Текст книги "Полководцы Московского царства"

Автор книги: Дмитрий Володихин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

6 октября гетман отдал приказ на штурм укреплений.

Поляки и литовцы были совершенно уверены в успехе дела. Они с презрением называли маленькую Опочку «свиным хлевом». Тем более поразил их результат приступа.

Воевода и наместник Опочки В. М. Салтыков с гарнизоном и горожанами отбивал приступы из пушек и пищалей «и катки большими и слоны из города» (видимо, бревнами и деревянными чурками). Ему удалось нанести Острожскому большой урон. Погиб вражеский военачальник Сокул, а его знамя стало русским трофеем. Приступ длился весь день, но не привел гетмана к успеху…

Князь А. В. Ростовский скоро узнал о вторжении польско-литовской армии и сообщил тревожные вести в Москву. Определяя способ противодействия столь опытному военачальнику, как Острожский, Александр Владимирович выбрал осторожную тактику: наносить удар небольшими мобильными отрядами, тревожить противника, не давать ему покоя; боевое ядро великолукского полевого соединения постепенно придвигалось к неприятелю, но не дробилось и не провоцировало к решающему сражению. Так началась большая оборонительная операция. По словам летописи, князь А. В. Ростовский послал «наперед себя лехких людей и воевод князя Федора Васильевича Оболенского Лопату да Ивана Васильевича Ляцкого и иных воевод и детей боярских не со многими людьми, а велели им помогать пригороду Опочке, ото всех сторон войску литовскому мешать, а сами воеводы пошли противу королевых воевод со многими людьми».

Как уже говорилось, отряды, коими могли оперировать И. В. Ляцкий и князь Ф. В. Оболенский-Телепнев, сами по себе не могли разгромить вражескую армию – для этого они были слишком незначительны: едва-едва полтора полноценных полка, если сложить их воедино и добавить прикомандированные к ним части И. А. Колычева, И. Мисинова и П. Лодыгина.

Однако русские военачальники использовали эффект неожиданности. Острожский, занятый организацией штурма, явно не уследил за внешней обстановкой, возможно, пренебрег разведкой и в результате подвергся внезапному удару: «Передние воеводы… князь Федор Васильевич Оболенский и Иван Васильевич Ляцкий… пришед под литовское войско удариша… с трех сторон, да литовскому войску многих побиша, а иных многих… поимаша и к большим воеводам послаша. В то же время пришла весть И. В. Ляцко-му, что многие люди ляхове идут на помощь королеву войску. И Иван Васильевич с своими товарищи щед противу них, бьящеся с ними. И Божиею помощию воевод лядцких 4000 войска побита, а иных воевод их поимаша: Черкаса Хрептова и брата его Мисюря, да Ивана Зелепугина, и многих людей живых поймаша, и пушки у них и пищали взята и к большим воеводам их послаша».

Псковская первая летопись сохранила подробный рассказ об успешном рейде И. В. Ляцкого. Он узнал, что к литовцам от Бряславля («от Брясловля Красногородцкие волости»[136]136
  Бряславль или Брясловль – ныне город Браслав Полоцкой области в Белоруссии, находится северо-западнее Полоцка.


[Закрыть]) идет подмога во главе с неким паном Черкасом. К тому времени Ляцкий уже переправился через реку Великую «и через Синю реку». Быстрым маршем он подобрался к неприятельскому сикурсу.

Река Синяя протекает намного западнее Опочки, так что Ляцкому пришлось совершить дальний бросок в западном направлении. Литовцы «обсторожились на Ключищах»: заняли холм и построили там острожек, а русских пленников заперли в местном храме. Ляцкий велел блокировать литовский отряд со всех сторон и взять острог приступом. Литовцы долго сопротивлялись, но в конце концов сдали свое укрепление; Черкас заперся в «поповом доме», пытался продолжить бой, однако его людей порубили, а самого военачальника взяли живым вместе с последними его защитниками; русских пленников выпустили на волю. Таким образом, подмоги гетман не получил.

18 октября 1517 года Острожский отступил от Опочки, «видев своего войска падение и юже на нь победу и послышав великого государя Василия больших воевод». Русские легкие воеводы преследовали гетмана и били вдогон. Острожский бросил все воинское имущество, предназначенное для осады[137]137
  Летописный свод 1518 года // Полное собрание русских летописей. Пг., 1921. Т. 8. С. 353, 354; Воскресенская летопись. Продолжение // Полное собрание русских летописей. Пг., 1921. Т. 8. С. 261, 262; Псковская первая летопись // Полное собрание русских летописей. Пг., 1921. Т. 5. Вып. 1. С. 99, 100; Сборник Русского исторического общества. СПб., 1882. Т. 35. С. 503. Судя по дипломатическим документам, отряду князя Ф. В. Оболенского-Телепнёва был придан на усиление еще менее значительный отряд – люди Ивана Мисинова, числившегося вторым воеводой в маленьком Сторожевом полку великолукской армии, а на третьем направлении действовала еще одна малая группа – отряд И. А. Колычева (второго воеводы полка Правой руки в великолукской армии) и воинского головы Петра Лодыгина (Сборник Русского исторического общества. СПб., 1887. Т. 53. С. 64, 65).


[Закрыть].

Иными словами, до генерального сражения дело еще не дошло, а Константин Острожский уже почувствовал, что операция проиграна, и отступил столь стремительно, что оставил русским богатые трофеи. Почему это произошло?

Обстановка вокруг литовской армии ухудшалась постепенно: крепость не сдавалась, с флангов и тыла на расположение осаждающих обрушивались удары русских «легких людей»; потери, таким образом, росли, а победа не приблизилась ни на шаг. Между тем погода портилась. По словам Герберштейна, литовцы совершили стратегическую ошибку: «Войско прибыло слишком поздно, и из-за такого опоздания, а также из-за таяния снега должно было торопиться назад». Противореча себе, в другом месте немецкий дипломат пишет, что польские войска «из-за зимы не могли долго оставаться в поле». В любом случае он признает, что широко задуманное наступление на российскую западную окраину завершилось «безрезультатно», и в качестве главной причины указывает на погоду, не благоприятствовавшую литовцам[138]138
  Герберштейн С. Московия. М., 2007. С. 388, 395.


[Закрыть].

Что ж, возможно, климатический фактор и сыграл какую-то роль (хотя, стоит заметить, русские войска оперировали в тех же погодных условиях). Но все же главный фактор, заставивший Острожского признать поражение и скомандовать отход, – отнюдь не дожди с морозами. От Великих Лук передвинулось к северо-западу соединение князя А. В. Ростовского – те самые «великие воеводы», о которых «прослышал гетман». Не очень понятно, успел ли Александр Владимирович схлестнуться с литовцами. Если и так, то его полки всего лишь пощипали арьергард Острожского. Но все же участие их в победе – весьма серьезное; только оно не боевое, а иного рода. Об этом говорит рапорт полководца, отправленный им в Москву 24 октября 1517 года.

Князь А. В. Ростовский, главнокомандующий всей оборонительной операцией, доложил Василию III, что И. В. Ляцкий с князем Ф. В. Оболенским «и иными воеводами» литовцев «многих побили и не в одном месте, а иных людей переимали, да и воеводу у них поймали. И под Опочкой людей литовских з города побили многих, и литовского воеводу Сокола убили; а Костянтин Острожский пошел от Опочки в свою землю». Послание было отправлено из-под Вороноча, По данным псковского летописания, русские полки стояли за рекой Соротью в Изборщине («в Ызборщины»), а Сороть протекает именно в тех местах, где располагаются ныне городище и деревня Воронин, так что место новой позиции великолукской армии можно считать твердо определенным.

Отсюда видно: если какие-то «иные воеводы» из состава главных сил великолукской армии и участвовали в боевых действиях, то сам командующий руководил оборонительной операцией издалека. Главным инструментом воздействия на ситуацию стала в его руках угроза нападения по-настоящему крупных сил на лагерь Острожского. Взглянув на карту Псковщины, легко заметить, что армия князя A. В. Ростовского, передвинувшись с позиции у Великих Лук к позиции у Вороноча, должна была совершить стремительный, более чем стокилометровый марш. Встав здесь, Александр Владимирович загородил неприятелю дорогу на Псков. Вместе с тем он находился примерно в 30–35 километрах от осажденной Опочки, то есть всего в дне конного пути, а значит, мог своевременно посылать ей подмогу или же атаковать всей мощью своих полков.

Для гетмана Острожского такая позиция русского полевого соединения таила серьезную угрозу: литовцев могли обойти с востока и отрезать от главной операционной базы – Полоцка. Собственно, это уже и начали делать Ляцкий с Оболенским. Очевидно, весь расчет гетмана строился на том, что Опочка падет чрезвычайно быстро. Тогда великолукская армия не успеет закрыть дорогу на Псков, да и ударить в тыл тоже не успеет. Возможно, удастся продолжить успешное наступление, захватить иные населенные пункты, укрепиться – если действовать быстро. В псковском летописании содержится краткое известие, согласно которому Острожский отправлял отряды под Вороноч, Белье и Красный, видимо, планируя в перспективе взять эти малые «городки». Но под Опочкой литвинов остановили капитально, Ростовский успел взять северное направление под контроль, и гетман не стал рисковать: отвел потрепанную армию, пока она оставалась управляемой.

Таким образом, насколько опочецкий наместник B. М. Салтыков с гарнизоном «перестояли» Острожского, превзошли его войско в мужестве, настолько же князь А. В. Ростовский переиграл гетмана с литовцами в маневрировании.

При штурме города одни только вражеские наемники потеряли около 1500 бойцов убитыми и ранеными. А по данным русского пленника Тимофея Рупосова, сбежавшего от литовцев, предварительно получив у них сведения о битве за Опочку, – неприятелю за все время операции на Псковщине был нанесен урон в пять тысяч человек убитыми, ранеными и пленными. По словам того же Т. Рупосова, король Сигизмунд I с досадой называл Опочку «бесовой деревней».

Даже авторы польских хроник, весьма не расположенные к Московскому государству, признавали: под Опочкой, особенно во время штурма, королевское войско понесло тяжелые потери. Так, Мартин Бельский сообщает: стреляя по атакующим воинам и сбрасывая на них бревна, русские многих убили. Камнем, брошенным из крепости, смертельно ранен был знатный шляхтич Анджей Боратынский герба Корчак, впоследствии скончавшийся от раны в Вильно. Мачей Стрыйковский, последовательный недоброжелатель Москвы, признавал: немало чешских наемников легло тогда у стен Опочки, пораженных стрельбой, а также каменьями и колодами, летевшими сверху.

Потери, потери, потери… И всё напрасно.

Императорский посол считал, что поражение под Опочкой разрушило все планы польского короля на достойный мир с Россией. Вот его объяснение: «После того как войско польского короля ничего не добилось под Опочкой, – а рассчитывалось, что если эта крепость будет захвачена, то можно будет достичь более выгодного мира, – великий князь[139]139
  Василий III, великий князь московский.


[Закрыть] сделался высокомерен, не захотел принять мира на равных условиях»[140]140
  Герберштейн С. Московия. М., 2007. С. 395.


[Закрыть].

Блестящая победа под Опочкой имела и другое значение: со времен взятия Смоленска в 1514 году русская армия не имела крупных боевых достижений. На вражеский успех под Оршей долгое время не удавалось ответить ничем значительным. И вот – новый боевой триумф, вражеская армия с тяжелыми потерями отступает от стен незначительного русского городка. На воевод и рядовых воинов, вот уже пять лет сражавшихся с литвинами за государя Василия III, Опочка должна была произвести ободряющее воздействие: дан ответ за Оршу!

Итоги военной деятельности этого незаурядного военачальника поражают воображение. За четверть века он побывал на всех «фронтах» Московского государства, принял участие более чем в двух десятках боевых выходов, притом около половины операций он возглавлял! Это значит, что князя А. В. Ростовского использовали на ратном поле с необыкновенной интенсивностью как Иван III, так и Василий III. Ему доверяли, его бросали на «критические» направления боевых действий, его держали на первых ролях. И он побеждал. Александр Владимирович занимает выдающееся место даже в галерее «железных волков» Ивана III – блестящих полководцев, коими столь богато было время рождения Московской державы.

Он достоин самого почтительного отношения со стороны русских людей, которым дорога боевая слава нашего Отечества.

Глава 6
БОЯРИН
АЛЕКСЕЙ ДАНИЛОВИЧ БАСМАНОВ-ПЛЕЩЕЕВ

В истории порой случается так, что один человек становится идеальным выразителем надежд и тревог, главнейших отличительных черт и наиболее ясных тенденций развития целого общественного слоя. Конечно, это возможно лишь тогда, когда он поднимается до вершин государственной деятельности и, соответственно, слова его, мысли, деяния, как державные, так и не выходящие за пределы личного интереса, оказываются в фокусе общественного внимания, а значит, «застревают» в исторических источниках. И, разумеется, такое случается, только если судьбой подобной личности двигают факторы, мощнее всего влияющие на коллективную судьбу всей большой общности, которой он принадлежит.

Боярин Алексей Данилович Басманов-Плещеев – один из лучших наших полководцев XVI века, деятель великих дарований и великих страстей. Большой русский человек – большой в грехах и добродетелях, худо влезающий в театральные прописи положительного героя или классического злодея. И он же – фигура, сконцентрировавшая в своем жизненном пути судьбу обширного сектора русской элиты, состоявшего из старомосковских боярских родов.

Алексей Данилович Басманов-Плещеев был великим человеком, но прежде всего – частью большой семьи, и только после этого всё остальное… В допетровской России предпочтение интересов рода интересам человека, пусть даже самого выдающегося представителя своей фамилии, являлось нормой. Род жил, совместно защищаясь и нападая, совместно добиваясь возвышения и претерпевая опалу. Тот, кто находил возможным пренебречь надобностями родни, не обращать на нее внимания, рисковал не только вскоре сделаться изгоем, но также заработать репутацию психически не вполне здорового человека или, еще того хуже, нравственного урода.

Нерасторжимая связанность с родом вела Алексея Даниловича по жизни, заставляя его совершать то отвратительные, то величественные поступки.

Басманов на страницах научно-популярной да, в сущности, и научной литературы чаще всего предстает как один из наиболее значительных опричников. И действительно, опричнина в какой-то степени затмевает его успехи на поле брани, поистине впечатляющие.

В массовом историческом сознании с опричниной связаны прежде всего две персоны: царь Иван IV и Малюта Скуратов. Однако главным советчиком Ивана Васильевича и, можно сказать, отцом этого причудливого учреждения был другой человек. Пискаревский летописец под 1565 годом сообщает о начале опричнины следующее: «В том же году попущением Божием за грехи наши возъярися царь и великий князь Иван Васильевич всеа Руси на все православное християнство по злых людей совету Василия Михайлова Юрьева да Олексея Басманова и иных таких же, учиниша опришнину разделение земли и градом»[141]141
  Пискаревский летописец // Полное собрание русских летописей. М., 1978. Т. 34. С. 190.


[Закрыть].

Василий Михайлович Захарьин-Юрьев не сыграл в опричнине сколько-нибудь заметной роли, а в 1567 году он умер. Его сын Протасий был записан в опричники, но служил на довольно скромных должностях.

Другое дело – Алексей Данилович Басманов-Плещеев, отдаленная родня В. М. Захарьина-Юрьева[142]142
  Женой А. М. Плещеева, дяди А. Д. Басманова-Плещеева, была дочь Якова Казака, брата родоначальника Захарьиных. Так что эти два старинных боярских рода могли в важных политических вопросах выступать единым фронтом.


[Закрыть]. На протяжении нескольких лет Басманов играл роль наиболее влиятельного лица в опричнине – после самого царя, разумеется. Именно он формировал боевой опричный корпус и вывел на высшие должности собственную родню, в первую очередь сына Федора.

На верхушке военной системы опричнины в разное время стояли всего восемь человек: Иван Дмитриевич Колодка Плещеев, Андрей Иванович Плещеев-Очин, Захарий Иванович Плещеев-Очин, Федор Алексеевич Басманов-Плещеев, князья Михаил Темрюкович Черкасский, Федор Михайлович Трубецкой, Андрей Петрович Телятевский и Василий Иванович Телятевский (или Иван Петрович Зубан Телятевский). Все они принадлежали к родовитым семействам служилой знати. Ни один не может ассоциироваться с «худородным», «провинциальным», «городовым» дворянством. Четверо из восьми – родня Басманова-Плещеева. И какая родня! Из четверых только один (!) имел сколько-нибудь значительный опыт военного командования – Захарий Иванович Плещеев-Очин. Да и тот был, что называется, «битым волком». Дважды он терпел тяжелые поражения на литовско-ливонском фронте. Этих полководцев второго сорта удалось – благодаря протекции со стороны «главы клана» – возвести на самую вершину опричного боевого корпуса, они командовали тысячами людей! Более того, помимо них еще Иван Иванович Очин-Плещеев и его брат Никита Иванович ходили в воеводских чинах; видным воеводой в опричнине был сродственник Плещеевых князь Иван Петрович Охлябинин.

Вот какую власть имел Алексей Данилович.

Он-то и был истинным «отцом опричнины».

Алексею Даниловичу Басманову, до того как он оказался главным советчиком царя в деле учреждения опричнины, предстояло проделать долгий и многотрудный путь от одной смертельно опасной службы к другой.

Басманов – одна из центральных фигур грозненского царствования. Алексей Данилович – выдающийся выходец из среды старомосковского боярства (как и В. М. Захарьин-Юрьев, кстати, упомянутый рядом с ним в известии Пискаревского летописца). Это отпрыск рода, служившего Московскому княжескому дому как минимум с первой половины XIV столетия.

На протяжении нескольких поколений перед выходом Алексея Даниловича на политическую сцену его семейство давало Московскому государству полководцев и администраторов, стоявших на самом верху управленческой иерархии. Дед нашего героя, Андрей Михайлович Плещеев, был видным дипломатом, добился положения боярина, сватал знаменитую Елену Волошанку, вступившую впоследствии в брак с наследником престола. Плещеевых нередко назначали на воеводские и наместнические должности. Некоторые из них добились думных чинов, хотя карьерное продвижение семейства затруднялось его близостью ко двору удельного князя Юрия Дмитровского[143]143
  Зимин А. А. Формирование боярской аристократии в России во второй половине XV – первой трети XVI в. М., 1988. С. 195–201.


[Закрыть].

При Иване IV большой вес набрала ветвь Басмановых, происходящая от Данилы Андреевича Басмана Плещеева – родителя Алексея Даниловича.

Таким образом, его отец, он сам и его потомство могли по одной только знатности рода в сочетании с заслугами его перед правящей династией претендовать на очень высокие места в армии и административном аппарате.

Алексей Данилович никогда не знал бедности. Большая часть русского дворянства того времени, как провинциального, так и московского, стояла в невидимой иерархии знатности ниже, намного ниже, несопоставимо ниже его семейства. Но были люди и повыше его. Десятки семейств, с которыми Плещеевым было не тягаться…

Старинные боярские роды Москвы прошли своего рода «проверку на лояльность» в третьей четверти XV столетия. Тогда Московский княжеский дом раскололся и началась долгая междоусобная война, полная крови, подлости, предательства… В конечном итоге на московском престоле укрепился государь Василий II Темный. Его сторонники из боярской среды возвысились, а его противники потеряли прежнее влияние. Плещеевы поддержали Василия II и на протяжении нескольких десятилетий получали думные чины, занимали важнейшие должности. При Василии III их несколько подкосила опала, связанная со слишком тесной связью рода с Дмитровским уделом. Однако это было далеко не падение, а лишь некоторое ухудшение карьерных перспектив.

Гораздо важнее другое. Вся среда древнего московского боярства испытывала натиск новой силы. Крепкие кости родов-служильцев, много поколений назад прилепившихся к московским князьям, давали трещины и ломались, когда их начали оттеснять от насиженных мест у подножия престола.

При Иване III Великом и его сыне Василии III территория Московского государства росла как на дрожжах. На службу к московским правителям перешло великое множество титулованной знати из новоприсоединенных земель; немало княжеских родов выехало также из Литовской Руси, предпочтя служить единоверным монархам. Служилые князья на Москве – не редкость, они и прежде выезжали из дальних мест, чтобы устроиться под могучей рукой великого князя. Разница состоит в количестве. Конец XV – первые десятилетия XVI столетия привели в Москву больше «княжат», чем явилось на московскую службу за все предыдущие времена. Для истории Московской Руси несколько десятилетий – очень маленький срок. Можно сказать, пополнение служилой знати прибыло в Москву «залпом».

Все эти гордые и большей частью богатые Рюриковичи, Гедиминовичи, потомки ордынской аристократии превосходили по знатности московское боярство. У их предков (а то и у них самих) имелись собственные бояре… Политическими же амбициями они были как минимум равны старомосковской нетитулованной знати.

Прежних прав на почти полную независимость они лишились. Были «полудержавными властелинами», стали же великокняжескими слугами, людьми подчиненными… В качестве замены требовались им места на вершине власти – у самого трона московских самодержцев. Иван III давал подобного рода «компенсацию» не торопясь, без спешки. Но его сын столь твердой политической воли не имел. К тому же Василий III на протяжении долгих лет вел жестокое, изнурительное противоборство с Литвой и принужден был с особым покровительством относиться к выезжей знати. В московско-литовском противостоянии чаша весов склонялась то в одну, то в другую сторону, любая свежая сила могла оказаться решающей. Вот и давал великий князь Василий Иванович больше, гораздо больше, чем его отец…

И старые роды московских служильцев почувствовали, как для них становится все меньше места у кормила управления страной. Об этом говорилось в главе, посвященной боярам Захарьиным-Юрьевым: уже Иван III «нажал» на старомосковское боярство, распустил дворы тех, в ком видел угрозу или неподчинение, сократил присутствие на Олимпе военного командования, приказал подчиняться княжатам… Теперь его сын еще более стеснил боярские роды Москвы на военной службе.

Главные решения московский великий князь принимал, предварительно обдумав с аристократическим советом – Боярской думой. Право на «думный чин» отличает наиболее влиятельные роды русской знати. Особенно если это высший чин, чин боярина (ниже стояли окольничие, думные дьяки, затем появились еще и думные дворяне).

Допустим, семейства нетитулованной московской знати сохранили возможность добиваться думных чинов. Их представителей в Боярской думе оставалось немало – хотя и меньше, чем прежде. Но военная служба… о, это совсем другое дело. Тут шансов сделать карьеру оставалось все меньше и меньше.

Вот и статистика.

Автор этих строк проанализировал, как падали ставки старомосковских нетитулованных аристократов на протяжении почти столетия. Источники дают возможность увидеть, кто назначался на высшие командные должности в нашей армии примерно с 70-х годов XV века, то есть со времен присоединения Новгорода Великого. Цепочка назначений прослеживается на протяжении всего XVI века и уходит далее – в XVII век. Но нет причин забираться столь далеко во времени. Достаточно проследить динамику назначений до указа 1565 года об учреждении опричнины.

Во времена правления Ивана III Великого из отдельных совершенно независимых лоскутков рождалась великая держава, которая вскоре примет имя «Россия». Москва вела наступление на всех фронтах. Верные старинные роды исправно поставляли храбрых, заносчивых, с младых ногтей приученных к военному делу, весьма энергичных и готовых драться с кем угодно полководцев.

Что ж, представители русской нетитулованной знати занимали в армии весьма прочные позиции.

Каждый год несколько десятков, а то и сотен знатных людей назначались воеводами, во-первых, в крепости и, во-вторых, в полки действующих полевых соединений. Как правило, воевод ставили в каждую крепость больше одного, если это не была совсем уж маленькая приграничная крепостица с ничтожным гарнизоном. Отправляясь туда, воевода знал, что проведет на этой службе примерно год (если его не задержат на второй, а то и на третий), и называл подобную службу «годованием». Самые ответственные воеводские посты занимали те, кого отправляли годовать в Псков, Новгород Великий и Смоленск; во второй половине столетия к этому списку добавились Казань, Астрахань и – ненадолго – Полоцк.

Но еще более важной и еще более ответственной командной работой являлось назначение в полки действующей армии. У России того времени не было постоянно существующих воинских частей и соединений – батальонов, бригад, дивизий, корпусов. Каждый раз, когда требовалось послать на врага армию, ее заново создавали, а после похода распускали по домам, оставив часть войск охранять завоеванные города и крепости. Так вот, формируя армию, Разрядный приказ[144]144
  Нечто среднее между современным Генеральным штабом и Министерством обороны.


[Закрыть] составлял ее из «Большого полка», «полка Правой руки», «Передового полка», «полка Левой руки», «Сторожевого полка», «ертаула» (дозорно-разведывательного отряда), «наряда» (армейской артиллерии), «посохи» (толпы невооруженных или слабовооруженных «даточных людей», занимавшихся инженерно-строительными работами) и «коша» (обоза). Когда с армией выступал в поход сам правитель московский, то к ней присоединялся отборный «Государев полк» или «Государев двор». Таков самый полный состав русской армии, развернутой для действий в поле. В подобных случаях боевое ядро соединения составляли десятки тысяч дворян, боевых холопов, стрельцов, пушкарей, казаков, европейских наемников, а посоха по численности своей могла превосходить его (но ее собирали нечасто, в основном – когда ожидались тяжелые осадные работы). Но, разумеется, в подавляющем большинстве случаев русская полевая армия выходила в меньшем составе: пять полков – без коша, посохи, ертаула, Государева двора; четыре полка – то же самое, но еще и без Сторожевого полка, или три полка – Большой, Передовой, Сторожевой. Иногда «наряд» придавался армии, иногда – нет, особенно если перед ней не ставилась задача взять какую-либо крепость. Чаще всего в поход отправляли три или пять полков. В каждом полку были свои воеводы, причем исключительно редко на полк ставили всего одного воеводу. Чаще – двух, трех, а то и четырех. Но старшим был именно первый. Старшинство назначений в армии зависело от того, в какой полк попал тот или иной военачальник. В середине XVI века были строго определены иерархические отношения как между полками, так и между их командирами. Например, Сторожевой полк был «честию ниже» Передового, а полк Правой руки превосходил полк Левой руки. Безусловно «старшим» среди всех полков был Большой. И тот полководец, которого ставили первым воеводой Большого полка, считался главнокомандующим во всей армии. Прочие командиры обязаны были ему подчиняться.

Списки военачальников, назначенных на посты воевод и на более низкие – голов, есаулов, – каждый год заносились в книги «Государева разряда». Или, проще, в «разрядные книги». Они дошли до наших дней и отлично передают атмосферу борьбы за воинские назначения. Когда воеводам, которым надлежало собраться для очередного похода, давали реестры всех тех, кто в этом походе будет с ними служить, они могли воспротивиться и не взять эти списки. Иными словами, отказаться от службы, что, по понятиям того времени, грозило тяжелой опалой. Тем не менее если кто-то из знатных людей видел, что на равный пост или – не дай бог! – на более высокий назначили человека «худородного», то предпочитал скандал, местническую тяжбу, опалу, тюрьму, даже пострижение в монахи, лишь бы не признавать равным себе или же знатнейшим кого-то, кто был ниже «отечеством». Этот обычай понятен. Ведь каждая новая расстановка воевод четко фиксируется и служит прецедентом на ближайшие десятилетия. Выходит, сегодня ты уступил, признал «местническую потерьку», а завтра твой сын из-за этой «потерьки» угодит на более низкую должность, чем мог бы претендовать. А послезавтра от твоей уступчивости пострадает внук. Нет, невозможно! Интересы рода выше интересов одного человека, он должен страдать, если этого страдания требуют родовая честь и родовая выгода. А государь между тем мог наказать, но мог и дать бумагу, где сказано: «В поход идут без мест», то есть «потерька» не будет засчитана, а мог и «войти в положение» и назначить другой воеводский состав.

В Москве к таким проблемам относились очень серьезно. Конечно, могло случиться, да и случалось так, что в боевой обстановке местнический спор приводил к срыву операции, невыполнению задачи, а то и просто к разгрому. Но эти тактические потери все-таки компенсировались стратегическим выигрышем. Сложная система местничества давала военно-служилому классу возможность гасить внутренние распри мирным путем. С помощью суда государева или, если монарх пожелает, по решению боярской комиссии, специально назначенной для разрешения тяжбы. В противном случае борьба за первенство в верхних эшелонах власти, особенно в армии, могла бы принять вооруженные формы. Дрались бы каждый с каждым, лили бы кровь не на поле боя, а еще не отправившись в поход. Теряли бы силы напрасно. Так вышло в Польше и Литве: магнаты смертным боем бились друг с другом, напуская на села и города неприятеля банды небогатой шляхты… Нет, русское местничество – поистине великое социальное изобретение! Оно избавило страну от многих бед, оно предотвратило великое кровопролитие.

Другое дело, что военная документация со всей очевидностью показывает: позиции старомосковского боярства в этой местнической иерархии очень быстро, буквально на протяжении жизни одного поколения, резко ухудшились. И в этом – сердцевина чрезвычайно важных изменений в жизни русской аристократии, которая почти вся, за редкими исключениями, крепко связана была с армией и военным делом.

Поэтому придется окунуться в глубины общественных изменений в среде знати. Когда на поверхности войн России того времени реют яркие стяги, конница ходит в сабельные атаки, грохочут осадные пушки и слышатся победные кличи, внизу, на дне, под темными пластами холодных административных вод, сокрыты ледяные источники воеводских кадров; из них то одни работают интенсивнее, то другие; тут нет никакой эпической поэзии, сплошная проза цифр, но от невидимого ритма этих источников зависит вся жизнь державы.

Читатель, наберись терпения! Не разобравшись в «придонной цифири», невозможно в полной мере понять, из какой среды выходили лучшие воеводы Московского государства, в каких условиях они принимали под команду полки и водили их в бой.

Итак, если взять времена Ивана III Великого, когда на московской службе уже пребывало немалое количество князей, но все же не так много, как окажется их при его сыне, то положение старинных боярских родов выглядит благополучным. В сорока двух произвольно взятых походах 1460-х – 1505 годов командующими отдельными соединениями[145]145
  Иными словами, первыми воеводами Большого полка в армии трех-, пяти– или шестиполкового состава.


[Закрыть] 36 раз назначаются персоны княжеского рода и шесть раз – боярского. Общее соотношение, таким образом, 14 процентов к 86 процентам. А вот на 88 титулованных аристократов, которым доверяли командовать отдельными полками в составе полевых соединений, приходится целых 52 нетитулованных! Всего, таким образом, 37 процентов к 67 процентам. На этом уровне отпрыски боярских родов успешно соперничают с представителями княжеских семейств. Военная элита России последней трети XV – начала XVI столетия (то есть самые востребованные полководцы) состоит из двадцати человек. Если рассматривать ее состав в целом, то социальные ее составляющие таковы: представителей титулованной знати – 80 процентов, из них четверть (то есть 20 процентов от общего числа) составляют Гедиминовичи. Представителей старомосковских боярских родов – 20 процентов. Если пытаться перевести эту картину на язык современных понятий, получится вот что: в «маршалы» нетитулованную знать пускают нечасто, но все-таки пускают, а вот на «генеральские» должности она идет в массовом порядке.