Текст книги "Барышни и барыши (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Иванов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 9

Проглотив все нецензурные слова, что вертелись на языке, я всё-таки сдержался и ответил, как подобает воспитанному дворянину:

– Извольте представиться, сударь! И к чему такая спешка? Защита чести – дело важное, но ведь ваш соперник пьян, а значит, условия неравны!

– Олег Кашин – помещик сей губернии. Я признаю вашу правоту, как вас… – парень в три шага оказался у моего стола, зацепив плечом подавальщицу.

– Алексей, – буркнул я.

В этот момент за моей спиной раздался звонкий голос Полины:

– Голозадов он, а я его сестра!

И смотрела Полина на рыжика далеко не как вдова девятнадцатого века, а как девица из двадцать первого – откровенно, с интересом и без малейшего смущения. Будто не человека разглядывает, а картину – живую, мускулистую и, что греха таить, весьма привлекательную.

При упоминании моей фамилии поручик хохотнул. Совсем берега потерял, хам! Да я его сам сейчас… в бараний рог!

Я гордо кивнул, будто мне оказана великая честь, хотя внутри всё кипело.

– Раз уж вы намерены стреляться, – произнёс я с видом знатока дуэльных тонкостей, – то нужен и секундант с другой стороны. – А также доктор, – добавил я, как бы невзначай, чтобы лишний раз напомнить, чем всё это обычно кончается. Авось охолонится горячий юнец и сообразит, что честь – штука дорогая, особенно если платить за неё собственной жизнью или здоровьем.

– Да есть, есть и с другой стороны! – обрадовался Олег. – Он на улице сидит, стоять ему невмоготу – тоже изрядно потребил. А то, что соперник пьян, так это ничего! Уж больно тяжкое оскорбление он мне нанёс, не стерплю!

– Да за зад тебя хапнул всего! – выговорил корнет уже куда внятнее. – Думал, баба! Волосья длинные, рубашка тонкая, да в полутьме и не разглядишь, что мужская.

– Да где вы бабу в штанах видели⁈ – вспыхнул Олег, который и вправду выглядел не шибко мужественно.

– А если верхом она, например? – резонно возразил корнет. – Право, повод пустяковый, ошибочка вышла.

– Тогда настоятельно прошу вас помириться, – предложил им.

Я хитрый жук, а может, тертый калач; во всяком случае знаю, что у меня сейчас два пути, чтоб избежать наказания за секундантство. Первый – вовсе умолчать о дуэли… Откуда рана? Да оружие чистил, например. Или второй путь – попытка примирения сторон.

Суд, впрочем, может и смягчить наказание – всё зависит от обстоятельств. Помню, будучи в Москве, слышал: за дуэль гвардейского офицера с гражданским студентом секундант-штатский получил четыре месяца ареста в крепости и высылку из Петербурга. Вот и другой пример: поручик стрелялся с помещиком – так секундантов, оба гражданские, отправили под надзор полиции в Вологду.

Но следующий случай, пожалуй, злее всех: офицер застрелил дворянина на дуэли, и гражданский секундант был признан «содействовавшим преступлению», лишён дворянства и отправлен в ссылку, в Тобольск.

Вот и думай теперь: стоит ли честь рыжего юнца титула дворянина?

Правда, новый император дуэлей решительно не жалует, и потому их заметно поубавилось – с десятка в месяц до одной-двух, в Москве, например. Да и умолчать в моём случае не выйдет – свидетелей полно. Рисковать, даже если не лишат дворянства, а просто посадят под надзор полиции – увольте, не горю желанием.

А что корнет посмеялся над моей фамилией – да бог с ним! Сам, признаться, в такой ситуации не сдержался бы.

Поэтому, собрав всю свою изобретательность, предпринимаю ещё одну попытку примирения.

– Право, Олег, что за волосы ты себе завел? Чисто как у попа, – говорю я, стараясь, чтобы звучало добродушно, не язвительно.

И дабы окончательно разрядить обстановку, рассказываю байку.

– Кстати, господа, со мной похожий случай недавно вышел. Еду я, значит, мимо реки к себе в Кострому. Гляжу – баба! Стройная, волос до пояса. В воде стоит, а верх – голый. Ну я кучера своего посылаю: мол, ступай, глянь, какова с лица, и если ничего – зови, пусть едет с нами в город. Вина попьём, потанцуем… захочет – в карты сыграем, захочет – в фанты, а если сладится, глядишь, и покувыркаемся!.. А надо сказать, господа, мой Тимоха любую может уговорить.

При этих словах корнет и Олег синхронно оглянулись на Тимоху и, признав в нем изрядного плута и ловеласа, стали слушать дальше.

– Возвращается он минут через пять и докладывает: «Барин, насчёт города, вина и картишек – они-с не против… А вот насчёт остального – никак нельзя, ибо они – ПОП-с!»

Трактир грохнул от смеха. Олег в первый момент набычился, и я уж подумал, что теперь он станет грозить дуэлью и мне, но потом не выдержал и заржал вслед за остальными.

– А ведь маменька меня действительно хочет на богословский факультет отдать в университет в Москву! – признался он, отсмеявшись.

К слову сказать, длинные волосы нынче дворянство не носит – совсем под запретом они в офицерской среде, да и у чиновников космы не в почёте. Остальным, конечно, в теории можно, но под надзор полиции попасть за такую красоту – как нефиг делать. Потому как кто у нас с волосами ходит? Вольнодумцы всякие, да франты городские…

Хотя, видел я в Москве, молодёжь, особенно романтическая, иной раз отпускает волосы – под влиянием Байрона и немецкой моды. Но общее мнение всё же одно – не модно это ныне, прошлый век.

– Так и я туда поступил! – подивился я совпадению. – Слушай, ну заканчивай ты ерундой страдать: посмеялись – и хватит. Ну, не думаешь же ты, что корнет намеренно хотел дворянина оскорбить?

Почти победа.

Будущий товарищ по учёбе помялся, крякнул, намереваясь что-то сказать – и, наконец, признал мою правоту.

Короче говоря, идём мы втроём – я, Олег и корнет Григорий – искать четвёртого, того самого потенциального секунданта, что где-то во дворе трактира обосновался. Ну а потом, разумеется, пить – это святое, без того примирение не засчитается.

Однако второй корнет, мой тёзка Алёшка, не сидит уже, а лежит – причём не где-нибудь, а прямо на моей телеге! Точнее, на той, что я нанимаю. Раскинулся по-барски: сапоги кверху, фуражка набекрень, и храпит на всю округу.

– Спит человек – и пусть себе спит. Саблю бы только забрать, чтоб не украли, – предлагаю я, и все согласно кивают.

Телега эта почти моя, место знакомое, ночь тёплая, а во дворе постоянно кто-то из персонала болтается – ничего с ним не приключится.

Алёшка объявился, когда мы уже собирались расходиться: вбежал, как полоумный в трактир, заорал, что у него саблю украли и что он сейчас весь этот вертеп подожжёт! Но, увидев своё оружие в руках у Григория, мигом остыл, поблагодарил и, к нашему удивлению, даже не стал пить «последнюю». Только махнул рукой и отправился спать.

Утром им, как и Олегу, ехать в Москву. Поедут уже не противниками, а друзьями – смеясь над вчерашней историей и, пожалуй, слегка стыдясь, что из-за пустяка едва не стрелялись.

С утра я уезжаю, не прощаясь с новыми знакомцами. А к чему, собственно? Ещё увидимся – на коронации, в Москве, в Успенском соборе. Ведь уже известно, когда и где она будет проходить.

Едем к купцу Корякину, на его фабрику. Вот так вот – без спроса и приглашения. Но нам это по пути.

Скажу откровенно: ехал я туда без особого усердия и интереса, полагая, что производство это вряд ли способно меня, человека будущего, удивить – тряпьё да мутная вода. Однако признаюсь: вышел я оттуда с иным чувством. Увидел, как человеческий разум из, казалось бы, ничего – лишь благодаря труду – творит вещь нужную, чистую и даже в какой-то степени изящную.

Но, по порядку.

Сама фабрика стояла ниже по течению Нерехты, почти в версте от города. Уже издали показалось здание – длинное, низкое, крытое дранью. Сбоку журчала вода, вертя большое колесо мельницы. Подъехав ближе, я услышал ровный гул – будто само сердце земли билось где-то под ногами.

На дворе, несмотря на раннее утро, уже стояли женщины, в передниках, с пучками тряпья в руках. Резали его ножами и сортировали: белое – отдельно, серое – в сторону, цветное – ещё дальше. Видно было, что бабы замотаны работой, лица уставшие, да и немолоды уж некоторые. Но, как ни странно, даже такой тяжёлый труд нынче считается пределом мечтаний для женщины в городе – ибо за него платят, и платят, по местным меркам, неплохо.

На меня с Ермолаем никто особенно и не глядит – своё дело знают, привыкли, что баре приезжают смотреть. Тимоха с сестрицей остались в карете. Сопровождающий нас купчишка тоже, зевая, сидит на своей телеге: видно, что сам вчера приложился, только не в такой приличной компании, как наша.

– Кто тут главный? – громко спросил я у работниц.

Те оторвались от дел, и одна из баб кивнула в сторону кирпичной конторы. А оттуда к нам уже торопится пара солидных дяденек. Один – толстый и седой, второй – худой и молодой.

– Чем могу быть полезен на моей мельнице? – вежливо, но ничуть не подобострастно спрашивает толстяк, не иначе сам хозяин фабрики.

Представляюсь, как обычно, без фамилии, и излагаю суть дела: мол, нужна бумага, да не абы какая…

– А-а-а… так вам немного надобно, – разочарованно протянул купец, который, видно, надеялся на крупный заказ. – Мы и до ста пудов бумаги в год делать можем, а ежели будут заказы, то и более!

Сказав это и, решив, что разговор с барином не сулит больших барышей, купец перепоручает меня своему сыну – тому самому тощему Илье, что стоит рядом.

Мы вошли в первое помещение. Здесь вдоль стены громоздились тяжёлые молоты, которые, под действием воды, ритмично вздымались и с глухим гулом обрушивались на серую массу в больших корытах. Шум стоял такой, что разговаривать было решительно невозможно. Рабочие, мокрые до пояса, с жилистыми руками и усталыми лицами, направляли потоки воды и следили, чтобы масса не переливалась через край.

– Это сердце фабрики! – перекрикивая грохот, крикнул мне молодой хозяин. – Тут рождается волокно!

Далее шли котлы, где варили тряпьё в щёлоке. Стоял густой пар, пахло чем-то едким, напоминавшим старую известь. По стенам стекала влага, и я понял, почему здешние люди, в целом, живут меньше нашего.

Затем мы очутились в большой, светлой комнате, где всё было пропитано запахом мокрой бумаги и клея. У длинного стола стоял мастер – старик с красным, но добродушным лицом. Он ловко окунал деревянную раму в корыто с белёсой массой, вынимал – и на сетке оставался тонкий слой будущей бумаги. Потом переворачивал его на войлок, накрывал другим листом и снова черпал. Движения были точные, выверенные, будто молитва, только не словами, а руками.

Далее мне показали пресс. Как по мне – чистая кустарщина, но дело своё делает. Это были две тяжёлые доски под винтовым механизмом, из которых медленно сочилась вода.

Потом зашли в сушильню – длинный сарай, где между жердями были развешаны сотни листов, словно бельё после стирки. Свет из окон ложился на бумагу, и от этой белизны, от ровности и одинаковости изделий у меня вдруг поднялось настроение. Красиво, чёрт побери!

– Весь труд наш здесь, – пафосно произнес Илюха. – Но пока лист не высохнет, не узнаешь, хорош ли он. Один раз не доглядел – и всё пропало.

И он, явно гордясь своей продукцией, показал мне готовые стопы бумаги – гладкой, упругой, с водяным знаком фабрики.

Я провёл рукой: приятно холодит ладонь, как свежая монета. Хороша, ничего не скажешь. Только вот для моих дел подойдет едва ли. Толста.

Я даже представил, как её резать и скручивать… Хотя, помню, в будущем самокрутки из чего только не крутили: из газет, чеков, календарных листков, старых школьных тетрадей и даже вырванных книжных страниц. Но я-то хочу сразу премиум-товар, а не цигарку из «Московских ведомостей»!

– А для чего вам бумага? И какая надобна? – осмелился задать вопрос сын хозяина.

– Тоньше надо, и чтобы гладкая, но одновременно крепкая, – пытаюсь не выдать свои планы заранее.

– Так вам для патронов, что ли? Понял вас, барин. Делаем и такую! Прохора позовите, – крикнул Илья кому-то из баб.

«Патроны? Хм… – задумался я. – А ведь очень близко».

– Такая бумага соответствует артиллерийскому уставу от 20-го года.

И парнек процитировал по памяти: «Бумага патронная, изготовляемая на бумажных фабриках из льняного и конопляного тряпья, должна быть крепка, гладка и не иметь отблеска».

– Пачка в пятьсот листов – два рубля серебром, – добавил он уже явно от себя.

– Звал, хозяин? – к нам спешит тот самый старик с добродушным лицом.

– Прохор, расскажи барину про заказ арсенальный. Про то, какую бумагу делаем им…

Глава 10

Старик, польщённый вниманием, – ведь к нему, старому мастеру, как к авторитету обратились! – расцвёл прямо на глазах. И, не занудствуя, толково и по делу рассказал о новшестве, что запускают у них на фабрике. Уж больно выгоден им заказ арсенальный.

Слушал я его, кивал, а потом понял – очень похоже на то, что мне как раз и нужно. Пришлось раскошелиться: взять пачку бумаги на пробу за два рубля серебром. Не копейки, конечно, но ради эксперимента не жалко.

Теперь вот едем нашим караваном в сторону Костромы. Если кони не подведут, есть шанс добраться туда ещё засветло. Встали ведь рано, а кто рано встаёт, тому, как известно, Бог подаёт.

– Ты же охотой никогда не увлекался, – удивляется сестрица. – А теперь, гляди-ка, патроны собрался делать?

– То не для охоты, – отвечаю загадочно. – Есть у меня одна мыслишка…

И, поколебавшись, рассказываю Полине часть своих планов.

– Баловство это, – кривится она, но быстро спохватывается, и снова цепляет на себя маску добродушной и ласковой сестрёнки: – Ну да коли тебе забавно – делай, братец!

– По мне, так удобно это, – поддержал меня Ермолай. – А то пока набил трубку, пока зажёг… Но выгодно ли дело будет? Тут считать надо: копеечка – лишний расход, и не захочет тот же солдат её тратить!

Молчу, никого не уговариваю – зачем? Сам-то я в успехе дела уверен. Уже в голове прокручиваю, как буду рекламировать новинку.

Думаете, рекламы сейчас нет? Вот и я раньше так полагал! Но оказывается – есть, и много! Вот, например, у Полины в руках коробка леденцов. На крышке – надпись: «Средство от…» – дальше не разобрать, но вроде как от потливости.

А ведь они и понятия не имеют, с какими рекламными ухищрениями вскоре столкнутся! Вот, к примеру, чёрный пиар – штука гениальная. Берёшь и сам против себя статейку в газете заказываешь: мол, зачем нам эти новшества, не к лицу они православному люду, лучше по-старинке, как деды завещали…

А потом – бац! – в другой газетке появляется ответочка: мол, да вы что, господа, это же прогресс, это же будущее! А там, глядишь, в этот срач ещё кто подключится. Оп – и уже вся округа обсуждает новинку: и в светских салонах, и на базаре.

Я их заставлю, если не полюбить, то хотя бы запомнить мой продукт. Папиросная фабрика «Голозадов и Ко»… Чёрт, угораздило же меня попасть! Ну вот что за фамилия такая, а? Представляю, как это на вывеске будет смотреться…

С другой стороны, я теперь барин, а вот Тимоха у нас крепостной. И пока мы втроём чинно обедаем в трактире на почтовой станции, он, бедолага, возится с нашими лошадками. Народ, конечно, не поймёт, если барин из собственного кармана местным за уход заплатит. Да и доверия к рыжему пацанёнку, что тут в работниках, нет никакого. Молод, шустёр, но похоже, что косячник ещё тот. Это видно по надранному уху, которое алеет и призывает внимательнее относиться к предлагаемым им услугам.

– Три копейки всего, – протягивает он руку. – Это с сеном! Свежее! Лошадки ваши довольны будут…

– Изыди, – бурчит мой конюх.

Молодец, понимает, что палиться не стоит – крепостной должен всё сам делать, а не тратить барские деньги. Ну разве что барину так захочется. Но мне не захотелось – пусть пашет! А перекусить можно и в дороге. Репой, например, да квасом. А то, ишь, стервец, растряс меня по ухабам так, что до сих пор бока ноют!

Кстати, деньги у моего крепостного водятся, и я понимаю, что был не прав, сравнивая положение рабов и крепостных. Иные крепостные побогаче барина будут, а у раба в принципе никакого своего имущества быть не может. Так что Тимоха – тип состоятельный по местным меркам. Я у него сдачу, как правило, не забираю, да и время от времени подкидываю монетку-другую на карманные расходы.

Вот и сейчас, вижу – он не репу купил в дорогу, а кладёт в свою сумку что-то похожее на кровяную колбасу. Её мой товарищ просто обожает.

– Алексей, ехать надо, в дороге поспишь, – трясёт меня за плечо Полина.

Ба! Я уснул, сидя на солнышке. Встаю с лавки около трактира и, зевая во весь рот, лезу в карету.

Странный запах я заметил сразу, и видимо, учуял это не только мой нос. Полина, поёрзав, замерла и полезла в одну из своих сумок, что лежали в ногах. Не дамских, разумеется, – обычная дорожная котомка, видавшая виды.

– Ну-ка стой, окаянный! – крикнула она в окошко Тимохе и тот, уже выехавший из ворот трактира, послушно остановился.

Похоже, не только моя задница пострадала от нынешних дорог, но и пузырек моей сестры разбился. И был это, очевидно, спиртовой раствор чего-то, так как в карете остро запахло алкоголем и хлоркой. Пузырек – по виду аптечный. Болеет, что ли родственница?

– Уж не сифилис ли у вас, сударыня, раз сулему с собой возите? – невинно поинтересовался Ермолай, поводив носом.

– То от лихорадки! – вспыхнула Полина, так что даже щёки порозовели. – Как язык-то поворачивается такое спрашивать? Я, между прочим, женщина хоть и вдовая, но не гулящая!

И с этими словами она в раздражении принялась вытаскивать мокрое добро из сумки и перекладывать в другую.

Хм, сулема, то бишь хлорная ртуть действительно продаётся в аптеках. Но зачем она сестре? А ну как болеет в самом деле? Иначе зачем эту отраву с собой таскать? Отраву! Можно ведь и отравить этой дрянью!

Косвенно подтвердилась ядовитость раствора ещё и тем, что Полина сумку выкинула. Пусть она простая, тряпичная и не дорогая вовсе, но человеку рачительному, как моя сестрица, не свойственно выбрасывать вещи без нужды.

– А вот помнишь, шесть лет тебе было, когда мы с маменькой гостили у вас? И ты с гусями дрался? Такой маленький был, а такой смелый. Я этих гусей до сих пор стороной обхожу, дурная и злобная птица, – болтает без умолку Полина.

– Зато вкусная, – бурчу я сквозь сон, неохотно поддерживая разговор.

Чего пристала? Зубы мне заговаривает, чтобы отвлечь от своего косяка?

В Кострому въехали уже в сумерках. Уставшие лошадки плелись из последних сил, но на последний паром мы всё же успели.

Да, это ведь туда я ехал через Ярославль – он, как и Кострома, на левом берегу Волги. А вот обратно путь держали через Нерехту, которая, как известно, на правом. Вот и пришлось платить за переправу – паром, что рядом со Спасо-Запрудненским монастырём, там, где в будущем будет центральный мост.

Нелегко нам дался этот ускоренный марш-бросок из Москвы в губернский городок – лошади устали, люди тем более. Потому и трактир выбрали без разбору – первый, что попался на пути. Как назло, именно он оказался самым дорогим!

Захожу в трактир, а там, в общем зале, где вовсю кутит какая-то компания, вижу среди весёлых лиц своего несостоявшегося убийцу, а ныне, пожалуй, друга… Да что там – с учётом уже им сегодня выпитого, закадычного друга! Сам поручик Михаил Грачёв, во всей своей пьяной красе.

– Господа! – воскликнул завзятый дуэлянт, завидев меня. – Позвольте представить вам достойнейшего человека – Алексея! Смел, умен и, признаюсь, с ним не заскучаешь! Мы вместе и на медведя хаживали, и на кабана – честь имею подтвердить!

Это он, значит, меня со своей компашкой знакомит. В ней человек десять, не меньше, но трое уже спят прямо за столами, уткнувшись носами в тарелки. Ещё столько же, а то и больше, к утру меня и не вспомнят, ибо пьяны-с.

С тоской провожаю взглядом своих попутчиков – им-то сейчас отдыхать, а мне, видать, снова бухать придётся.

– Это Ганс, он заядлый охотник, – неугомонный Михаил знакомит меня с немцем, который охотником не выглядит, потому как больно толст.

– Я, я, натюрлих… Я видеть голову медведя! Это славная победа! – немец говорит на нашем плохо, но вполне может быть подданным России.

– На что предпочитаете охотиться? – из вежливости спрашиваю я.

– Вот мой дичь! – заявил вдруг немец, хитро подмигнув и ткнув пальцем в сторону подавальщицы – такой же пышной, как и он сам. Девица, впрочем, по здешним меркам – просто краля: молодая, румяная, с задорным личиком. Оно и понятно – всё же заведение высокого уровня! Да и в это время любителей пышных форм хватает.

И в самом деле – вскоре Ганс поймал птичку в сети, а мы разбредались по своим номерам. Уходили почти последними. На пороге Мишка задержался, крепко пожал мне руку и, понизив голос, сказал:

– Молодец, что приехал. И повеселиться, глядишь, удастся, и в имении порядок наведёшь. А то, слыхал, неладно там у тебя…

«Неладно»? После таких слов никакого желания задерживаться в Костроме не осталось. Грачев, ляпнув это и порядком испортив мне настроение, ушел к себе. Кстати, номер у него заметно хуже моего, да и за стол Ганс платил. Стало быть, дела у поручика идут неважно – финансовые, разумеется. Пить-то он по-прежнему может, как конь.

Пинаю всех, чтоб выехать ещё до рассвета, и несмотря на авторитетное мнение таксиста о том, что наше средство передвижения нуждается в профилактике двигателя мощностью в две лошадиные силы, выдвигаемся ни свет ни заря.

Дождя, слава Богу, нет, и мы, наконец, прощаемся с купцом третьей гильдии Бошкиным, привязав картину к заднику кареты. Вот надоела она хуже горькой редьки!

Еду по родным местам – хоть и недавно в этом теле, а всё равно на душе приятно, будто действительно возвращаюсь домой.

– Куда ездил-то, болезный? – кричу я, высовываясь из окна кареты, когда мы нагнали повозку, запряжённую еле плетущимся волом. В вознице я признал заядлого пьянчужку и известного деревенского мастера по коже, моего крепостного, Григория Кожемяку.

– Барин вернулся! – обрадовался тот. – Так ить с Костромы еду, шкуры бычьи сдавал. По три с полтиной за шкуру заработал, а их двадцать две заказывали!

Вижу – лицо ясное, ни забот, ни хмурости. Непохоже, чтоб беда какая приключилась. От сердца немного отлегло.

– Всё ли ладно у нас в селе? – осторожно спрашиваю я, но гадская сестрица влезла в разговор со своим вопросом, на который Гришке ответить было интереснее:

– А что ж так дорого взял? Где дурачков нашёл? У нас в Калуге и рубля могут не дать, так… копеек восемьдесят.

Гришка приосанился, засопел самодовольно – видно, приятно ему, что кто-то интересуется его купеческой удачей. К моему удивлению, сестру он признал сразу.

– Моё почтение, Полина Петровна, – учтиво склонил голову Гришка. – Так рубль – это за сыромятную, а я дубил! А дубовая кора нынче дорога. Как здоровьечко ваше, а не при…

– Не приснился ей единорог, не приснился! Отвечай на мой вопрос, – нервно перебил я. – Ишь, кора у него дорога, поди в моём лесу и драл!

– Не в вашем. У нас и дубов, почитай, нет близко. А у Аннушки Пелетиной. Она и дозволила! Вот везу ей свежие журналы из Костромы. Только вчера привезли из самой Москвы! Просила купить… Купил!

– Семьдесят семь рублей, значит, вышло. Хм… неплохо. А не пропил ли ты их часом? – опять лезет с вопросами Полина.

Ну что за баба? Гавкнуть на неё, что ли?

– Пропил, как не пропить… – засопел Гриша, – рублёв пять. – Да двадцать копеек за нумер, да за журнальчик Аннушке семьдесят копеек отдал.

– Так, Поля, постой… – говорю я, – Гриша, что в деревне-то у нас? Не помер ли кто? Пожару, али иного разорения, не случилось? Все ли живы-здоровы? – спрашиваю уже прямо, без обиняков. – А ну, живо рассказывай новости, а то плетей всыплю!

– Да за что же плетей, прости Господи⁈ – испугался Гришка. Видно, помнит прежнюю науку – розги те, что я ему когда-то прописал. За дело, разумеется: коли таких не проучить, они и сами не ведают, как жить надо.

А вот даром красноречия этот кожевенных дел мастер не обременён.

– Пожара нетути, Господь милостив, – Гришка опять крестится. – Да и иного разорения нет, слава Богу… Никто не помер, а кто ж станет болеть в страду-то? Рожь убирать пора, вашу, конечно, в первую очередь. Урожай – загляденье! – почти успокоил меня Кожемяка.

– Ну и славно, – сказал я, облегчённо выдохнув. – Поедем, коли всё в порядке. А то сказывали, будто неладно у меня в селе что-то. Ладно… доедем – Ивана призову, он мне всё толком расскажет.

– Так нет его, Ивана-то! – донеслось мне уже в спину.

А вот щас не понял! Все же живы-здоровы… Опять высовываюсь в окошко и зло смотрю на Гришку. Тот хоть и вины за собой явно не чует, голову вжал и торопливо пояснил:

– Сбег он, падла! Жёнку и детей бросил, а их у него четверо! Видно, грех какой на душе был – не иначе. Но в розыск подавать некому – вас-то нетути…

Сбег? Я, вроде, его сильно не обижал, даже наоборот… И что делать в таких случаях? Ловить как-то надо.