Текст книги "Воеводы Ивана Грозного"

Автор книги: Дмитрий Володихин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Возвращаясь к первому выходу Мстиславского под Кесь, остается сказать следующее: во-первых, нет уверенности в том, что этот поход все-таки состоялся; во-вторых, февральский поход 1578 г. точно был; в-третьих, если все-таки в конце 1576 или начале 1577 г. Иван Фёдорович взял Кесь, то русские продержались там всего несколько месяцев, затем туда вошел Магнус, а после него – опять русский отряд. Впрочем, даже после триумфальных завоеваний самого царя гарнизоны, разбросанные по всей Ливонии, продержались не дольше того. Борьба за Кесь оказалась обреченной на неудачу в силу генерального истощения России, уже не имевшей военного потенциала, достаточного для удержания новых земель.

В течение всего 1579 и 1580 г. вооруженные силы России готовились то к масштабному контрнаступлению, то к большой оборонительной операции. Но ничего подобного не происходило. Лишь время от времени Московское государство огрызалось короткими контрударами. Сил катастрофически не хватало. С запада наступал Баторий, с севера – шведы, в Ливонии поддержку им оказывало местное население.

Мстиславский трижды выходил с полками к передовому рубежу, но не получал распоряжения наступать. Последний раз армия из трех полков во главе со служилым татарским «царем» Симеоном Бекбулатовичем и князем Мстиславским была развернута на оборонительном рубеже у Волока Ламского (август 1580 г.).

На этом его военная карьера завершилась. Никаких походов, никаких боев, никаких воеводских назначений. Решающую точку в ливонской войне поставил уже не Иван Фёдорович, а князь Шуйский, перемоловший отборную польскую армию под Псковом.

В судьбе полководца Мстиславского нет сюжета с хэппи эндом. Звездный час в его судьбе остался в далеком 1560-м… Последние годы жизни не принесли ему ярких, знаменитых побед, только тяжкую работу в трудных условиях. 33 года Иван Фёдорович провел в походах. К 1580-му он подошел в пятидесятилетнем возрасте. Как и всякий «командарм» грозненской эпохи, входивший в военную элиту, он служил в условиях, которые предполагали страшный износ организма. Завод кончился. Английский торговый агент Джером Горсей, знавший князя на излете его военной карьеры, принимал его за восьмидесятилетнего старика. Трудно сказать, был ли у него яркий военный талант. Но, во всяком случае, Мстиславского отличали опыт, ответственность, ум, личное мужество, а также способность удержать армию от распада и бегства в самых трудных обстоятельствах. Он всю жизнь прожил работягой, лил кровь за отечество, упрямо стоял на пути татар к сердцу Московского государства. В конечном итоге именно такие люди, как он, и составили костяк командного корпуса России, именно они придали русской военной машине необыкновенную стойкость.

Итак, биография воеводы Мстиславского завершилась в 1580 г.

Но биография вельможи Мстиславского имела неожиданное продолжение…

На вершине власти

В последние годы царствования Ивана Грозного немолодой воевода возглавлял список бояр[69]69
  Станиславский А.Л. Труды по истории государева двора в России XVI–XVII веков. М., 2004. С. 191, 302.


[Закрыть]. Со второй половины 70-х царь поручает ему рассуживать бесконечные местнические споры, и власть князя ни у кого не вызывает сомнений. В начале 80-х решение Боярской думы озвучивается так: «Иван Федорович Мстиславский с товарыщи приговорили». Иностранцы неизменно называли его среди главных вельмож царства. Действительно, после смерти князя Ивана Дмитриевича Бельского он оказался старшим среди бояр Московского царства.

Тягаться с ним просто некому. И не только по родовитости, но и по заслугам перед государем и всей державой.

Но вот грозный владыка России умирает. На престол восходит его сын Фёдор – блаженный, к делам правления не склонный. Отец, зная эту слабость наследника, назначил регентский совет, который должен был помогать Фёдору Ивановичу в государственной работе, а по сути – править вместо него. Разумеется, Иван Фёдорович вошел в состав совета.

О конфликте, разгоревшемся между тремя партиями, во главе которых стояли регенты, подробнее рассказано в очерке о князе Иване Шуйском. Мстиславский возглавлял ту же самую «партию», сконцентрировавшую главные силы высшей аристократии. И не только формально. В самом начале царствования он активно участвовал в политической борьбе и оказался среди тех, кто «съел» худородных выдвиженцев Ивана Грозного.

Любопытно, что в бытность судьей по местническим спорам Иван Фёдорович угодил и Шуйским, и Годуновым. Во второй половине 1581 года Мстиславский разбирал местническую тяжбу между князьями В. Шуйским и М. Одоевским. Решение было принято в пользу Шуйского, а учитывая высокий статус семейства Одоевских в иерархии русской знати, этот подарок дорогого стоил. Что же касается Годуновых, то по отношению к ним Иван Фёдорович вел себя просто как отец родной! Еще в царствование Ивана Васильевича князь судил местнические разбирательства сначала между Годуновыми и князьями Сицкими, а затем между Годуновыми и старинными московскими боярами Салтыковыми. Следуя лаконичным формулировкам документов XVI столетия, Мстиславский дважды «оправил» Годуновых, т. е. выдал «вердикт» в их пользу. Иными словами, в начале правления Фёдора Ивановича князь никому не был врагом. Он, как представляется, должен был жить в ладу и согласии со злейшими врагами нового царствования – Шуйскими и Годуновыми.

Но… бес попутал.

Второму человеку на царстве просто некуда расти, кроме как в направлении самого трона. И честолюбивые мечтания, как видно, вырастили язву в сердце воеводы. Гордыня принимает разные обличил, но в каком бы ни приходила она одеянии, а поведет всегда к падению и злу. Иван Фёдорович, человек умный, повидавший на своем веку всякое, уберегшийся от тяжкой руки Ивана Грозного, тут сплоховал. Призрак со сверкающей звездой на челе указал ему дорогу выше, выше… и по той дороге боярин дошел до пропасти.

Итак, смутила его бездетность царя Фёдора Ивановича. В случае его смерти претендентами на русский престол оказывались многие персоны: вдова Ирина Годунова, которая могла заключить новый брачный союз и передать царский венец супругу… Или просто способствовать тому, чтобы на троне оказался кто-то из ближайшей родни. Так и произойдет в 1598 г., когда на трон поднимется Борис Фёдорович Годунов. Еще один претендент – младенец Дмитрий, незаконный сын покойного Ивана Грозного и брат царствующего Федора. Ему Иван Фёдорович приходился крестным отцом. Но пока Дмитрий пребывал во младенческом возрасте, его нетрудно было «убрать с доски», что и случится в 1591 г. Третий претендент – крещеный татарский царь Симеон Бекбулатович (зять Ивана Фёдоровича!), уже правивший, хоть и формально, Московской державой. Далее идут отпрыски Московского правящего дома женского пола, затем «принцы крови» Шуйские, и где-то вдалеке маячит фигура самого князя Мстиславского. В списке тех, кто мог заявить права на высшую власть, ему досталось, используя современную парламентскую лексику, явно «непроходное» место. А «первая позиция» контролировалась Годуновыми. Но Мстиславский, да и Шуйские, вполне были бы довольны особым порядком правления, а именно… личной унией между Россией и Речью Посполитой, когда русский трон занял бы польский король Стефан Баторий. Доброхоты Батория могли ожидать от него многих милостей за помощь в возведении на царское место. Иван Фёдорович явно благоволил полякам при царе Фёдоре Ивановиче… однако этим планам не суждено было воплотиться в жизнь. Видимо, даже в аристократических кругах откровенная игра в пользу поляков вызывала осуждение. Тогда возник иной план: почему бы не развести царя с Годуновой и женить на ком-то поближе?

По словам шведского агента Петра Петрея, бояре приняли решение устроить царю новый брак – с молодой дочерью Мстиславского! Митрополит Дионисий, возглавлявший тогда Русскую церковь, оказался на стороне аристократической партии. Он помнил опыт его предшественника, митрополита Даниила, управлявшего Русской церковью при Василии III. Именно Даниил дал благословение на новый брак государя, страдавшего от «бесчадия» в долгом браке с Соломонией Сабуровой. Государыня тогда проявила необыкновенную крепость духа и доброту, позволив супругу развод, уступив место второй жене – Елене Глинской[70]70
  Володихин Д.М. «Дело» Соломонии Сабуровой // Политический журналъ. М., 2008. Вып. 2


[Закрыть]. Не напрасно эту женщину с голубиным сердцем впоследствии причислили к лику святых и в церковные анналы она вошла как преподобная София Суздальская. Второй брак и рождение наследников у Василия III избавили страну от жесточайшего династического кризиса. Но Ирина Годунова уступать звание царицы не собиралась, поскольку с мужем ее связывала прочная нить любви, и сам он не желал отпустить царицу на постриг. Да и ее амбициозная родня ничуть не желала такого оборота. Годуновы изготовились грызться за сохранение первого брака. Между тем Мстиславские, Шуйские, а с ними и митрополит Дионисий нажимали: царица бесплодна! Царю нужен преемник, и если женщина не способна его дать – пусть уйдет!

Елена Глинская. Реконструированный скульптурный портрет

О добром ли мыслил тогда Иван Фёдорович? О мире ли в государстве? Сомнительно. Три с половиной десятилетия князь верой и правдой служил Московскому царству, так на закате жизни, устав служить, он, как видно, решил по своей воле «обустроить» русскую землю. Но державами правят не «командармы», а государи и – выше них – сам Господь. А Господь не попустил новому кризису разрешиться так же просто, как при Василии III.

Царица забеременела.

Нет, судьба ее потомства не будет счастливой. Маленькая царевна Феодосия умрет во младенчестве. Нет, не получит царь Фёдор Иванович долгожданного наследника, и одинокая вдова оплачет его кончину, не имея утешения в детях. Нет, не спасется Россия от Смуты – видно, за грехи всей земли открыл ее врата Господь.

Но это станет ясно через много лет. А пока прояснилась лишь судьба заговорщиков-аристократов. Им теперь полагалась сполна расплатиться за проект «второго брака».

С Шуйскими партия Годуновых расправились, проявив недюжинное жестокосердие. Мстиславскому повезло больше. Он был дальним родственником царя, и он когда-то благоволил самим Годуновым. Поэтому боярину сказали: «Ты уйдешь. Но у тебя есть выбор – бороться и увлечь за собой все семейство на позор и поругание, или тихо отойти от дел, тогда родня твоя останется в чести». Иван Фёдорович склонил голову. Сила оказалась не на его стороне, а на семье не лежало никакой вины за его неудачную интригу. Он сделал выбор – как добрый человек. Не было никакого суда и расследования. Летом 1585 г. регенту дали съездить на покаяние в Соловецкий монастырь. Затем он отправился в Кириллову обитель на Белоозеро, где и постригся в чернецы под именем Ионы. Был Иван – стал Иона. Переменил имя и для мира сделался мертвецом. В последний путь к тихой келье боярина – на всякий случай! – сопровождал вооруженный эскорт. Старого полководца, будто одряхлевшего льва, все еще побаивались. Но он не пытался пойти на попятный. Поэтому и недруги решили соблюсти условия «джентльменского соглашения»: его семья не подверглась опале, унижению и конфискации земель. Его сыну оставили высокое положение при дворе и в войсках[71]71
  У князя Фёдора Ивановича Мстиславского в Смутное время будет шанс самому сделаться царем, но он им не сумеет воспользоваться.


[Закрыть]. Даже за рубежом об отставке Мстиславского объявили с небывалой корректностью: мол, поехал молиться по монастырям, а делами заниматься перестал. Только дочь Ивана Фёдоровича, несчастливая царская «невеста», разделила участь отца.

Кирилло-Белозерский монастырь. Современная фотография

Точная дата кончины князя Мстиславского не известна. Либо конец 1585-го, либо 1586 г. Ничто не свидетельствует о насильственной смерти. Исключить ее нельзя – торжествующие Годуновы могли избавиться от опасной фигуры наверняка, удалив ее из столицы. Но тут вступает в свои права фантазия, а фактов нет. Ведь в стенах иноческой обители оказался человек совсем неюный, пятидесяти пяти – шестидесяти лет, к тому же рано постаревший от походной жизни. Горечь политического поражения тисками сжимала сердце воеводы…

Он умер достойно. Видел победы, видел поражения. Знал, какова огромная власть регента при бездействующем царе, знал и вкус унижения, испытанного по воле другого, самовластного правителя. Под занавес жизни прикоснулся к жгучим яствам гордыни и тщеславия, а потом, спасая семью, попробовал постную пищу смирения… Хорошая, христианская судьба. Все к месту и ко времени. Когда обветшавший корабль добрался до иноческой гавани, Господь своими руками снял крест со спины одряхлевшего титана и отпустил его.

Отдохнуть.

«Счастливчик»
Князь Семён Иванович Микулинский

Почти все «командармы» Ивана Грозного, почти все, кто входил в военную элиту времен его царствования, должны были миновать две темные полосы. Во-первых, опричные годы, выбившие из русской армии немало хороших воевод. Во-вторых, конец Ливонской войны – время черное, страшное… В запустевших уездах тщетно искали новобранцев, полки не желали идти на фронт, а грозный неприятель разгрызал одну русскую твердыню за другой, пока не сломал зубы о Псков.

Воевода Хворостинин пережил и то и другое, а на последнем году жизни увидел, как русское оружие отвоевывает все то, что было потеряно в несчастной войне за Ливонию. Большинство же военачальников грозненской эпохи не дожило до этого…

Но были и «счастливчики», умершие намного раньше. Тогда русская военная машина была на подъеме, крепости и царства падали под копыта низкорослых ногайских лошадок, которыми пользовалась наша конница, а знамена московского государя восходили на чужие стены. Лучшим из этих «счастливчиков» был искусный полководец князь Семён Иванович Пунков-Микулинский.

Ныне забытый напрочь.

Тверской род

Он происходил из семьи родовитой и богатой. Ее история связана с Тверской землей.

В Великом княжестве Тверском было несколько уделов. Они доставались родичам правителей, а также представителям боковых ветвей Тверского правящего дома. Как раз из такой младшей ветви выросли роды князей Микулинских, Телятевских и Пунковых. Все они представляли «наследников по прямой» одного из величайших политических деятелей Руси XIV века – великого князя Михаила Ярославича. Но Тверь понемногу слабела, а Москва усиливалась. С середины XV столетия отпрыски семейства по одному переходили на службу к великому князю московскому. В 1485 г. Тверь лишилась независимости. Вся земля Тверская присоединилась к Московскому государству, а вместе с нею и последние княжеские роды, сохранявшие верность тверскому сюзерену.

Пунковы, хоть и родовитые Рюриковичи, относились к одной из младших ветвей разветвленного семейства. Они не отличались ни богатством, ни высокими чинами, ни влиянием при московском дворе. Отец Семёна Ивановича служил честно, однако в большие чины не вышел. Время от времени его ставили командовать полками, но в Боярскую думу не пустили. Между тем старшая ветвь, владевшая старинным родовым гнездом – городом Микулин – и носившая гордое имя князей Микулинских, добилась существенно больших успехов на московской службе. Собственно, пока был жив старший родич Пунковых, князь Василий Андреевич Микулинский, их самих не очень-то звали Микулинскими, в документах чаще видишь – Пунковы да Пунковы…

В отличие от большинства русских воевод XVI века, почти точно известно, когда родился Семён Иванович, – в 1509 или 1510 г. А супругой его стала дочь Василия Григорьевича Морозова из старинного боярского рода.

Первые победы

Впервые имя Семёна Ивановича появляется в воеводском списке мая 1533 г. Его назначили командовать передовым полком в армии, развернутой для противодействия крымским татарам. Не известно, занимал ли он до того должности менее высокие.

С этой даты князь играет роль фигуры, постоянно присутствующей на «Степном фронте» Московского государства, протянувшемся колоссальной дугой от Мещёрской земли до Новгорода-Северского. Он проведет здесь двадцать лет и ни разу не проиграет дела.

Система обороны русского юга строилась на протяжении долгих десятилетий[72]72
  Сведения о силах обороны юга России есть также в очерках о других полководцах. Все «командармы» Ивана Грозного поучаствовали в войнах на степном юге. Кто-то – больше, кто-то меньше, но от «береговой службы» ни одного из них судьба не избавила.


[Закрыть]. Она возникла из тактического опыта, щедро оплаченного кровью воинов и пеплом городов. К началу царствования Ивана IV она представляла собой хорошо отлаженную машину.

Икона Св. благоверного князя Михаила Ярославича Тверского (фрагмент)

В русских городах, расположенных южнее и восточнее линии Угра – Ока, стояли гарнизоны с пушками и пищалями. Они вряд ли могли самостоятельно отбиться от большой армии крымцев, казанцев или ногайцев, но вполне способны были отбить набег малого отряда или выдержать натиск основных сил неприятеля в течение нескольких дней. Перед ними постоянно ездили «сторожи». Они несли дозор на тех дорогах, где чаще всего появлялись вражеские рати. По линии Угра – Ока выросло ожерелье мощных крепостей, где из года в год сосредотачивались главные силы Московского государства. Это Муром, Рязань, Коломна, Кашира, Серпухов, Таруса и Калуга.

Для того чтобы понимать психологию защитников России от татарских набегов, надо усвоить две «детали» в устройстве нашей обороны.

Во-первых, «большие воеводы» с полками выходили из Москвы на берег, то есть к Оке, каждый год. Есть ли известия о движении татар, нет ли их, – все равно полки отправляются из столицы и выстаивают положенные несколько месяцев, когда опасность нападения особенно велика. Московское командование могло поменять отдельные отряды – усилить, передвинуть, отвести в глубь России, произвести «рокировку» свежих полков и уставших, могло бросить их на строительство нового опорного пункта, а могло заменить воевод… Но в любом случае заслонная армия присутствует на «Степном фронте» из года в год, без исключения. Неважно, как идут дела на других театрах военных действий – в Ливонии, в Карелии или, скажем, в Сибири. Любая подвижка в сторону ослабления «живого заслона» быстро заканчивалась крупными неприятностями. Сокращение ее численности стало одной из главных причин страшного разгрома Москвы в 1571 г., произведенного полчищами Девлет-Гирея. Таким образом, русская цивилизация должна была ежегодно обеспечивать вывод нескольких десятков тысяч хорошо вооруженных воинов с одной-единственной целью – чтобы выжить. И все от мала до велика в России знали: это необходимо, без этого стране наступит конец. Лучше всего понимали простую истину «Степного фронта» русские воеводы. Им татарин с луком и нагайкой не раз втолковывал ее самыми простыми и действенными мерами.

Во-вторых, все, кто жил южнее Оки, добрую половину года, примерно с марта по октябрь, знали: каждый день может прийти татарин с нагайкой и луком. Тот, кто не успеет добежать до крепости, либо умрет, либо отправится на работорговый рынок. Сеешь ли ты хлеб, играешь ли свадьбу, вышел ли рыбу поудить, а может, хоронишь родню, – послушивай: нет ли громового стука копыт с полуденной стороны? Поглядывай: не видно ли сигнальных дымов? И будь резвым! В твоих ногах – твоя судьба. А когда прибежал в крепость, можешь перевести дух, да и всходи на стену. Там в самом скором времени понадобятся твои руки, чтобы стрелять, рубить, лить кипяток на бритые татарские черепа, подтаскивать ядра и переворачивать котлы с раскаленной смолой. Ты должен знать: если из-за Оки успеют подойти «большие воеводы» государевы, то всё в твоей жизни будет хорошо: хлеб досеешь, свадьбу доиграешь, гроб до могилы дотащишь, рыбку выловишь из реки. Но такая благодать снизойдет на тебя лишь в одном случае: если свои не выдадут, поспеют вовремя из-за Оки! Если свои не побоятся хорошей драки! И если свои осилят неприятеля… А те, кто за Окой, знали: если они не поспеют вовремя, если струсят, если покажут слабину, то через несколько дней на местах, где побывали нежданные гости, будут только пепел да мертвецы.

Так и жили из года в год.

Пока не пали Казань, Астрахань, Ногайская орда и Крым. И как только сворачивали шею очередному хищнику, легче делалось и свободнее всему «христьянству», как тогда говорили, смешивая православный народ с крестьянами-землепашцами.

Государевы большие воеводы, пробывшие несколько лет на «линии фронта», узнавали характер и привычки противника.

Обычно татары приходили не для «прямого дела», они избегали лобового столкновения с основными силами русских. Их больше интересовало ограбление городов и уездов, а потом – безнаказанный отход с «полоном». Но бывали случаи, когда степной враг решался на генеральное сражение. В некоторых случаях сама величина атакующей орды укрепляла желание ее вождя силой прорвать оборону на Оке, дотянуться до самых богатых, давно не грабленных уездов Московского государства, а то и до русской столицы. Иногда и сами русские воеводы глубоко заходили на территорию, которую неприятель считал своей. Или, иначе, сам ход боевых действий мог привести к неизбежности открытого боя.

Поэтому полки, шедшие из центра, могли в любой момент вступить в бой с сильным врагом. Их поражение означало одно: теперь единственной линией обороны становится московская крепостная стена. Обычно им удавалось одним своим движением отогнать татар. Чаще всего осада какого-нибудь окраинного городка в заокских далях кончалась в тот момент, когда татары узнавали о приближении «государевых больших воевод». Русским командирам оставалось дать бой легким отрядам врага, задержавшимся в разбое у соседних сел, да гнать вражеский арьергард, стараясь отбить «полон», уводимый в степь. Но это – чаще всего. А раз в несколько лет все-таки происходило жестокое столкновение лоб в лоб. Тогда дрались до смерти, на уничтожение, не щадя ни себя, ни врага. Надеяться в таких случаях можно было только на себя, да еще на Бога.

Вот чем был русский Юг в XVI и XVII веках.

Вот каким его увидел Семён Иванович в 30-х гг.

Первый раз он наблюдал врага в том же году, когда получил воеводское назначение. Август – сентябрь 1533-го застал его вторым воеводой на Туле. Тогда крымцы «с многими людьми» разоряли Рязанщину.

Минул год, и опять татары – азовцы и крымцы – появились на Рязанской земле. Ока делает здесь два поворота, кладя широкие петли в южном направлении. Тянутся к югу реки Проня и Цна, но течение их таково, что дорогу захватчикам они не перегораживают. И весь окский «угол» далеко выдается к юго-востоку, представляя собой окраину державы. В силу подобного расположения Рязанщина в течение столетий служила идеальной мишенью для татарских набегов.

В 1534 г. Семён Иванович стоял на Рязани воеводой «за городом», т. е. с войском, предназначенным для разведки и отбивания легких татарских отрядов. Имея незначительные силы, князь бросился на врага, надеясь смелостью своих действий отпугнуть его. Маневр удался. Ударив по татарам на реке Проне, воевода опрокинул их, многих положил на месте, да еще в Москву отправил 53 пленника.

Первая победа!

В ту пору великий князь московский еще не вышел из младенческого возраста, и за него правила мать – регентша Елена Глинская. С удивлением великая княгиня вглядывалась в лицо молодого воеводы, жалуя его от имени сынишки. До сей поры Семёна Ивановича никто не знал. Мудрено ли! Ему едва исполнилось 24 года.

Теперь узнали.

Позднее князь все так же несет службу «на берегу» в небольших чинах.

Осенью 1539 г. происходит новая его встреча со «старыми знакомыми» – крымцами, явившимися на Русь. Крымский царевич Имин явился в конце октября «на Каширские места» с сильным отрядом. От Рязани двинулся им наперерез Семён Иванович, как видно, уже уходивший с «боевого дежурства». Ему удалось захватить «языков». Не зная, какими силами располагает русский воевода, татары почли за благо отступить, не взяв «полона». По словам летописца, не столько силой, сколько «Божьим страхом» Имин и его люди «дрогнули и пошли прочь от украйны великого князя».

Еще один успех в послужном списке молодого воеводы.

И в конце 1539-го (то ли в первой половине 1540-го) он уже командует небольшой армией из трех полков на Рязани.

До сих пор у Семёна Ивановича была дюжинная карьера. Пять воеводских назначений, из них два в ранге первого лица. Победы принесли ему очевидное возвышение – командование трехполковой ратью, но это могло быть и частным случаем. Бог весть, сумел бы он удержаться на этом уровне, или нет.

До того весь рисунок служб князя Микулинского напоминал первые шаги того же Дмитрия Ивановича Хворостинина. Ничего блестящего в начале командирской деятельности, много трудной работы и второстепенных постов в ее середине… Такое же будущее ждало, по всей вероятности, и Семёна Ивановича. Боевые успехи, как и в биографии Хворостинина, время от времени незначительно повышали бы его статус. Да, так бы все и было… если бы не одно обстоятельство, враз переменившее его судьбу.

Как раз около 1540 г. умер его старший родич, князь Василий Андреевич Микулинский. И на молодого полководца свалилось наследство, моментально сделавшее его персоной богатой и влиятельной. Ему достался титул Микулинского князя, вассалы и сам город, где Семён Иванович оказывался полновластным владыкой. Почти что удельным князем давних времен, хотя и на службе у государя московского.

Теперь перед тридцатилетним военачальником открылись возможности для совсем другой карьеры.

И он ими блистательно воспользовался.

Москва против Крыма: лобовое столкновение

Еще один год спустя произошло то самое прямое столкновение, от которого никогда не были застрахованы воеводы на русском юге.

Август 1541-го князь Семен Иванович Пунков-Микулинский встретил первым воеводой в Зарайске. Или, как говаривали в старину, «у Николы Заразского». Крымский хан Сагиб-Гирей явился с большим войском к побережью Оки.

На Москве в ту пору было смутно. Великая княгиня Елена скончалась еще в 1538 г. У подножия трона, занятого маленьким мальчиком, воцарилось боярское правление. Придворные партии вырывали друг у друга кормило власти.

Но в ту пору наша политическая элита – бояре, князья, семейства больших московских дворян – крепко держала в своих руках судьбу страны. Затевая междоусобные свары, ни во что не ставя государя-отрока, она все же с полным единодушием выходила в поле, когда требовалось отбить от ворот Руси опасного неприятеля. Московское государство управлялось очень гордой и очень амбициозной, но притом еще и очень ответственной элитой. Это были сильные духом люди…

Русская сторожа передала разведывательные данные: сам крымский хан явился со своими людьми, царевичем Имином, при поддержке ногайцев, турецкого отряда, с мощной артиллерией и наемными стрелками из пищалей. Всего – более 100 000 бойцов. Замышлялось большое нашествие, вроде новой Батыевой рати! Эти сведения шли через Зарайск, т. е. через князя Микулинского, и вызвали общий сбор всех вооруженных сил Московского государства. В столице по-настоящему встревожились за южный рубеж. Но даже при самой скорой скачке от Зарайска до Москвы – неближний свет, а потом еще из Москвы в разные города… И где появятся крымцы? В спешном порядке прикрывались разные направления, от Пахры до Владимирщины и даже Мещёры. На всякий случай готовились к осаде в самой столице. Бояре думали даже вывезти государя из города, но митрополит Иоасаф отсоветовал. Москва во главе с освященным собором и самим митрополитам молилась у своих святынь о «избавлении от нахождения иноплеменников». А ратные люди расставляли орудия по стенам, ставили по улицам надолбы, расписывали караульные команды.

Фрагмент западной стороны зарайского кремля

Передовой отряд крымцев ударил на городок Осетр близ Зарайска[73]73
  Некоторые историки считают, что так в старину именовали сам Зарайск.


[Закрыть]. Тамошний воевода Назар Глебов неожиданно напал на татар с частью гарнизона и вооруженными горожанами, когда враг входил на городские посады. Потеряв девятерых бойцов пленными, крымский авангард бесславно откатился.

Вскоре Сагиб-Гирей вышел со всей ордой к Оке напротив Ростиславля. Ему противостояла армия князя Дмитрия Бельского, базировавшаяся на Коломну. Русские полки самым скорым ходом двинулись к Ростиславлю, намереваясь защищать от татар переправы. Гарнизоны близких крепостей снимались для содействия основным силам. Пошел на неприятеля и Микулинский с маленьким зарайским отрядом.

Ядро боевых сил Бельского с гарантией не успевало занять окские переправы, к которым вышел Сагиб-Гирей. Но маленький передовой полк – успевал. И, значит, ему оставалось намертво вцепиться в переправы, отбивая татар, пока не явится подкрепление. Полковой воевода князь Иван Пронский-Турунтай знал, во что ему станет сражение с превосходящим по численности противником.

Одним словом, перед всей вражеской громадой оказался один полк, не имевший шансов победить. Люди, вставшие заслоном на пути крымцев, готовились к смерти. Незадолго до этого страшного стояния на Оке от имени царя в армию пришла грамота. В ней обещалось «великое жалование» тем, кто защитит державу от чужой орды, а также семьям погибших; воевод просили крепко стоять за христианство, не имея между собой розни. Когда содержание грамоты стало известно не только военачальникам, но и всей армии, она ответила: «Мы готовы, мы вооружились, хотим с татарами смертную чашу пить». Теперь настал черед выполнять сказанное.

Татары на лошадях, плотах и прочих средствах устремились к русскому берегу. Русские воеводы приказали отбивать их стрелами. По Оке поплыли мертвые тела…

Вторая попытка штурма сопровождалась пищальным огнем: наемники по приказу хана попытались свинцовым градом сбить полк с занимаемых позиций. Турецкие пушкари встали к орудиям, и в наших воинов полетели ядра. Крымцы вновь полезли в воду. Полк стоял, как мог. Дворяне один за другим падали с лошадей, и без того малые силы полка таяли, таяли, таяли… Все меньше стрел падало на головы татарских штурмовых отрядов.

Наконец многострадальный передовой полк дрогнул. Наши конники стали понемногу отходить от берега, освобождая место татарам. И быть бы прорыву через Оку… но тут ему на выручку подоспел зарайский отряд Микулинского. Крымцы опять несли тяжелые потери, опять против них стояли свежие войска. Перестрелка возобновилась.

Первый, самый страшный натиск вражеской армии удалось сдержать. Понемногу начали прибывать части большого полка, явился вместе с главными силами и русский главнокомандующий, князь Дмитрий Бельский. Доплывших до нашего берега татар секли топорами и саблями. Прибыла московская артиллерия, и вскоре турки с проклятиями бросали свои разбитые орудия. Русские стрелки открыли огонь из пищалей, ветер носил густой дым над гладью реки, треск пальбы не прекращался ни на минуту. А за спинами подоспевших сил виделись в отдалении все новые и новые полки…

Поражение крымцев стало очевидным.

С русского берега неслись оскорбительные предложения: «Освободите место! Мы сами переправимся и побьем вас!»

Сумерки поставили точку в сражении на переправе. Ночью в лагерь Бельского прибыл «большой наряд» – тяжелая артиллерия. Узнав об этом, хан с основными силами орды ударился в бегство. На утро покинул берег Оки его сын, а потом и прочие вожди татарской армии. Они бежали к спасительному югу, «с великим срамом… – по словам летописца, – …бросив пушки и пищали, и телеги, и всякую рухлядь воинскую».