Текст книги "Барышни и барыши (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Иванов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 11

Если вдуматься, то кроме меня, пожалуй, и некому заявить о бегстве крепостного. Да и, строго говоря, Иван – не беглый вовсе. У меня ведь в селе есть люди, что по полгода на откупы уезжают. Барщину исправно отрабатывают, я и не дёргаюсь. Паспорт выписать – дело нехитрое, и у Ивана, к слову, он есть, так что формально он и не сбежал вовсе.

Но всё ж странно. У него четверо детей – правда, старший уже жених, невеста сосватана. Хозяйство крепкое, дом ладный, скотина в хлеву. И вдруг – исчез. Куда? Зачем? Ни ссоры, ни долгов, ни причин особых… Разве что тайна какая, да неведомая мне.

Вспомнил тот случай, когда Тимоха мой в каталажку угодил. И сейчас на миг мелькнула та же мысль – вернуться, проверить костромские каталажки, а то и в розыск подать на беглого. Но, рассудив трезво, решил не метаться. До деревни рукой подать, подожду с полчасика, а там уж проведу свои «следственные действия» – сперва с семьёй Ивана потолкую, потом и соседей расспрошу. Да и вообще, не верю я, чтобы он сбежал по доброй воле.

– Ой, неладно у тебя в селе, коли староста убёг! – зудит в карете сестра. – Значит, вор!

– Может, и вор, а может, и пьяный где лежит. Вызнать для начала надобно: когда пропал, при каких обстоятельствах, – возражает обстоятельный Ермолай.

– Да что ты меня, дочку прокурора, поучаешь! – вспыхнула Полина.

– Тихо вы там, – оборвал я их. – Уже подъезжаем. – И, высунувшись наружу, крикнул: – Тимоха! Гляди в оба, на спуске не гони!

Да, тот камень, что тогда под колёса угодил, и ту самую аварию, после которой мы с Тимохой здесь очутились, в деревне ещё долго поминать будут. Как и то, что кобыла моя после охромела. Отдал её крепостным выхаживать, но не работница она уже. Самое разумное, пожалуй, пустить на колбасу, чем зря корм переводить.

Ворота моего имения закрыты, во дворе никого нет. Ну, оно и понятно: не ждали. Стучусь… вернее, Тимоха стучится. Скрипнула калитка, и в воротах показался заспанный Мирон, со всклокоченными волосами и опухшим лицом. Спит, паразит! Дел, что ли, никаких нет?

– Радость-то какая – барин вернулся! – промычал он, крестясь не то от радости, не то от испуга.

– Будет кому тебе розг всыпать, – усмехнулась Полина, поняв, что Мирон с похмелья.

– И вам, Полина Петровна, доброй ночи, – признал мою родственницу слуга, но ошибся со временем суток.

– Лёшенька! – раздался вдруг визг, и прежде чем я успел соскочить с подножки кареты, из сеней, как вихрь, вылетела Матрёна. Юбка развевается, руки в муке, щеки пунцовые, глаза горят.

Не отталкиваю няньку, да и сам, признаться, рад её видеть. От Матрёны пахнет печью, хлебом и домом – всем тем, чего так не хватало в дороге.

Она мельком осматривает меня с ног до головы, будто проверяет, цел ли барин после странствий, потом поспешно кланяется остальным и тащит меня в дом.

– Как знала, что сегодня будешь – пироги завела! – тараторит по дороге Матрёна. – Мало, конечно, но зато с маком, как ты любишь!

– Я, вообще-то, ещё с черёмухой люблю, – напоминаю я, и, не теряя времени, приказываю: – Тимоха! Живо к Иванову дому, зови всех, кто там остался. Буду допрос чинить!

– Знаешь уже? Сбег, ирод! – покачала головой Матрёна, вздохнув. – Детёв сиротами бросил! Ни слова, ни весточки – словно в воду канул.

– Знаю. Гришку Кожемяку по дороге встретили – он и поведал. – говорю я. – Ты вот что, Матрёна: приготовь место в гостевых на втором этаже – сестрице моей. А я пока Анну Пелетину проведаю.

– В огороде она, греется на солнышке… – сообщает нянька и, повернувшись к сестре, вежливо интересуется: – А вы, Полина Петровна, надолго ли к нам пожаловали?

– Да покудова терпеть станете, – отвечает та.

– Что, даже чаю не попьёшь? – вырвалось у меня само собой. – Да шучу я, шучу! – поспешно добавил я. – Живи, сколько пожелаешь, коли человек хороший. Места у меня много.

Бросаю самую ценную сумку у себя в комнате – остальное потом разберу – и выхожу во двор. Тимоха, вместо того чтоб исполнять приказание, возится с конями. Ну да, коней прежде всего обиходить надо – допрос подождёт.

Анну нашёл в огороде: опираясь на своего верного Николашу и на табуретку вместо клюки, она уже брела обратно, держа в руке пучок какой-то травы. Сзади семенила рябая Катька – моя служанка. Дурнушка редкостная, но глазастая и улыбчивая. Увидела меня – так вся и расцвела, выставив зубы наружу. Люб я, видно, всем… И Анне тоже.

– Батюшки святы! Живой! Ай, да и красавец совсем стал! – радуется бабка.

Помогаю ей войти в дом, где в воздухе уже вовсю витают разные приятные ароматы готовящейся еды. Рассказываю Анне и про домик, и про деньги, что получил от должников. Пелетина, конечно, руками замахала – мол, не надо, мне ничего! – но я и слушать не стал. Отдал всё, что было, прямо в её узловатые ладони. Ведь нет у неё никого. Понятно, что потребностей больших тоже нет, но и я просто так денег брать не стану. И так, считай, дом подарила.

– А вот, Аннушка, картину тебе показать хочу! – говорю с довольным видом. – Исполнил, стало быть, твоё поручение. Заехал по известному адресу – всё как ты велела!

Глазки у старухи загорелись живым интересом.

Мирон бухой, Тимошки нет, зато Ермолай под рукой – вдвоём с ним и заносим красоту в дом. Торжественно снимаю покровы и вижу, как преобразилась Анна.

– Ешь, расстарался, значит… А как ты довез-то её сюда?

– Да уж потрудиться изрядно пришлось. Дождик, а в карету не лезет… пришлось телегу нанимать.

Вижу что картина Анне понравилась, рассматривает её с улыбкой на лице.

– Ох ты! Лёша, бога не гневи! Я всё равно всё на тебя завещала – возьми деньги-то. Тратишься на старуху! И так обуза я тебе, – опять завелась Анна.

– Да я тебя ещё замуж выдам! За Ефрема пойдешь? Вот и приданое будет, – смеюсь я, но от денег опять отказываюсь.

Хотя, по правде сказать, у самого в остатке рубликов восемьсот всего. Но ничего – скоро подати пойдут: сотни четыре от крепостных наберётся, остальные барщину отработают. Да и свой урожай на полях, сказывают, знатный нынче уродился. Вот только сам я на тех полях ни разу не был – может, и врут подхалимы? А ну как там вместо хлеба бурьян да репей?

Прежде чем стол был готов и мы уселись за него, пришлось принять жену – надеюсь, всё же не вдову – нашего старосты.

Пришла она не одна: с ней дочка, лет двенадцати, худенькая, белокурая, и сынок лет семи – глядит настороженно, но не прячется. Старший, видно, в полях трудится, а вот с кем младшенькая?

– Так у соседей оставила. Что её нести, она всё равно ничего не расскажет, – объяснила крестьянка. Оказывается, спросил я про их младшую вслух.

Параша, жена Ивана Митрофановича, – из старородящих. Женщина ладная, хоть и измученная заботами. Ей, пожалуй, чуть за сорок, но выглядит старше лет на десять: солнце, труд и беды не щадят. А вон ведь – родила недавно ещё дочку! Сильная баба, видно, и терпеливая.

– Рассказывай всё по порядку, – велю я.

– Сбёг он, – вздохнула Параша, не глядя на меня. – Бросил нас, как есть, и сбёг.

– Так… Давно ли? И отчего, не знаешь?

– Да уж дней десять минуло, как нет его… Все деньги забрал, не пустой ушёл. А жили, ить, душа в душу… не бранила я его, не била, детишек ему родила… – тут голос её дрогнул, и она закрыв лицо платком, заплакала.

– Ну, а может для какого дела взял? – вступил в разговор Ермолай, которого я попросил присутствовать на допросе.

– Для дела? – переспросила Параша, разом перестав рыдать. – А ить мог… Мог! А я, дура, на него… Хотя нет… чего ж тайком-то? Он всегда прямо говорил, и ныне бы сказал, кабы худого не задумал. – и снова уткнула лицо в платок.

– И много денег? – окончательно взял допрос в свои руки Ермолай.

– Ой, да какое там! – глаз вдовы вильнул.

– Ну, откуда много, бедные оне, – к беседе подключилась Полина, которая, наконец, спустилась из гостевой комнаты, что на втором этаже. – Видно же – нищета!

Сказано это было с заметным городским презрением к крестьянской жизни.

– Неправда то! – вдруг выпалил пацанёнок. – Там тысяча рублёв была! Я летом папке считать помогал.

– Что болтаешь! – оборвала его мать и хлёстко ударила мальчонка по губам. – Брешет он, дитё, – торопливо добавила, глядя на меня. – Рублей двести, может, чуть поболе, откудать у нас много? На свадьбу копили – Прошка дочку за моего старшего отдаёт… Да теперь уж не знаю, отдаст ли.

Прошка, Прошка… Это мой пасечник, что ли? Тот самый, от которого я оброка ещё не видал, хоть и на оброке он числится. Точно он!

– Двести – тоже неплохо. Да и отдаст дочь пасечник, я добро дал. А тот жемчуг принял, – вспомнил я случай, что произошел в Костроме, когда моего старосту чуть не ограбили тати.

– Это да… – вздохнула Параша, успокаиваясь. – Должно сладиться. После уборки, как водится, свадебку и сыграем – авось всё по уму обернётся.

Отпускаю семейство, и наконец садимся обедать. А на столе уже разносолы всякие! Не просто свежий урожай с огорода, а целый пир на весь мир.

Уха стерляжья – наваристая, с укропом и лавровым листом. Телячья котлета натуральная – ха, будто нынче бывает иная! Соус к ней – грибной, густой, лесом пахнет. Дальше – баранина, тушёная с репой да морковью, а рядом пироги всякие: с капустой, с яйцом, с рыбой. И соления – на любой вкус, от огурца до груздя.

Матрёна подала к столу наливочку – такую даже в Москве днём с огнём не сыщешь! Да и сам стол – попробуй найди такой.

Эх, Матрёна… Вот кого, пожалуй, будет не хватать в Москве.

– А где Фрося-то? – спрашиваю я, откинувшись на спинку стула и оглядывая стол, прикидывая, чем бы ещё полирнуть такой пир. А ведь пирожки с яйцом да зелёным луком мною ещё не пробованы!

– Дома она, – отвечает Матрёна. – Уж третий день. Мать её дюже хвора. Да ить все под Богом ходим, – перекрестилась она, глядя в окно.

– То дело житейское, – соглашаюсь я.

Лежу после обеда – сытый, довольный и слегка разморённый наливкой – у себя в комнате и размышляю. Ведь со старостой, как ни крути, надо что-то делать.

Решаю: подам в розыск. Не дело, коли не просто человек пропал, а вместе с ним ещё и деньги. Да и сумма, чую, не те двести рублей, о которых вдовица лепетала, и не тысяча, как мальчишка сболтнул, а куда больше. Ведь не все деньги они считали вместе.

Хозяйство у них, конечно, крепкое, да земли, по бумагам, – кот наплакал. Не с неё кормятся, выходит. Значит, где-то ещё доход идёт. Не у меня ли, часом, ворует? Тогда тем более надо искать – и деньги, и самого беглеца. Пусть ответ даст, куда добро подевал.

Кряхтя от обжорства, собираюсь в церковь к отцу Герману. Может он владеет какой информацией? Да передать ему подарки надо… Итить-колотить, а про подарки-то я забыл!

Ну ладно, Мирону – тому, пожалуй, выпишу поменьше розог за пьянство на службе. Чем не подарок? Матрёне и вовсе дары ни к чему: как в песенке пелось – «Лучший мой подарочек – это ты!» – то есть я сам; она и без того довольна. Катьке – платочек да бусы: красоты и ума от того не прибавится, но, глядишь, усерднее служить станет.

Фросе я привёз кое-что особенное – ей отдам лично, не при людях. А отцу Герману – иконок разных накупил, да ещё пару нужных вещиц прихватил.

Иду вместе с Ермолаем – пора их с батюшкой познакомить. Пусть расскажет новому работнику, что я хозяин незлой и справедливый.

У церкви народу немного – пара бабок-нищенок, стоят у крыльца, кланяясь каждому входящему. Смотрю – Ермолай, отставник мой, во все глаза пялится на храм. Видно, не ожидал такого увидеть. Здание и впрямь красивое, хоть и деревянное. Купола свежие, золочёные, крест на главке сверкает, высокие узкие окна с резными наличниками – диво! Жаль, каменную поставить не вышло – денег, что оставил покойный дядька мой, не хватило.

Внутри пахнет благовониями и свежеструганными досками, но – ни души. Кричать в храме как-то неприлично, придётся самому искать батюшку. А может, дома он вообще? У него ж и попадья наверняка имеется… авось у них всё по расписанию – и молитвы, и зачатие.

А где псаломщик? В каждой порядочной церкви хоть старушка какая у свечного ящика сидит, да торговлю ведёт. А тут – никого. Хотя постой-ка… Ба! Да вот же он, отец Герман! Вижу в окошко – тащит во дворе бочку, литров, эдак, на двадцать. Весь в поту, ряса задралась, но сам доволен – видно, доброе дело делает.

– Дозволь помочь, батюшка, – кланяюсь я, выходя во двор. – Что там у тебя?

– Вернулся? Молодец, молодец, – отозвался отец Герман, ставя бочку на землю и переводя дух. – Да сам я, сам, кагор церковный унесу. Подальше поставишь – поближе возьмёшь, – философски изрёк он, вновь подхватывая свою ношу.

Мешать служителю церкви прятать алкоголь мы, разумеется, не стали. Батюшка крепкий, плечистый – что ему те двадцать кило? Справится и без мирской помощи.

– Уважил ты меня, ох уважил… – протянул отец Герман, разглядывая подарок с видом знатока. – Икона-то московского письма, добротно сделана, не стыдно и в приходскую опись внести, и на видное место в храме поставить.

Он осторожно провёл рукой по резной раме, кивнул одобрительно и добавил:

– И покровцы с воздухом хороши! Шитьё тонкое, нить ровная. У московских белошвеек заказывал, али сам через купца достал?

Немного про подарок, за который я отдал белошвейкам аж тридцать рублей ассигнациями. Покровцы – это два небольших квадратных платка, которыми во время литургии покрывают потир – то есть чашу с вином, и дискос – блюдо, на котором лежат частицы просфор, приготовленные к причащению. Символизируют они пелены Христовы.

Кресты на покровцах вышиты золотом, ткань – бархат да парча, галун широкий – всё как положено. Подарить храму такие – дело благочестивое. Так мне «продаваны» этих изделий в уши напели, и, вижу теперь, не соврали.

А воздух, или «покров великий», – это большой покров, которым во время службы накрывают и потир, и дискос вместе, поверх покровцов. Его раскладывают во время Великого входа, потом покрывают им святыни до причащения. Символизирует Божию благодать и тот камень, которым был закрыт гроб Господень.

У нас, конечно, всё это есть, но не столь нарядное, как-то, что я теперь батюшке преподношу.

– А ты ведь про Ивана уж слыхал? – спросил батюшка, разглядывая прочие подарки, что я вытаскивал из сумки.

Потратился, думаю, не зря. Отец Герман – человек полезный: и советом поможет, и связи нужные имеет, и не только с духовенством. А сейчас, что ни говори, такие знакомства дороже золота.

Глава 12

– Что ушёл из дома с деньгами? Да, знаю, – вздохнул я. – Думаю днями поехать в город, подать в розыск.

– Не спеши в город, – неожиданно сказал отец Герман, переглянувшись со мной и кивнув в сторону Ермолая, что стоял рядом, старательно крестясь. – Нам бы лучше с глазу на глаз потолковать…

– Прогуляйся пока, – велю я отставнику, решив не спорить. Мало ли что сейчас услышу про Ивана… А вдруг мой поп его грохнул, к примеру?

– Не стоило столько подарков вести, – бурчит Герман себе под нос и, подхватывая свертки, несёт их куда-то вглубь церкви.

А там, кроме прочего, ещё и сахарная голова с китайским чаем – тоже удовольствие не из дешёвых, по два рубля за штуку. Столько нынче хорошие кожаные сапоги стоят! Ну да ладно, не пропаду.

К тому же взял буквари, точнее – «Букварь, или начальное учение детям», изданный при Святейшем Синоде. Полистал – основа церковнославянская, всё, как положено: аз, буки, веди… Азбука двойная – и славянская, и гражданская. Дальше идёт слоговая таблица – «ба, бо, бу, бе, би…». Потом простые слова: «Бог», «Дом», «Река». Ну и, разумеется, молитвы – куда ж без них: «Отче наш», «Богородице Дево», «Символ веры» и другие.

Для завлечения туда ещё вставили короткие поучения и отрывки из Псалтири. Стоил такой букварь двадцать копеек, но имелись и подороже. Я взял пяток дешёвых, плюс ещё два букваря Ивана Соколова, свежего, 1825 года, издания – «Для детей дворян и разночинцев». Те уже посолиднее: в кожаном переплёте, с гладкой бумагой и яркими картинками. Стоил каждый рубль серебром, зато подарок что надо – вдруг в гости поеду к кому из соседей-помещиков? И содержание там другое – ни тебе молитв, ни псалмов, а сплошь патриотические поучения: «О любви к Отечеству», «О благочестии», «О пользе трудолюбия».

– Ну, так что Иван? – спрашиваю я, с любопытством оглядывая поповский закуток.

Уютное местечко, почти как кабинет – облачения аккуратно развешаны, книги стопочкой сложены, в углу лампадка теплится. Рядом портретик какой-то миловидной барышни висит. Попадья в молодости, наверное. Вот уж не думал, что Герман сентиментален.

– Ведомо мне, где он, – ответил священник. – Заходил перед тем, как уехать. Просил тебе записку передать, ну и на словах… На вот, прочти для начала.

И он протянул мне сложенный треугольником пожелтевший листок бумаги. Разворачиваю, читаю:

'Прасти мя, Господи, раба грешного!

Прасти и ты, Алексей, свет наш Алексеевич!

Хочу откупиться на волю семьёй.

Рискну всем КАПИТАЛОМ.

Не поминай лихом!

Аминь.'

Опупеваю. Что значит – «выкупиться»? Это как вообще понимать? Даст мне денег – и свободен? Или останется жить на моей земле, но уже, стало быть, как вольноподданный? А земля чья тогда будет?

Память Алексея где-то в глубине зашевелилась: да, что-то такое бывало… но нечасто. Чтобы крепостной сам себя да семью выкупил – нужны ж немалые деньги! А у кого они из крестьян сейчас есть?

– Что ещё скажешь, батюшка? – смотрю на Германа, надеясь на пояснения. – Сколько ему денег надо и куда он лезет рисковать?

– Денег надо изрядно. Мало того, что тебе заплатить за выкуп, а ты и загнуть можешь, так он ещё то ли заводик какой-то хочет в Буе ставить, то ли вообще в купцы податься. А там даже для третьей гильдии капитал в пятьсот рублев серебром – взнос в гильдию, да на товар средства надобны. Опять же дом в Буе купить… – рассуждает настоятель храма.

– А сколько сейчас берут за выкуп, и как это вообще делается? – интересуюсь я.

– Как делается?.. – Герман почесал бороду. – Всё просто: пишешь прошение в уездное правление – мол, имею желание отпустить крестьянина такого-то за выкуп в столько-то рублей, прошу утвердить. К прошению прилагаешь:

– расписку о получении денег;

– характеристику на самого крестьянина;

– подпись старосты и двух свидетелей.

– Ну а уж подтвердить – я могу. Или мой псаломщик, али кто из благонадёжных прихожан. Всё по закону.

– Бумаги потом идут в губернское правление, – продолжил поп. – Там проверяют: не подлежит ли крестьянин рекрутской повинности, нет ли долгов у помещика, не числится ли за тем каких споров или тяжб. Если всё чисто – утверждают, и крестьянин становится вольным человеком, с паспортом и отметкой в книге.

– То есть это я просить должен? – уточнил я.

– И просить и подать платить, – подтвердил Герман и процитировал:

– «Владелец может отпускать крестьян на волю, но с дозволения губернского начальства и при внесении пошлины в казну».

Оказалось, что есть такой указ – о «вольных хлебопашцах». Да и прежде, в «Жалованной грамоте дворянству», подобная вольность значилась: коли барин захочет, может отпустить крестьянина с землёй, за выкуп, конечно.

По деньгам выходит занятно. Например, в соседнем приходе кузнец выкупился с семьёй за семьсот сорок рублей ассигнациями; другой, тоже кузнец, но помельче – за три сотни серебром. А так нынче цена колеблется: от двухсот с полтиной за простого мужика до тысячи с лишком, а то и полутора – если мастер какой, да ещё с домом и землёй под ним.

Плюс расходы разные – вот и вырисовывается сумма нешуточная. По моим прикидкам, Ивану надо до трёх тысяч, а у него только тысяча, если верить словам уже, уверен, выпоротого дома болтливого мальца. Ну, полторы тысячи – конечно, перебор… А вот тысяча… Да черт с ним! Дом отдам его же. Пусть там живет, например, старший сын, когда женится. Мелких да жену с Иваном отпущу, так и быть.

– А чего ж он никому не сказал-то? – удивляюсь я.

– Мне сказал. Не на исповеди, не думай. Вот и тебе записку начертал… Как же не сказал?

– Ну, хоть жену-то мог бы предупредить, – не унимаюсь я.

– Бабу? – усмехнулся священник. – А её на что? К тому же, бывало, она и поколачивала Ивана – норов больно крут! Да и не отпустила бы его на реку точно!

– С этого момента поподробнее? Что он там затеял? – заинтересовался я.

– Да всё просто, – охотно отвечает Герман. – Юфть красную сапожную повёз продавать. Покупали тут полгода её, по ярмаркам собирали. Барку с сыном наняли, я им даже помог счёт вести – чтоб не обсчитались. Должно выйти прибыли самое малое вдвое, а то и втрое больше трат, если на обратном пути астраханской соли захватят. Рублей семьсот серебром, может и больше… с Божьей помощью, конечно.

– Погоди, ты сказал с сыном? Так и он сбёг? – понял я причину отсутствия старшего на допросе.

– Не сбег, а ранее выехал на промысел в Кострому. Сам же разрешаешь им на отходы ездить. А там к Ивану присоединится.

«А поп, выходит, всё знал – и про сына, и про их намерения. Ещё и считать помогал… Только я, барин, в неведении!» – в раздражении подумал я.

– Да как он посмел, без моего дозволения! – вскипел я. – Ни отпускную грамоту, ни расписку ему ведь не давал!

– Случай уж больно удобный подвернулся. Он скупал кожи, пока не набрал на барку, в долги залез… Я говаривал ему – жди, барин приедет, даст разрешение! Но ить, вишь как… Потому и прощения у тебя просит.

– И чё делать? – чешу репу я.

– Размышляю так: если с прибылью вернётся – простить, нет – так розог обоим, – учит Герман.

– Розги – само собой… – протянул я, обдумывая ситуацию.

– Да отпусти ты их, деньги тебе не лишние. А за оброк – поди ещё получишь, – даёт дельный совет священник.

– Ладно, раз советуешь… я, кстати, сам хотел Тимохе вольную дать.

– Вот что зря, то зря, – качает головой Герман. – Вижу, сроднился ты с ним после того случая, когда он тебя, считай, чуть не угробил. Странное, конечно, дело, но твоя воля. Хочешь дать вольную – давай. Только тогда уж не выборочно, а зараз всех проси освободить.

– Это почему? – спрашиваю, чертыхаясь про себя. Как не скрывал, а перемены в моём отношении к Тимохе заметили все, кому не лень. Только вот спрашивать решаются не многие.

– А потому, – объясняет всезнающий Герман, – что наш губернатор не жалует, когда одно за одним прошения о вольных подают. Да и сам государь император иной раз отказывает. Мол, не к чему чернь баловать – свобода, дескать, к бунту ведёт. Иван – другое дело. Он мужик обстоятельный, толковый. От него и тебе польза, и казне прок.

«И тебе, поди, чего посулили…» – думаю я, глядя на Германа, но вслух не говорю – человека обижать не к чему.

– А Тимоха… – протянул батюшка, – от него толку никогда особого не было. Разве что к коням подход знает, да к бабам.

«Ха! Не шибко-то Тимоха, похоже, переменился! И тогда, и сейчас с конями и бабами ладит. И дерзок был, и дерзок остался. Один и тот же психотип, хоть попаданца возьми, хоть донора – оболочка новая, а суть прежняя», – умничаю я про себя.

Дома чистота и порядок. Мирон уже проспался и, бросая на меня виноватые взгляды, проявляет неслыханное трудолюбие: колет дрова, воду носит, мусор в яму таскает. Ну-ну, всё равно ему быть битому. Бухать можно, да вот попадаться барину в первый же день… общество не поймет, если не накажу.

– Что там дома? Как жена? – спрашиваю я Тимоху, который объявился после ужина, довольный, сытый и с видом человека, у которого всё в жизни наладилось.

– Да как подарки стал доставать – ей да ребятне, – улыбается он, – такая ласка сделалась! Хоть и потаскана она, и брюхата, а как глянула благодарно – тут я и не устоял. Всё-таки семейные ценности, знаешь ли…

– Знаю, – обрываю я «примерного семьянина». – А ты в курсе, что Иван-то не пропал вовсе? Он с коммерцией в Нижний поплыл. Выкупиться хочет, шельма. Рублей так с тысячу ассигнациями с него хочу взять…

– Нормально за четверых, – рассудительно кивает Тимоха. – Старшего не отпускай, работящий он у него: и пашет, и сеет, и по дому всё делает. Повезёт Фёкле, Прошкиной дочке, с таким-то мужиком.

– В Буй, говорят, намылился ехать. А дом оставлю старшему, – решаю я. – Раз такой работящий – пусть живёт, плодится и хозяйство держит.

– Да ну их всех к буям, – зевнул мой крепостной, ковыряясь ложкой в вазочке с малиновым вареньем.

– А вот сколько, интересно, с тебя взять за вольную? – ухмыльнулся я, глядя на Тимоху.

– Это ещё зачем? – застыл он, не донеся ложку с вареньем до рта. – Не надо мне этого!

Пришлось пояснить, что власть-де не одобряет, когда крепостных освобождают. Один раз ещё пропустят, а коли каждый год подавать прошение станешь, то и зарубить могут.

– Идиотизм! – возмущается ара. – Нет, ну ты подумай: твои крепостные, а ты им и волю дать не моги? Что за законы у нас такие⁈

– Ты покритикуй ещё громче! – одёргиваю его. – Услышит кто…

– Да кто услышит? – отмахивается ара. – Все во дворе: даже Анна с Николашей гуляют. Кстати, она, похоже, и помирать передумала – слаба, но к жизни интерес имеет. В баньку вот собирается… Я бы и сам сходил, Катька с Мироном, поди, уже растопили. А ежели человек к бане потянулся – значит, живёт.

Он почесал затылок, глянул в окно и добавил:

– Где, кстати, Ермолай наш шляется?

– Я ж дом ему выделил, – говорю, – пошёл глянуть, может, что подлатать надо. Помнишь ту семью, что я продал? Вот их домик. Надо, конечно, поправить кое-что… Да неужто он, солдат, кашу из топора не сварит?

– Вот ты окончательно уже тут ассимилировался, мысли все… колхозные, – усмехнулся ара. – Слушай, да не буду я выкупаться. Одно дело – за мной дворянин стоит, другое – сам за себя. Тут и спрос другой. Зарубят так зарубят.

– Ладно, подумаю. Твоей когда рожать-то?

– Вроде два месяца ещё…

– Наверное придётся тебя тут оставить, когда на учебу поеду. Как бросишь жену с малыми детками, которых у тебя уже трое? – якобы рассуждаю я.

– Да иди ты! – всполошился ара. – Чё ей будет-то? У меня ещё батя жив, и у неё обе бабки – неужто никто не поможет? И в деньгах нужды нет. Да и вообще не я это дитя заделал! Несправедливо! – возбужденно затараторил он. Видать, перспектива надолго засесть в глуши с неказистой женой под боком его пугала.

Старшие дети у конюха уже самостоятельные, по деревенским меркам. А вот малой народится к сентябрю-октябрю… Хотел сначала поддеть товарища, но, пожалуй, и в самом деле отошлю его домой – то есть сюда, в имение. Пусть заодно и за новым старостой присмотрит. Если тот, конечно, согласится у меня работать.

А вот и он, кстати. Ночевать ему ближайшие пару дней придётся у меня: в новом доме – ни посуды, ни спального, и печь ещё не топится.

– Ну что, подумал насчёт работы? – спрашиваю.

– Подумал, – кивнул Ермолай. – Согласен. Дом хороший, печь недавно перекладывали, колодец во дворе, опять же, свой. Хозяйства большого не заведу – так, курей, может, парочку… До женского полу я не ходок, но если с кем слюбится – уверен, не обидишь. И ещё… надобно сбор людской устроить в воскресенье, да представить меня народу. Чтобы, значит, уже с полным правом мог вопросы задавать да распоряжения раздавать.

– На заутреню собрать почти всех можно, – рассуждаю я, – кроме хуторских. Тех отдельно звать надо.

– Кстати, по хуторским… есть разговор, – Ермолай понизил голос и бросил взгляд на конюха. – По поводу пасеки твоей…

– Тимоха, иди-ка коней проверь, – приказываю я.

– Будет сделано, барин, – с готовностью отзывается тот.

Хитрец! Знает, что всё равно расскажу ему все секреты.