмыться? Но оставаться там было… негде. Там просто уже нет места, где можно остаться и сохранить жизнь.

Господин Каан, наверное, кое-что понял по его лицу, по его глазам. А поняв, задал правильный вопрос:

– Что с нами будет?

– Я не знаю. Скоро сюда доберутся орды таких, как я. Только настроенных очень недружелюбно. Голодных, злых, привыкших нажимать на спусковой крючок без особых раздумий. И еще у них будут вожди, которые ничего не боятся – отбоялись свое.

Господин Каан ничего не сказал в ответ. Он был очень хорошим историком, пусть и связался с какой-то странной научной дисциплиной про людей и древнюю живность… И, как всякий очень хороший историк, без труда нарисовал в воображении все то, что ожидает столицу Империи…

– Когда?

– У вас осталось несколько дней покоя. Меньше пяти, я думаю.

– Так-так… Какие советы вы как бывалый человек мне, простому штатскому, дадите? Впрочем, нет! Потом! Пока я не забыл… Очень хорошо, что вы сами пришли! У меня для вас послание от Даны…

– …Фаар, – зачарованно докончил фразу Рэм.

– И поверьте, ей стоило изрядных трудов передать его мне. Полагаю, вы должны оценить по достоинству усилия, которые предприняла…

Рэм вырвал у него конверт. Дрожащими руками надорвал бумажный прямоугольник с изображением крылатого льва – символа императорской почты. Один листок. Коротенькое письмо.

– Извините, господин Каан…

Этот запах – действительно духи Даны или призрак их аромата, оживший в его сознании?

«Рэм, мой любимый, мой родной!

Что у нас с тобой было! Огромное, теплое. Мне кажется, никогда никто не владел ничем подобным Мы были как сообщающиеся сосуды. Чего у одного в избытке, то перетекает ко второму, чем один небогат, тем второй честно делится.

Мы разделяли мысли и чувства. Мы очень старались понять друг друга и в результате срослись воедино. Сначала мы пытались уяснить, что для каждого из нас важно, а что нет, что необходимо, а без чего можно обойтись, в какие дебри лучше бы не лезть и какова карта двух наших внутренних миров, когда-то существовавших порознь. Знаешь, наверное, мало кому удается настоящий диалог – сначала взаимное осторожное «прощупывание», внимание к сильным сторонам и к слабостям, отношение ко второму как к живой драгоценности, а потом как к части себя… А вот у нас получилось: я начинала фразу, а ты ее заканчивал, ты принимался формулировать сложную мысль, а я доводила ее до логического завершения.

Мне было так хорошо с тобой!

Я не могу тебя забыть. Ложусь спать и разговариваю с тобой. Просыпаюсь и говорю тебе: «Доброе утро!»

Все это – какой-то горячий хаос в моей голове. Извини, пожалуйста Я так хочу обнять тебя!

Отправляла тебе письмо за письмом и получила только две весточки от тебя, их передал по секрету профессор Каан. По ним я поняла: мои послания до тебя не дошли. Жалко, они были большими, и в них я пыталась согреть тебя.

В городе – беспорядки. Отец велел маме отвезти меня в ее родовое имение. Оно называется «Живая радуга» и расположено под Клишотой, на севере Хонти. Я спорила с ним, даже пыталась убежать из дому, я рассказала ему о тебе, он теперь все знает… Что может случиться со мной тут, в столице! Какая чушь! Знаешь, как он сказал? «Если останется в живых, – поговорим. Война покажет, что за человек этот твой Тану». И нанял охранника, который теперь всегда рядом со мной, приглядывает. Мы уезжаем, как раз собираемся, в суматохе я спряталась. Но у меня всего полчаса или час, я пишу очень быстро и попробую передать тебе этот листочек через профессора Каана.

Ты мое тепло. Я тебя жду. Найди меня, пожалуйста. Ниточка между нами не разорвалась, она очень прочная.

Я так люблю тебя! Очень-очень.

Твое эфирное создание.

Я жду тебя. Я буду тебя ждать».

Рэм сложил письмо в четвертку и прижался к нему щекой. Посидел так, закрыв глаза и пытаясь вновь уловить запах ее духов, исходящий от бумаги. Жаль, он почти выветрился…

– Как давно она… Дана… передала вам письмо?

– Три дня назад. Я уверен, что их уже нет в городе. Тут можно не сомневаться.

– Я очень вам благодарен, профессор. Никто для меня столько не сделал, сколько вы. За исключением, пожалуй, родителей.

Рэм принялся возится с застежкой ранца Она проржавела и худо открывалась. Наконец железяка поддалась. Порывшись, он достал тряпицу. В ней обитали семь больших бурых солдатских сухарей и целая пачка чая. Поколебавшись, Рэм отделил три сухаря для себя, а остальное отдал Кану.

– Вы говорили, академический паек… о…

Каан схватил сухари хищным движением и немедленно потянул один из них в рот.

«А я думал, голод – на фронте…»

Господин Каан ел жадно. Он уничтожал сухарь с громким хрустом, не жалея зубов. Рэм смотрел на учителя со страхом, ожидая услышать вопль страдания и увидеть выплюнутую половинку клыка. В иное время все это выглядело бы комично – чистой воды клоунада! Вот только сейчас Рэму не было смешно. Перед ним стоял профессор, знаменитый ученый, доктор наук, живая глава в учебнике по первобытной истории и как минимум параграф в учебнике по биоистории. Он старался есть так, чтобы крошки не падали на пол.

Возвращаясь с фронта – пусть как дезертир, пусть как… как… неизвестно кто, Рэм все-таки был уверен: в тылу дела идут не столь плохо. Тут покой, стабильность, тут не стреляют, тут вдоволь хлеба. А оказалось, что тыл – на грани хаоса. Хотелось тверди под ногами, хотелось вернуться в нормальную жизнь… А она, эта жизнь, – вот какая! Не твердь, а зыбь, чуть сделаешь шажок не в ту сторону – и ахнешь в трясину с головой, поминай, как звали.

Что теперь делать? Куда ему теперь? Все кругом завертелось, закружилось, не поспевают за этой круговертью ни глаза, ни голова… Попроситься к господину Каану на ночлег? Он пустит, ясно. Только вот если ясноглазый благожелатель приведет сюда свору таких же, как он, господ, профессору придется отвечать за укрывательство дезертира. Нельзя к нему проситься, определенно. Ни в коем случае. Надо ехать за Даной, а там как сложится… Нет, сначала повидать отца, а уж потом к Дане. Хотя бы на день. Иначе выйдет как-то не по-человечески. Ну, задержится на два-три денька, ничего. Теперь это уже не имеет значения.

Тем временем профессор принялся грызть второй сухарь. Уничтожил ровно половину, потом с жалостью посмотрел на оставшееся и пробормотал: «Потом доем», – и тут догрыз до финишной крошки. Глянул на Рэма Смутился.

– Извините. У нас тут…

– Японимаю.

– А эти два я оставлю для Теограны. Она, бедняжка, совсем сбита с толку. Боится выходить из дому, сидит в своей комнате, задернув шторы. К тому же доченька хворает, и Теограна все время с ней… А мне даже нечем ее порадовать, нечем угостить. Разве что поставить любимую пластинку – из тех времен… Мы, конечно, беседуем с ней, но победить ее страх я не могу. Представляете, за день до того, как отрекся Его Величество, у нас тут были беспорядки, множество людей ходили по улицам толпами… с красными повязками… все, конечно же, нетрезвые, кричали, вернее, горланили, ругались… и прямо у нас под окнами разорвали жандарма.

– Жандарма? – как убивали на передовой офицеров, Рэм видел. Но смерть жандарма, да еще здесь, в тылу, изумила его. Тут же нет фронта, не стреляют! Тут не должны убивать, это как-то… неправильно.

– Да, жандармского капрала, он очень кричал. А она видела все это, почти все. Тут у нас стреляли, и она вздрагивала от каждого выстрела. А когда увидела, то… вздрагивать перестала и как-то помертвела. Я очень боюсь за ее здоровье. Особенно за душевное.

У господина Каана тряслись руки. Он лихорадочно заворачивал сухари в носовой платок. Добавил еще один платок сверху, потом еще один и еще. У него на письменном столе лежала аккуратная стопка выстиранных и выглаженных носовых платков с шитыми инициалами. Наверное, господин Каан простудился, и жена положила ему платки прямо на рабочий стол. Очень заботливая.

«Он и в десять платков их завернет. Чтобы, когда станет разворачивать, совесть успела сказать ему: «Это для жены», – и он все-таки не слопал бы все сам».

– Хотите хороший совет, господин Каан? Даже два хороших совета от… бывалого человека.

– Да-да, конечно же. Вы теперь закалены в боях, вы теперь понимаете эту жизнь намного лучше меня.

– Отдайте ей сухари прямо сейчас. Пока я здесь, пока я не ушел. Хотите, я дойду с вами до ее комнаты? Все мы люди, господин Каан. Вы хотите ей добра, и вы очень хотите есть. А при мне будет неудобно.

– Идемте сейчас же! – не колеблясь, ответил профессор.

Они двинулись по анфиладе комнат.

– А вот второй совет: спрячьте все самое ценное, что есть в доме. Золото, серебро, дорогую посуду, дорогую одежду. Закопайте, но так, чтобы никто не видел. Потом к вам придут забирать все это. И если не найдут, вы сможете поменять вещи на хлеб. Ябы помог вам прятать, но мне надо торопиться.

– Спрятать? Спрятать? Но… Вегди на хлеб? Впрочем, я понимаю, я понимаю, это хороший совет. Я воспользуюсь им немедленно. Разумеется! Вы думаете, это надолго?

– Не знаю. И никто не знает. Но я видел там, на юге, разные вегди… лучше вам не знать. Однако здравый смысл требует приготовиться к ним.

– Хорошо… хорошо… я сегодня же! Только… только… простите меня, Рэм, голубчик… – они стояли перед высокой резной дверью, – позвольте мне съесть еще один. Пожалуйста!

– Нет, – ответил Рэм и постучал в дверь.

– Спасибо, – шепнул господин Каан. – Я не стану вас представлять, она боится всех, даже добрых знакомых.

Из-за двери послышался женский голос. Профессор вошел к жене, с порога сказав:

– Здесь два сухаря для тебя, и мы сделаем чаю. Съешь их сразу же.

Бравурная граммофония на несколько мгновений сделалась слышнее – пока господин Каан не притворил за собой дверь. И где из комнаты донеслось усталое детское хныканье.

«Какой же кошмар здесь творится! Все с ума посходили», – подумал Рэм.

Профессор выскочил как ошпаренный и плотно затворил за собой дверь.

– Теограна не дождалась чаю. И она сломала зуб. Вы представляете себе? Ее чудесные зубки… Помните, как моя голубка улыбалась? Самая красивая невеста Империи! – Рэм заметил в глазах у господина Каана отблеск старой жизни. Уютной, красивой, спокойной жизни, о которой так хочется думать: еще немного, и она вернется! Последние месяцы Рэм все чаще замечал, что у некоторых людей, очень долго носивших такой же огонек, он погас.

– Простите меня, господин Каан. Я душевно благодарен вам за письмо. И я сочувствую вашей беде. Но задерживаться тут, у вас, я не могу.

Профессор глянул на него как-то странно. Будто нашкодивший пес. Глянул и отвел взгляд.

– Хотя бы попейте чаю. Да-да Вам следует напиться чаю.

И не смотрит в глаза. Да почему?

– Дайте воды, пожалуйста Этого будет достаточно. Право, никак не могу задержаться.

– Вам придется, – господин Каан сгорбился. – Куда вы сейчас?

– Для начала надо бы увидеть отца…

– Вам придется попить со мной чаю, – повторил профессор. – Я… обязан сообщить вам кое-что важное. И я не хочу… В общем, потерпите, сейчас будет вам чай. Я освоил тонкое искусство заваривания, отведайте. И не спешите. Спешить вам не стоит, поверьте на слово.

Рэм согласился.

Что за муха укусила его учителя? Человек он не стеснительный, была бы ерунда какая-нибудь, уж он не стал бы ходить вокруг да около, сказал бы сразу. Значит, не мелочь, не глупость. Надо остаться.

«Хорошо бы мой дорогой цирюльник с белой повязкой имел сегодня множество дел. Тогда он не окажется здесь слишком быстро», – но в конце концов обязательно явится… На сей счет Рэм не имел ни малейших сомнений..

Профессор имел пристрастие ко всему изящному, удобному и красивому а значит, как правило, еще и дорогому. На стол он поставил сахарницу и две фарфоровые чашки с блюдцами из пандейского сервиза с клеймами знаменитой на всю Империю фабрики. Ее владельцы ходили в поставщиках двора Его Величества, о чем без ложной скромности сообщали на каждом клейме. Ложечки из витого серебра с эмалью легонько звякнули о блюдца. У профессора не было в доме сахара – ни крупицы! Точно так же, как не было у него и варенья, джема, протертых фруктов – иначе говоря, никакого продукта, нуждающегося в союзе с ложечкой. Зато хозяин всех этих красивых вещиц еще мог позволить себе роскошь любоваться ими. Вот почему, наверное, он столь долго разглядывал чайные принадлежности, не торопясь продолжить разговор.

Чай господин Каан любил весьма крепкий.

– Уважаю, знаете, такой чаёк, чтобы ложка торчком стояла! Иначе – бурда… – с этими словами он все-таки приступил ко второму раунду беседы.

Рэм усмехнулся. В столице пока не научились радоваться светленькому мочевидному кипятку с дюжиной чаинок. Еще научатся. Впрочем, ему же, Рэму, лучше. Чай поменял владельца, и теперь это не он расходует чай, а на него.Совсем другое дело!

– Превосходный чай, господин Каан, давно не пробовал такого. – Рэм усмехнулся. Он сказал одновременно правду и ложь. Забавно.

Профессор сделал попытку улыбнуться.

«Совсем плохо дело», – подумал Рэм.

– Попейте, попейте! Что же вы… Попейте как следует. Потом я все это спрячу, будем пить из простенького.

Рэм, по старой памяти подчиняясь рекомендациям учителя, сразу сделал большой глоток. Начал делать второй и поперхнулся, услышав из уст профессора коротенькую фразу:

– Твоего отца нет в живых.

– Что?

– Ну вот, я не предназначен для того, чтобы сообщать скверные новости… Как давно скончалась твоя мать?

– Шесть лет назад. Но с отцом-то… Отец-то… Я ведь к нему сейчас еду.

– Нет. Ехать там некуда. Три месяца назад городок, где он жил, где твой дом… был… его разбомбили южане. Отец твой писал мне: он пошел на службу в кавалерийскую бригаду добровольного резерва, секунд-лейтенантом Он и вам писал, но письма отчего-то возвращались…

– Да там некуда было доходить, мы сидели в котле на побережье!

– Понятно. Рэм, про все остальное я знаю из газет. Извините меня, извините меня, я… тут ничего не сделаешь. Командование как раз начало контрнаступление за Голубой Змеей, всех резервистов в одну ночь сделали бойцами регулярной армии. Целый корпус таких вот новобранцев ввели в прорыв, а сутки спустя он попал под каскадный ядерный удар. Там никого не осталось, Рэм. Ни единого человека. Я вычитал это из оппозиционных листков, за распространение которых сажают в тюрьму. Там часто врут. Но на сей раз сказали правду: в официальной прессе через неделю сообщили о том же, только мягче, обтекаемее, словно произошла какая-то частная неудача. Рэм, вы даже не сможете отыскать его могилу. Там, наверное, никакой могилы нет, и такая радиация, что… людям туда просто нельзя. Большая трагедия… я не знаю, какие еще слова добавить. Наверное, надо сказать: «Мужайтесь!» – но звучит почему-то до крайности глупо. Верно?