Текст книги "Барышни и барыши (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Иванов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 13

Едва ушёл Тимоха, как вернулась Матрёна – и пришлось звать Ермолая ко мне в спальню, она же, рабочий кабинет. Кстати, непорядок у меня в доме: комнат свободных хватает – в барском крыле их целых четыре, в одной нынче Пелетина живёт, а остальные стоят без дела. Может, соединить их между собой, расширив апартаменты? Супер идея!

Вот только, боюсь сломать какую-нибудь несущую стену. Впрочем, мастеров ведь нанять можно – не в каменном же веке живём. Но лень… лень меня одолевает. Настоящая, барская. Москва – большой город, заставляла бегать, как савраска: то одно достань, то другое раздобудь. А тут – лепота! Тишина, воздух чистый, время течёт лениво… и я вместе с ним.

– Хорошо у тебя тут… и в селе, и в доме, – произнёс Ермолай, точно в лад моим мыслям. Он неторопливо оглядел комнату – не то чтобы богатую, но опрятную: портреты родителей на стене, икона в углу, занавески чистые, пол натёрт до блеска. Широко перекрестился и, не дождавшись приглашения, опустился на единственный стул.

Я же устроился в полукресле, которых у меня два, и приготовился слушать Ермолая.

– Пробовал я твой мёд, что на хуторе делают, – приступил к делу староста. – Добрый медок. Стал расспрашивать про пасеку… Говорят, новинка у тебя – улья стоят. Слыхал я про такое, у нас в селе тоже пробовали.

– То батюшка мой привёз, перед самой смертью, – припомнил я. – Из-под Чернигова, там у них этот способ давний.

– Знаю, – кивнул Ермолай. – Про то и речь. Улья-то, стало быть, твои, а крепостной твой за ними ходит. Так вот, скажи, барин, сколько тебе от того доходу идёт? А то слышал я, будто возит он мёд в город да продаёт – сам, без твоего ведома.

– Оброк ли, али иное? – бурчу я, шустро лезя в мамины хозяйственные тетрадки, где она записывала доходы, долги и цены на зерно.

Сразу натыкаюсь на запись: «Покупка ульев. Прокопович.» Судя по дате – дело уже после смерти отца было. Значит, мама покупала. Отдала немного: за сорок ульев – сто шестьдесят рублей серебром. Правда, без доставки, но всё равно недорого – я ж видел колодный улей по рублю, а тут штука посолиднее. Ульи в это время – новшество, не у всякого в округе найдёшь.

Нашёл и другую запись: Прохор из Осинок (так хутор мой величают) в двадцать четвёртом году заплатил за улья половиной мёда. Всего, значит, две с полтиной сотни кило вышло. И мёд тот, судя по пометке, продан, а моя барская доля составила восемьдесят рублей серебром.

Или это он возвращал деньги за ульи? Эх, мама, мама… Писала бы ты подробней – не пришлось бы сейчас голову ломать!

«Так-с, а где, интересно, доходы за двадцать пятый год?» – листаю страницы. Мама тогда уже умерла, а я, каюсь, записей не вёл. Может, и отдали мне деньги, а может, и нет – Лёшкина память молчит.

Если, допустим, Прохор рассчитался, то выходит, что за два года расходы на ульи мы отбили сполна. В двадцать четвёртом, вижу, доход записан октябрём. Ну, верно, основной сбор мёда в августе.

А вот ещё пометка: с Прошки оброк был – десять рублей серебром. Неплохо, между прочим, учитывая, что с остальных по три, максимум пять рубликов в год брали. Некоторые и вовсе натурой расплачивались – кто овощами с огорода, кто яйцами, кто мешком зерна.

– Надо Прошку звать – разбираться будем, – выношу вердикт я и вижу, что Ермолай со мной согласен.

Неужто дельный попался мне работник? Редкость, однако. Хотя… если вспомнить, мне ведь и раньше везло на людей – в моей прежней фирме текучки почти не было, народ держался, значит, и я чего-то стоил.

– Записи мамины изучи! – добавляю уже на прощанье, но, подумав, останавливаю: – Хотя погоди… завтра отдам, а пока сам ещё полистаю.

А заодно пронумерую страницы – чтоб знать, не пропал ли лист какой. Доверяй, но проверяй – первейшее правило барина, да и в моём прежнем деле верное. Доверчивые в бизнесе долго не живут.

Утром, с наслаждением потягиваясь в постели и втягивая носом божественные запахи стряпни Матрёны, вдруг слышу знакомый голосок Ефросиньи. Но сразу любоваться на предмет своей страсти не пошёл. Сначала, как подобает барину, привёл себя в порядок: умывание, туалет, прочее.

А уж когда вышел к завтраку с платочком да бусами в руках, наслушался от девушки таких благодарностей, что даже неловко стало. Стоит румяна, свежа, глазки блестят, губы, как спелая вишня. До чего ж хороша, зараза! За время моего отсутствия, кажется, ещё больше похорошела.

Тимоха к завтраку не зван, а вот Анна и Ермолай со мной трапезничают. И прислуживает нам краса Фрося – я так распорядился. Матрёна Катьку сначала на это дело зарядила, но… барин я или погулять вышел?

– Поеду по хуторам, да на дальние поля, хочу сам урожай посмотреть. Коня дашь? – деловито осведомился новый староста.

– Да бери любого. Может, из оружия чего надо? А то в лесу всякое может быть: и медведя и тати встречались.

– От медведя ускачу, а тати сами на меня не полезут. А вообще, сабелька не помешала бы…

– Дам отцову, я всё равно толком ей владеть не научился…

– Анна, а что у тебя со временем? – поворачиваюсь к Пелетиной. – Хочу поговорить насчёт нового дела.

Время у Пелетиной, конечно, нашлось. Более того, она расцвела, как узнала что мне требуется её помощь. Рассказал старушке про свои папиросные планы. Вижу, удивилась она, но ни спорить, ни отговаривать не стала.

– Главное – упаковать правильно. Смотри, вот бумажка. Скручиваем, засыпаем табак, подцепляем краешек. Получается цилиндр… почти как патрон, только вместо пороха – табак.

Анна склонила голову, как прилежная ученица, и осторожно уточнила:

– Это ты, Лёша, что – курево делать из бумаги надумал?

– Ага! Только не просто курево, а товар. Курят ведь все: от мужика до чиновника. А вот чтоб красиво, чисто и удобно было – никто не предлагает. Да через сто лет люди только так и будут курить!

Вижу, Анна сомневается в моих словах, но всё же вместе со мной попыталась скрутить с десяток папиросок.

Пробую прикурить одну.

– Ну, что скажешь? – спрашиваю, выдыхая облако дыма.

– Кабы не знала, – закашлялась Анна, – сказала бы, что сено жгут.

– Ладно, будем дорабатывать технологию, – вздохнул я. – Главное – идея.

Так, за разговорами, мы с ней штук пятнадцать листов патронной бумаги скрутили. Крутим именно папиросы, как сделать фильтр, я ещё не придумал. Да и несложно, думаю, мундштук смастерить.

Папиросы поначалу выходили разной толщины – то тонкая, то как палец, то вовсе гармошкой. Тогда я сбегал во двор и нашёл подходящую круглую палку, вокруг которой и стали дальше бумагу мотать. С ней дело пошло ровнее: крутится легко, держится плотно. Выглядит, конечно, грубовато, но, думаю, при должной сноровке и бумаге потоньше выйдет вполне приличный товар.

– Не надо раскладывать, набивать, чистить и сушить, как трубку: достал, прикурил – и всё! – наконец, уловила Анна основную суть изобретения.

– И попробуй трубку эту ещё набей как надо… В армии, если будет цена хорошая, приживётся!

– Дороже будет, но немного. Табак тот же, хотя, наверное, экономнее, – размышляю я вслух. – Эту пачку бумаги купил за два рубля серебром, из неё… выйдет, пожалуй, тысяч семь папиросок. Это, считай, копейка ассигнациями за десяток. Работа – копейки, да и есть кому крутить в деревне. А там, глядишь, и какую механизму изобрету. Клей и вовсе мелочь.

«Эх, ещё бы фильтр какой придумать! – размышлял я. – Из пробки, что ли, делать его, или из бумаги какой рыхлой?»

Анна быстро устала. Поблагодарив за помощь, оставил её отдыхать. Подбадривать не стал – вижу, неприятна ей её немочь. Ермолай вернётся нескоро – Пелетина попросила его к ней в имение заехать: хоть хозяйство и никудышное, однако пригляд нужен. Но есть у меня на примете ещё один человечек…

Набрав в небольшое лукошко свежей вишни, неторопливо прогуливаюсь по селу, попутно заплёвывая пыльную улицу косточками. Мелькает странная мысль, навеянная, не иначе, московской жизнью: может, фонари тут поставить да тротуар проложить?

Смешно, к чему он тут? Местный люд привык месить грязь по щиколотку и, кажется, даже находит в этом удовольствие. А благородные гости у нас редкие, так что, пожалуй, тротуар простоит зря, пока его первая же корова не разнесёт копытом.

На улице в основном ребятня босая шастает, да изредка бабы попадаются, вроде этой, что идёт с вёдрами на коромысле.

– Доброго дня, барин, – кланяется мне тётка лет сорока, ставя тяжёлые вёдра на землю.

Киваю милостиво и одариваю её пряником, которых у меня с собой целый пакет. Половину уже раздал детишкам. Был бы город многолюдный, бегали бы за мной они гурьбой. Но село у меня маленькое, тихое.

Помочь женщине даже не пытаюсь: видимо, уже изжил в себе ту самую «вежливость и участие человека будущего».

– Что, как урожай ныне? – спрашиваю, и сам понимаю: спрашиваю не из любопытства, а чтобы тётка постояла, отдышалась. Не изжил, значит, до конца человечность-то.

Крестьянка сперва оживлённо стала хвалить урожай – мол, рожь уродилась густая, овёс поспел, пшеничка хороша. Потом, словно спохватившись, осекается и начинает жалиться: того, дескать, не хватает, это не уродилось, дождей мало, скотина хворала. Видно, ругает себя в уме за лишний трёп. Ведь очевидно, что перед хозяином лучше не хвастаться, а прибедняться. А то вдруг барин решит, что его селяне живут хорошо, и подкинет им ещё оброку.

Погодка выдалась тёплая, лишь с запада тучки подступают – дождик, похоже, собирается. Переждать его негде – не у селянки же под навесом стоять, – потому тороплюсь домой. Но всё равно крупные капли успевают промочить плечи и шляпу.

– Лёшенька, не намок? – заботливо встречает меня Матрёна.

К обеду у нас утка в яблоках. Они, правда, кислые ещё, недозрели, зато в утке – самое то. В предвкушении обеда решаю вовлечь в свой новый бизнес ещё одного ценного специалиста.

– Фросю позови ко мне, – приказываю Матрёне.

Сам иду в свою комнату. Комната у меня угловая, в доме самая видовая: окна прямо на огород смотрят.

– Что там маменька? – участливо интересуюсь я у крепостной, усаживаясь в кресло.

Фрося молча приседает и вдруг начинает стягивать с меня сапоги. Я уже открыл рот, чтобы возмутиться, но вовремя спохватился: барину положено принимать заботу с достоинством. Давлю протест и сижу, наблюдая за девицей. Вижу, ей явно неловко от моего ощупывающего взгляда.

– Хворает, барин, – тихо говорит Фрося. – Хочу, если позволишь, сбегать, глянуть, как она… Тятя нынче хоть и дома, да за матушкой мне сподручней ухаживать, – подняла на меня она глаза. – Отпустишь ли?

– Вот смотри, что хочу тебе поручить, – говорю я и достаю лист бумаги, табак и ту самую заветную палку.

Фрося стоит, смотрит с любопытством, потом берёт бумагу – и пошло дело. Ловкая девка! Крутит быстро, ровно, будто всю жизнь этим занималась. Проворные, тонкие пальцы мелькают, как у портнихи за работой.

– Молодец! – хвалю я. – Да иди, конечно, к матери. Но вот, возьми-ка на пробу отцу, – протягиваю пяток папирос. – Пусть скажет, как дымок.

Девушка, тихонько засмеявшись, сунула папиросы в передник и поклонилась неловко, по-бабьи:

– Спасибо, барин, передам.

После обеда – а утка, надо признать, удалась на славу – вернулась промокшая Фрося. Тонкое платье прилипло к телу, став от дождя почти прозрачным. Я, как ни старался отвести взгляд, ничего не выходило – глаза сами, предатели, возвращались туда, куда не следует.

– Ну что, как папироски? – спрашиваю, чтобы хоть как-то сгладить момент.

– Дюже ему понравились! – оживилась она. – И табак хорош, барский! Велел спасибо сказывать, да в ноги кланяться.

– Что удобно, да? – радуюсь я. – Не надо в трубку табак набивать – поджёг и сидишь, дым пускаешь.

Фрося моргнула, явно смутившись:

– В трубку?.. Так тятя как раз и высыпал всё в трубку…

Я закатил глаза.

– Тьфу ты, сиволапый умник! – вздыхаю. – Ладно, идём, покажу, как курить папироски надобно.

Ермолай вернулся лишь к вечеру – мокрый и весь на взводе, видно, новости привёз. Едва коня пристроил, уж просится на приём.

– Шибко промок? – участливо спрашиваю я.

– Да нет, краешком только задело, – отмахивается он. – Твои поля и вовсе сухие, дождь мимо прошёл. Овёс убирать пора, пока погоды стоят, я прослежу. А вот то, что в лесу творится, – это отдельно обскажу.

– Рубит кто? Или какой убыток приключился? – спрашиваю с тревогой.

– Нет, с тем порядок, – отвечает он. – Разве что… крестьянам бы дозволить в лесу грибы, ягоды да травы собирать. Они и так шастают, только воровским способом, а ведь одно дело тайком, другое – с дозволения. Если долю нам отдавать станут – треть, скажем, от всего добытого, – и им польза, и нам доход. Бабы да мальцы рады будут при деле быть… Но я, барин, про другое хотел потолковать.

– Завтра в церкви, после службы, и объявим, – согласно киваю я.

Крапива, подорожник, душица растут каждый год, к осени всё равно пожухнут. Ягоды – то же самое. Пусть уж польза будет людям. Лешка, пока пил, за этим, видно, не следил, и мои пейзане, думаю, этим пользовались. Теперь, видя, что барин переменился, скорее всего, присматриваются, выжидают. А время-то идёт. Так что пусть собирают. Даже телегу им дам, чтоб на ярмарку дары лесные возили. Когда там ближайшая?..

Ермолай кашлянул и, понизив голос, продолжил:

– Жилец у тебя завёлся в лесу. Вроде твои это земли, да точно твои!

– Жилец? – насторожился я. – Это кто ж такой? Тать? Беглый? Сказывай!

– Нет, не тать, – качает головой Ермолай. – Высмотрел я его. Есть у меня умения, – самодовольно добавил он. – В землянке живёт. Думал, беспоповец какой, ан нет – почти благородный человек, пачпорт имеется. Как припёр я его к сосне, так он сразу и показал его мне. Бывший коллежский секретарь, ваше благородие Костров Сергей Юрьевич! Архивариус из Галича, в отставке ныне. Сорок восемь лет ему от роду.

– Почти дворянин, значит, – задумчиво протянул я. – И в отставку вышел, не стал дотягивать до титулярного советника… любопытно. Какого же чёрта он у меня делает? Что узнал? Не тронулся ли умом?

– С умом у него всё ладно, – отмахнулся Ермолай. – Нам занять… эээ, мне занять может, – поспешно поправился он. – Видишь ли, у тебя там болота, и рядом с болотом в леску…

Глава 14

– Источник минеральный! Горячий ключ! Пробовал я эту воду – хороша! Не Сельтерская, чтоб пить – тухлыми яйцами отдаёт, – но дюже целебна. В Горячих Водах, когда стоял наш полк на Кавказе, один полковник такой лечился. Говорил, помогает. А уж он болел – будь здоров, как болел!

Новость меня откровенно ошарашила. Наша семья, между прочим, тут лет двести уже обитает, и ни о каком «ключе» – ни слуху, ни духу. Может, конечно, он недавно на свет пробился – мало ли, какие там процессы в недрах идут, я ж не геолог, чтобы знать.

А если серьёзно… горячий источник – это ведь золото! Ну не в буквальном смысле, но ведь можно и купальни устроить, и лечебницу. «Минеральный курорт „Голозадовские воды“», например. Народ, уверен, повалит. Кто с ревматизмом, кто с подагрой, кто ради моды, а кто просто за компанию, чтобы не отставать от просвещённого общества. Я ж тогда и плату могу брать, скажем, по рублику за купанье, да ещё за постой. Да это же Клондайк! Эльдорадо!

Впрочем, мечтать не вредно. Тут бы сначала разобраться – правда ли, что вода целебная и горячая. А может, её и внутрь можно? Тогда уж знатные господа не в Пятигорск «на воды» будут ездить, а ко мне, в Голозадовку!

– Об этом после, – обрываю я и себя, и старосту. – Как он узнал-то про источник, и отчего таится? Заехал бы ко мне, я б и разрешил.

– Так он заезжал, три недели назад. Вас дома не было, – мнётся староста. – А узнал… так он же архивариус!

«Капец объяснение», – думаю про себя.

– А как же его там никто не обнаружил раньше? – продолжаю пытать Ермолая.

– Так там болотце, барин… да лес кругом – берёзняк глухой, сам чёрт ногу сломит. Не всякий туда сунется.

Мои земельные угодья занимают площадь около двадцати пяти квадратных километров, и где какой лесок расположен, я помню, но тот дальний угол… да, пожалуй, даже в детстве туда не забирался. От усадьбы туда все пять верст, а лес – берёзовый, грязный, ветками завален.

Вот хвойный да дубовый – другое дело: простор, аромат, под ногами мягко, все тропки исходил вдоль и поперёк. А там… вроде был когда-то, но никакого ключа, да ещё чтобы тёплого и сернистого, – хоть убей, не помню.

– Надо бы повидаться с ним! – решаю я.

– Да как, барин? – почесал затылок староста. – Он ни в какую! Говорит, мол, хорошо ему там: не болит ничего, тишина. А уедет…

– Всё равно зимой там не проживёт! – возражаю я. – И что значит «ни в какую»? Земля-то моя! А ну как я в суд подам?

– Ваша правда, – соглашается Ермолай. – Он ведь и письмо хотел вам писать, да бумаги нет. А коли дождика не будет, можно и завтра его навестить. За полдня управимся. Там верст пять, ну шесть от силы. Дороги, правда, в одном месте и вовсе нет, не ходют туда крестьяне.

– Почему? – настораживаюсь я.

– Так, сказывают, ведьма там жила, на болоте, – староста понизил голос. – Давненько, правда, лет десять уж минуло, но всё одно место то лихое, обходят стороной.

– Я подумаю, – ворчу, хотя на самом деле про себя уж всё решил.

Ведьм мне только не хватало – слава Богу, тётка та на болоте уже не живёт.

Утром, по наитию, беру с собой пистолеты – мало ли что. Тимоха с нами не едет, ведь у меня всего два коня. Точнее, три, но один, по кличке Чухлый, после известного случая охромел и за пару месяцев так и не восстановился. А мой товарищ по попаданству уверяет, что и не восстановится. Да черт с ним.

Дождик, что моросил всю ночь, к утру сдался, но небо осталось хмурым, затянутым тяжёлыми тучами – самая ведьминская погода. Впору было ждать, что из рощи вылетит одна из них на метле. К тому же всю ночь мне снились не то бабки на помелах, не то бесстыжие косплейщицы.

– Что же он там ест-то, если уж три недели живёт? – кричу в спину Ермолаю. – Охотой, поди, в моём лесу промышляет?

– А поди и так, барин, – откликается тот через плечо. – Может, с собой чего привёз, а может, грибов насушил – там под берёзами их пруд пруди. Котелок у него есть, кострище видел – значит, варит что-то. Крупу, может, какую. Я в землянку не совался, всё ж целый асессор, почти дворянин!

– Почти дворянин, – фыркаю я. – А живёт, как леший.

Про Пятигорские воды я и сам знаю, бывал там в прошлом и даже с историей знакомился: мол, сперва посёлок был курортный – Горячие Воды, а потом уж и сами воды прославились. Кажется, покойничек Александр лично указ издал, объявив об их целебности. И водичку ту пил. Гадость редкостная, зато, говорят, полезная. Радон там, мол, имеется, хоть и не в тех дозах, чтоб светиться.

Но то Пятигорск, а у меня что? Знаю, в нашей губернии минеральные источники тоже встречаются, но больше те, что с солью да железом, а тут серная, что, впрочем, неудивительно – болото ведь кругом. Оно не только приличный кусок моего участка заняло, но и соседский прихватило, где мой добрый приятель Акакий Лукошкин проживает. А сверх того – ещё и раз в двадцать больше государственной землицы оттяпало.

В какой-то момент пришлось нам спешиться и пробираться по едва заметным, скорее звериным, чем человеческим тропкам. Вот уж память у Ермолая, да и нюх, как у ищейки! Часа два добирались до места – дорога, как назло, всё петляла и упиралась то в лужу, то в кочку.

К полудню вроде распогодилось: дождём больше не пахнет, но тучи по небу бродят. Коней мы привязали к берёзе, метрах в ста от конечного пункта назначения. Всё равно не пройти им там – болото есть болото. Человек-то скотина пронырливая, пролезет, а вот конь – нет.

То, что их, пока нас нет, кто-нибудь съест, я не боялся. Медведя недавно завалили, про волков вроде не слыхал. А даже если какой зверь и бродит неподалёку – пусть уж лучше лошадками пообедает, чем мной.

А вот и мой гость! И занят он был, похоже, именно тем, ради чего и забрался в такую глушь – сидел себе в земляной яме, полной мутной воды, и, судя по выражению лица, блаженствовал.

Высокий, худой, волосы уж начали серебриться, но стариком его не назовёшь. Худоба, может, и от здешней диеты – грибы да каша, не удивлюсь. Бороды нет, что уже наводит на мысль: за собой следит. И рубаха чистая, портки, надеюсь, тоже не грязны, потому как мысль мелькнула: может, самому в эту купель залезть? Испытать эффект, так сказать.

Хотя вот теперь в эту яму точно не полезу. Он вообще без портков, сволочь! Встал, и неглубокая вода в яме перестала скрывать тот факт, что не еврей он, и не татарин какой, а вполне православный голозадый энтузиаст.

Я аж кашлянул в кулак – от неожиданности и неловкости. Да и разглядывать из кустов голого архивариуса – как-то уж совсем неприлично.

– Ты бы прикрылся, мил человек, – громко крикнул я ему.

Гость вздрогнул, подскочил на месте, вперился в нашу сторону, но, признав вчерашнего визитёра в лице Ермолая, успокоился и полез в ещё одну дыру рядом, сверкая тем самым местом, которое, видимо, и грел в целебных водах.

Минут через пять он показался вновь – уже в брюках и даже в мундире чиновника.

– Вы, полагаю, и есть хозяин здешних земель, Алексей Алексеевич Голозадов? – произнёс он, чинно поклонившись.

Я с трудом удержался, чтобы не ляпнуть: «Голозадов тут, милейший, вы!» – но сдержался и представился как положено.

– Сразу прошу прощения за незваный визит, но вы были в отлучке, а дела у меня больно плохи, пришлось самовольничать. Два дня сей ключ искал у вас в лесах, всё болото излазил, чуть не утоп. Но господь милостив – нашёл! И скажу вам: вода здесь действительно лечебная!

– Что ж, сердиться не стану, – вежливо отвечаю я. – Вы, полагаю, и не знали, что это земли мои, а не, скажем, государственные?

– Да… так и есть, – запнулся он, мгновенно ухватившись за предложенную мною спасительную версию. – Я, впрочем, имею к вам рекомендательное письмо… изволите прочесть?

– Любопытно, – вскрываю протянутый мне конверт.

А письмо, как оказалось, было от дяди Мурзы – большого друга покойного батюшки и вообще человека весомого в нашем губернском дворянском собрании. Я, помнится, когда ехал в Москву, пытался его застать, но тот был в отъезде. Так что просто оставил деньги за бричку, которую он мне продал в рассрочку – чтоб, значит, я мог из губернского города домой добраться без приключений. Бричку, между прочим, я потом продал дороже, чем купил – рублей тридцать прибыли вышло. Мелочь, а приятно.

Зачем мне вообще та бричка понадобилась? Да потому что мой свободолюбивый староста Иван, тот самый, что теперь числится «временно отсутствующим», бросил меня тогда в Костроме и укатил, разнеся по округе скорбную весть о моей гибели на дуэли. Вспомнив это, захотелось поднять своему крепостному цену за выкуп.

Что там пишет дядька? Ну, вежливости опустим… так… «старинный друг», «помощник надёжный», «ситуация со здоровьем, увы, печальна»… Дальше – по существу: хватается, мол, бедняга за любую соломинку, вот и направлен к тебе, Алексей Алексеевич, в надежде обрести исцеление в здешних краях. Просит, стало быть, приютить гостя и не чинить препятствий его поискам вод, целебных и полезных обществу.

А в конце приписка – «ждём вас, милостивый государь, на ежегодном балу у супруги господина губернатора».

А вот это мило. Бал, правда, в конце августа будет, но овес свой к тому времени я уже уберу, и вполне может, посещу сиё светское мероприятие по пути на учебу в Москву.

– Тогда будьте моим гостем, – дружелюбно предлагаю я. – Но что же вы в таких условиях живёте-то? Палатку бы… ну, в смысле, шалаш какой поставить. И чем вы тут питаетесь? Я, кстати, захватил из своих деревенских запасов кое-что.

Ермолай, уловив мой намёк, споро полез в котомку и начал выкладывать припасы: хлеб свежий, остатки вчерашней утки, пару пирогов, соленья. Килограммов пятнадцать, не меньше, везла лошадь, а последние метров сто бедняга Ермолай тащил на себе.

Надо, кстати, отвыкать от этих килограммов! Пуд он тащил – пуд!

– Это очень кстати, – сглотнул слюну дядька. – А я, признаться, все запасы уже подъел. Заяц тут бегал, но поймать его не сумею, белка – та да, приходит. Но там мяса немного, да и что смогу её разделать… не уверен.

– Вот только выпить ничего не привез, – винюсь я.

– Да что вы! Я непьющий! Да и заплатить могу, – Сергей Юрьевич уже шустро доедает утку, в блаженстве нюхая серый хлеб, не решаясь его откусить.

– Обидеть хотите? Вы гость! – отвечаю я, как полагается хлебосольному хозяину.

И глядя, какой аппетит у больного, невольно задаюсь вопросом: это чем же он, интересно, болеет, что, несмотря на зверский голод, не уехал никуда, а сидит тут, в яме, от которой за версту несёт тухлыми яйцами?

– Премного вам благодарен. Вы благородный юноша! – с набитым ртом произнёс дядька.

– Ладно уж, – говорю я, – буду вам сюда припасы завозить, да и людей пришлю, чтобы шалаш поставили, а то ведь не дело в яме жить. А как же вы вообще ко мне попали? Кто вас надоумил воды искать? И простите, если вопрос покажется бестактным… что за хворь у вас такая, что эта вонючая вода помочь может?

– Вонюча – да, но зело полезна. Дело в том, что в двенадцатом годе, когда француз уже Москву жёг, жила тут бабка одна неподалёку. Не на вашей земле, а на земле ваших соседей Лукошкиных. Изредка выбиралась в город, где её и поймали за ворожбу. Дело рассматривали в нашем уездном суде, а я в ту пору, не знаю, писал ли вам ваш знакомый в письме, был архивариусом. Так вот, в результатах допроса, помимо прочего, и про сей ключ узнал.

Сначала, признаюсь, внимания не обратил, отложил в памяти – мало ли, что ведьмы говорят. А потом, когда самому скрутило суставы, вспомнил. Год терпел, думал, пройдёт, да куда там! Всё хуже и хуже, уж и ходить стало трудно, ни мази, ни припарки не помогают, а я ведь не скупился.

Вот тогда и решился искать тот самый ключ. Сначала из Лукошкино пробовал, нашёл даже избушку той ведьмы, да прохода не отыскал – болото. Тогда уж со стороны Голозадовки пошёл. И повезло! Не сразу, конечно, но всё ж нашёл!

– Так что же, и вправду легче стало? А где, кстати, этот ключ? – спрашиваю я, разглядывая яму, куда воду, судя по всему, натаскали вручную.

– Извольте пройти, – с достоинством произнёс Сергей Юрьевич и указал рукой в сторону зарослей орешника.

За кустами вижу камень. Не такой, как тот самый гадун-валун, об который я когда-то расшибся, но всё же немалый. Как он сюда попал – ума не приложу: гор поблизости нет, окрест – одна равнина да болота. Из-под камня ровной, упругой струёй била вода, примерно, на метр вверх, а потом, побулькивая, утекала в сторону болота. На глаз, выход воды небольшой, но, как я вижу, постоянный, не скачет давление.

Недолго думая, стягиваю сапоги, засучиваю штаны и лезу в небольшую лужицу у основания камня. Тёплая, почти горячая вода обволакивает ноги – ей-богу, блаженство! А тут ещё впервые за утро выглянуло яркое солнце, осветив этот природный фонтан. Лепота!