Текст книги "Барышни и барыши (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Иванов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 3

Глава 3

Деревенька моя называлась незатейливо – Задово. Да не просто Задово, а Голозадово! И соответственно, фамилия моя – Голозадов. Хотя, всё было наоборот: именно от нашей фамилии и пошло название местного населённого пункта.

Откуда такая странная фамилия? Пардон, но тут постарались мои предки. Дело в том, что дворянство нашему роду пожаловали ещё в шестнадцатом веке, и двести с лишним лет мы гордо носим эту фамилию. Ну, пошутили казачки, любили они подобное… Но дворянство выслужили на Дону честно, да и их потомки честь рода не уронили.

Так что фамилией своей я, конечно, стеснялся, хотя на фоне иных… она ещё ничего. Тот же Свиньин – будущий муж Амалии – имеет вполне приличную фамилию. А вот в нашей Костромской губернии есть помещики: Гнус, Бляблин, Кретинин, Жирносеков. Да и мой однокашник по гимназии Жопкин недалеко от меня ушёл – а мы и сидели вместе. В нашем классе числился ещё Иван Вагина – и над ним, странное дело, никто не подшучивал. Может, слова такого в здешних словарях нет, но я-то знаю, что есть.

Так что не Сопля я, не Паскуда, не Дрыщ и не Пакостин, хотя все эти фамилии мне тут уже встречались, а всего лишь Голозадов. Менять фамилию не стану, но и козырять ею, понятное дело, желания нет.

– Постой, а ты из каких Голозадовых? Не Петра ли Фёдоровича родня? Того, что был калужским прокурором, да три года назад помер, – внезапно спросил меня архимандрит Афанасий, седой старик, по виду обременённый уже целым букетом болячек.

К нему нас провели не сразу. Сначала пришлось посидеть на лавке в приёмной. Ну, как в приёмной… всякие писаки в рясах сидят, шуршат бумагами, ставят печати. То один, то другой по звону колокольчика забегает в рабочую келью наместника – и выскакивает обратно уже с новым заданием или с полученным нагоняем. Радостных физиономий из кабинета «самого» я не заметил. И правильно: местных ухарей надо в чёрном теле держать! А что посидеть пришлось – так то и понятно. Всё же большой начальник. И от этого моё уважение к Афанасию только выросло. Понимаю-с-с.

Пока шли, я оглядывал убранство лавры и особого шика не заметил. Как сказал один юморист: бедновато, но чистенько. Внешняя позолота – она для рекламы, а внутри для своих и так сойдёт.

– То дядя мой был, – ответил я. – Всё своё состояние на церковные дела оставил. В этом году в моей Голозадовке освятили церковь, которая на его деньги построена. Да и капиталец небольшой лежит под проценты – на содержание псалтырщика да попа.

– Знаю, человек был большой набожности! – кивнул архимандрит. – А что за церковь? Расскажи, что на память от моего товарища осталось?

– Храм у нас двухъярусный: нижний – тёплый, во имя Архистратига Михаила, а верхний – холодный, во имя Живоначальной Троицы. Освящал его лично епископ Костромской и Галичский, владыка Самуил…

– Самуил? Да я ж его третьего дня видел – заезжал ко мне! Сказывал, сказывал! И тамошнего помещика хвалил… только я не знал, что это о тебе речь шла! Вот так новость!

Он на миг умолк, переваривая неожиданное совпадение, и, покачав головой, продолжил уже более размеренно:

– Вот оно как… мир тесен. Герой войны был твой дядя, да и прокурор потом не из последних – люди его уважали. Постой… а с сестрицей двоюродной ты пошто не общаешься?

– Так она замужем вроде и живёт незнамо где… Да и видел её всего раз в жизни, когда ещё ребёнком был, – легко отпёрся я.

– Тут она. На богомолье приехала. Сейчас пошлю за ней, – сказал Афанасий и зазвонил в один из трёх колокольчиков, стоявших на столе.

Надо сказать, все колокольчики у него звенели по-разному. Очевидно, местные забегают сюда по звону, а значит, у каждого звука свой ожидающий вызова служка. Удобно, удобно! Ишь как выдумал – целая телефонная станция в миниатюре.

Пока тянулась пауза, я огляделся и отметил, что в этой комнате словно встретились два мира – строгая простота монаха и величие архиерея. Ковёр, явно привезённый каким-нибудь купцом, рядом – серебряные подсвечники со свечами. А чуть поодаль – простая деревянная кровать, заправленная тёмным сукном, грубоватым на вид, но, пожалуй, тёплым. Подушка – не пуховая, а набитая, видно, шерстью или паклей, оттого и комковатая. Неужто он и вправду на ней отдыхает, когда устанет? Рядом стол, заваленный бумагами. В углу – богатый киот с образами в жемчужном окладе. А чуть пониже, потемневшая от времени икона, к которой он, очевидно, прикладывается каждый вечер. По всему ясно: чин у Афанасия велик, но душа – монашья.

– Позвольте преподнести вам подарок, – сказал я, протягивая архимандриту икону. – Купил в Москве по случаю, в лавке купца Козломордова.

Специально припомнил и вслух назвал эту неблагозвучную купеческую фамилию: а ну как икона не подаренная, а украденная? Пусть тогда сами у этого «козла» спрашивают, как она к нему попала.

– Узнаю кисть… – голос у Афанасия дрогнул, и архимандрит вдруг разом словно сбросил с себя и важность, и болезненность, и святость. Передо мной сидел уже не высокий церковный чин, а простой улыбающийся старичок, будто смотрящий на внучку, которой давно не видел. – Хорош дар! Имеешь ли какую просьбу?

– Имею, ваше высокопреподобие! – степенно, с достоинством кивнул я под укоризненный, а может и осуждающий взгляд Ивана Борисовича. – Литургию бы отслужить за упокой душ отца моего, маменьки и дяди… Ну и панихиду.

– Лично отслужу, – помолчав, произнес Афанасий и перекрестил меня, дав приложиться к своей руке. Вернее, к рукаву рясы.

Судя по лицу отца Аннушки, честь мне выпала великая! Да я и сам понимал: не каждый день архимандрит лично службу обещает. Но иное просить я бы и не посмел – не дурачок ведь. Просьба должна быть нематериальной, и лучшей, чем поминовение родных, не сыщешь. Заодно и себя в лучшем свете представлю. А икона… ну что, не куплю я ещё одну, что ли?

Пока ждали мою сестрицу, вели неспешную беседу: я устроился на лавке у стены, а архимандрит – в своём, очевидно, удобном кресле из тёмного дерева, на которое ещё и меховая шкура была накинута. Неаскетично? Ну а как старику, да поди ещё и с геморроем, целый день на жёстком просидеть? А работы у наместника видно немало, и тем приятнее, что на меня столько времени выделил. Послушал мои стихи, удостоил скупой похвалы, особенно за «Бородино». То ли он не такой уж любитель поэзии, то ли и этого с избытком – не пожурил же, а похвалил! Ценю. Сигар, правда, не предложили… ну и ладно.

– Звал, батюшка? – в кабинет неслышно вошла невысокая, невзрачная… да, прямо скажем, страшненькая молодая девушка, моего роста и возраста.

Одета она была просто и не слишком богато – да и кто на богомолье станет разряжаться? Платье из светлого батиста, сшитое по последней моде, но без изысков: высокая талия, слегка присобранные рукава, длинная, до пола, юбка. Никакого, разумеется, выреза на груди, рукава тоже длинные. На плечи накинута лёгкая шаль – не кружевная (на такие излишества, видно, средств не хватило), а тканая, простенькая, с узором по краю. Поверх головы – тонкий почти прозрачный платок, надёжно скрывающий волосы, собранные на затылке в тугой узел.

Вывод напрашивался сам собой: вкус у родни имеется, а вот денег, похоже, в обрез. Муж, что ли, пьянчужка или бездельник?

По нам с Кудеевым вошедшая лишь скользнула взглядом, всё внимание – Афанасию. Стоит, глазки в пол, видно, что волнуется. Ясно: это и есть моя сестрица. Но сколько ей теперь? Помню, была немного старше меня, а мне двадцать три. Выглядит, правда, моложе. Фигурка стройная, грудь тоже при ней, причём солидная, а вот мордочка… не ахти. Впрочем, народ нынче непривередливый, и приданое за ней, наверное, дали хорошее – вот и пристроили замуж. Интересно, муж с ней тут, на богомолье, или одна она? И есть ли дети?

– Как дела у тебя, Полина? – мягко начал Афанасий, который, видно, знал её давно.

– Сегодня обратно собираюсь в Калугу, – бойко ответила девица. – Помолилась… Благодать такая! На душе чище стало. Спасибо тебе, батюшка, что не забываешь сиротку. Одна одинёшенька я на белом свете: родителей нет, деток Бог не дал, муж помер… Мне любая забота в радость.

Ага, вот и ответы: детей нет, мужа тоже.

– А вот и не одна ты, – оживился архимандрит. – Братец у тебя есть двоюродный. Пошто не сказывала?

Девушка тут же занервничала:

– Не видимся мы… Далеко живёт. Да и слышала про него дурное: пьёт, к делу не приставлен, пороками одолеваем, жизнь ведёт неправедную. И ещё… батюшка мой покойный его облагодетельствовал, оставил капитал – да такой, что только мечтать можно! Мне, кроме домика да обстановки, ничего не досталось, а ему деньжищ отвалил. Вот и пропивает, наверное, до сих пор. Сказывали мне. Зачем он такой? Да и я ему, поди, без надобности.

– Неужто позавидовала? Негоже. Аль не ведаешь, что капитал на церковь оставлен? – мягко произнёс Афанасий, но я чутко уловил: дедок в гневе. А вот сестра – нет, огрызнулась:

– Думаю, церковь ещё не скоро построят. А если и начнут, то распоряжаться по завещанию деньгами брат будет. А тут возможностей много: купит, например, бревна дороже – ему часть денег назад занесут. Что там в итоге возведут? Да уворует он, точно уворует! Мне ли, дочке прокурора, не знать, как такие дела делаются? – поджала губы Полина. – Там, поди, уже ничего и не осталось от тех денег!

Это она сейчас про откаты говорит? Хм… А ведь я кое-что помню! Точнее, только что всплыло в голове. Капитал на постройку церкви изначально оставили под присмотр маменьки Алексея, и к моменту смерти дядьки она ещё была жива. И точно знаю – лишнего та себе не взяла. А когда и она вскоре отошла, распоряжаться деньгами стал её наследник, то есть этот идиот Алексей Алексеевич, в теле которого я теперь сижу. И в голову ему никакая «схемка» не пришла бы. Ибо туп! Как есть туп!

– Так в тебе гордыня играет! Изветы наводить вздумала? Что ты себе тут придумала? Стоит церковь уже, слыхал я про неё! И брат твой человек набожный и порядочный. В Москве учится будет, стихи пишет – да какие! – загремел голос, как оказалось, вовсе не плюшевого наместника. – Вот скажи, Алексей… пьёшь ли ты горькую? Грешен ли в том?

– Ваше высокопреподобие, пью! – покаянно воскликнул я и рухнул на колени, неистово крестясь. – Каюсь. Раньше пил сильнее, теперь – редко, только по поводу. Ума в голове прибавилось, понял, что жил неправедно. Научи, наставь на путь истинный.

А что делать? Речи у девки дерзкие, обидные, но в чём-то она права: Лёшка ведь и вправду жил без царя в голове. И не уворовал ничего только по своей тупости. Но спасать сестрицу надо, а то ещё чего доброго в монастырь упекут. Интересно, имеет ли архимандрит такое право?..

Моё признание оказалось неожиданным для Афанасия, как и моё появление, в качестве брата, для сестрицы.

– Гм… Хорошо, хорошо! – задумчиво проговорил архимандрит. – Врать не стал – и то похвально. Главное, что понял, как низко ты находишься на пути к Богу. А значит, есть шанс очиститься. Уже за это тебя стоит уважать… Встань, отрок. Малую епитимью на тебя наложу: для покаяния читай акафист Пресвятой Богородице ежедневно в течение недели.

Он перевёл взгляд на сестру.

– Теперь ты, Полина… Не допускаю тебя до причастия до покаяния на две недели. Подумай: наветы к Царству Божьему не приблизят.

И, смягчившись, добавил:

– А сейчас – обними брата. И не ссорьтесь!

Я поспешно встал и, широко скалясь, принял в объятия Полину, которая «радостно» ответила мне тем же. Сценка напомнила встречу Остапа Бендера с братом Колей из «Золотого телёнка». Та же самая неискренняя показушная радость – исключительно для строго духовного чина. Но нам обоим это сейчас было выгодно.

– Идите, дети мои! И да… – поднял руку архимандрит. – Заменяю отлучение от причастия на сто поклонов кажен дён, ежели приедешь погостить на неделю-другую в имение к своему братцу. Примешь гостью, Алексей?

Бля, будто у меня тут выбор есть!

Глава 4

Вид у Полины сделался елейный, будто она только что торт с безе умяла или ночь любви провела. А может, словила какую-то душевную благодать. Но довольная мордочка мигом перестала быть таковой, как только мы вышли от архимандрита и остались наедине, сразу стала хмурой и колючей. Видно было: крепко зла сестрица на Алексея Алексеевича.

– Ну что, Полина Петровна, в гости поедешь? – продолжаю изображать брата Колю. – Карета у меня, хоть и не новая, да неплохая, кони лихие – домчим с ветерком!.. Или тебе отлучение от причастия милее? Дело в том, что я в селе надолго не задержусь: скоро в Москву на учёбу поеду. Так что если хочешь погостить – самое время. Потом уж не до тебя будет.

– Ты мне, Лёшка, не указ, – процедила женщина сквозь зубы. – Самой решать изволю: коли поеду, то по доброй воле, а коли нет – то и силой не затащишь.

– Да ладно тебе, – усмехнулся я. – Словно я за косу тебя тащить к себе собрался…

– Ишь ты, барином себя прозвал! – глаза у неё сузились и уставились на меня, будто два буравчика. – А в делах – сопляк да выскочка.

– А всё ж карета у сопляка есть, а у некоторых – только ножки пешие, – парирую я, не удержавшись от шпильки.

– Так ведь ножками до рая дойти можно, а на карете – и в пропасть въехать не мудрено, – философски изрекла Полина, скрестив руки на груди.

И тут я понял: сестрица моя – отнюдь не простушка, хоть и старается казаться смиренной, да видом неказиста. С такой ухо востро держать надо.

– Да хоть бы и отлучение с позором! Но дело не только в этом, – продолжила Полина. – Отец Афанасий человек очень уважаемый, и его просьба, Лёшка, для меня всё едино что приказ. Придётся ехать в твою глушь… Ох, как не вовремя! Ты все мои планы порушил.

Она бросила на меня недовольный взгляд и заторопилась к выходу из лавры.

– Я-то чем порушил? Спятила, что ли? – возмутился я ей вслед. И не столько обвинениям – известно, бабы дуры: волос длинный, ум короткий, – сколько тому, что меня «Лёшкой» окрестили. Чё за панибратство? Ну ладно, родня, куда денешься… Тогда и я буду её Полькой звать!

– Ой помолчи уже! И так голову ломаю как быть. Дела у меня, понимаешь. Придётся тебе подождать дня три как тут управлюсь, тогда и поедем. Где ты остановился, чтоб не заблудиться? Я в трактире Ивана Дрочилы живу – сыщешь!

Зашибись! Три дня тут жить? Да с какого перепугу?

– Ты, Полька, умом слаба? Не буду я тебя ждать. Через час выезжаю. У меня там поля не убраны, недели три дома не был. Может, уже и усадебки-то нет… Не на кого оставить её было по-серьёзному.

– Что? Какая я тебе «Полька»? Полина Петровна! Только так! Сказала ждать, будешь ждать! Перечить вздумал⁈ Ишь я тебя быстро…

Сейчас от той смиренной послушницы, что я только что видел в келье архиерея ничего не осталось – передо мной стояла властная тётка. Но не на того напала: я ведь тоже могу рыкнуть, коли надо.

– Значит так. Через час заеду к твоему Дрочиле. Поедешь ты со мной или своим ходом добираться будешь – мне дела нет. Но коли приедешь – не выгоню, и даже комнатку выделю. Живи, раз уважаемый человек просил приютить нахлёбницу. Но не будет тебя или не готова… вот те крест, уеду один! – и я с размахом перекрестился.

– Вот смотри, Михалушка, как дядя крестится, – донёсся из-за спины тоненький голосок какой-то бабы в цветастом платке, державшей за руку мальчонку лет пяти. – Сразу видно – верующий человек, а ты всё отлыниваешь.

Пока мы так препирались, незаметно вышли во двор, а тут – куполов этих с крестами!.. Ну, я уже говорил. И вокруг все, конечно, крестятся. Правда, так рьяно, пожалуй, я один.

Полина от моего напора притихла, и, помедлив с минуту, прошипела почти неслышно, но со злобой:

– Смотри, пожалеешь! У меня тут друзья имеются. А ну как намнут тебе бока?

– Дуэль?.. Отчего нет? Я вчера только одного застрелил, – равнодушно произнес я, напоминая наглой бабе, что я, между прочим, дворянин, и намять мне бока не так-то просто.

Так-то, конечно, совсем не на дуэли дело было, и не я даже, а Тимоха, но покерфейс держу.

– Ты смотри, какой бойкий стал! А мне сказывали только пьёшь, да деньги мои тратишь!

– Твои? Опять навет? – возмутился я. – А вернусь-ка я к отцу Афанасию, наверное. Раз ехать не хочешь…

– Да постой же! – всполошилась Полина. – Пошутила я лишь, испытать тебя хотела! Ты на карете, да? Ой, молодец! И парень, гляжу, видный стал, удалой! Неужели сестрице не уступишь? Тоже ведь сиротка. Одни мы с тобой на свете горемычные, так и будем куковать вдвоём. Нам держаться друг дружки надобно…

– Опять чушь сказала! – отрезал я. – У меня всё впереди: женюсь, детишек наделаю, а ты кукуй дальше одна, без меня. Жила же как-то!

Полина мне окончательно перестала нравиться, но и за дуру я её больше не держу. Вон как быстро личину сменила: только что была властной госпожой, распоряжающейся деревенским забитым селюком-алкоголиком, а теперь – заботливая и ласковая сестричка. Такая… такая может быть и вправду опасна.

– Ах, как больно стало! – театрально взвыла Полина. – Нет в тебе сострадания! Ну, не дал бог мне деток, мужа на дуэли убили, а ты ещё и напомнил… Не по-христиански это.

– Цирк тут не устраивай, – холодно ответил я. – Мне на твои слёзы после твоих же злых слов и угроз плевать. Я подброшу тебя до Дрочилы и дам ещё часик. В полдень выезжаю.

– А может, я к концу августа приеду? – предложила Полина. – Хотя… наместник заявил, что отлучит меня от причастия. То есть, если я не поеду, позор терпеть придётся. Так зачем тогда ехать? Да и сказано было – погостить! О, черт…

Действительно растерялась, или мастерски изображает растерянность? Я уже ни в чем не уверен. Хитрая, расчетливая баба!

– Сударь, пошто, жену свою худо воспитываешь⁈ – пробасил дед, здоровенный и седой, как лунь, важный, будто сам митрополит, и притом разряженный с показной роскошью. – В святом месте да чертей поминать⁈ За сие по устам бить надобно.

– Какую ещё жену⁈ – в один голос возмутились мы ему вслед, но старик уже потерял к нам всякий интерес и величаво удалился.

– Полька, ей богу – никак не могу! Еду-то всего на три недели, а потом назад, в Москву, дом мой без присмотра останется.

– Дом? В Москве? – прищурилась она. – Да откуда ему быть? Деревня у тебя бедная, да и сам ты гол как сокол… Я справлялась, – пропустила мимо ушей моё неуважительное «Полька», но видно было: оно ей не по нраву.

Ха! Думает, я стану перед ней душу выворачивать? Зря. У дураков и здесь век короток, а в девяностые грядущего столетия – и вовсе ни один из них не выжил бы.

– Ой, хороша карета, – притворно-восхищённо протянула сестра, окинув мой транспорт оценивающим взглядом.

– Знакомься: моя двоюродная сестра, Полина Петровна, а это – мой кучер и конюх… – представил я их друг другу.

– А мне-то зачем с челядью знаться? – с холодком перебила Полина.

Тимоха на миг ошалел. Но он парень опытный – усмехнувшись уголком рта, открыл дверцу кареты и угодливо процедил:

– Пожалуйте в карету, барышня. Да не туда – вперёд спиной садись! Мой барин спиной назад ездить не любит!

Последние слова он почти прокричал, изрядно напугав девицу. Хотя, раз замужем была, то уже и не девица она вовсе.

– Да ты, смерд, хам, как я посмотрю? – вспыхнула Полина, и маска любящей родни наконец треснула. – Розгами бы тебя!

«Ну а как ты хотела? Ара на такие штуки мастак – любого из себя вывести сумеет. Думаешь, я с ним мёды хлебаю?» – усмехнулся я про себя, но вслух невозмутимо сказал:

– Свои крепостные будут – их и пори! А тебе, Тимоха, – пятак за заботу о барине.

Конюх пятак взял, и, поняв, что разъяснений сейчас не будет, залез на козлы и хлестнул коней.

– Давай, матушки! Притопи! – оглушил он нас криком.

Опять «матушки»! Да что ж такое? Мужики у меня кони! Самцы!

– Так что за домик-то? В добром ли месте? Земелька вокруг имеется? Откуда он у тебя? – вилась вокруг меня дорогой Полина, будто лиса вокруг курятника.

– А что за дела у тебя? На какие доходы живёшь? И кто мне шкуру собрался продырявить? – отвечал я вопросами на вопросы.

– Ну вот, так ничего и не рассказал мне, – с обидой протянула сестрица, когда мы подъехали к её трактиру.

– Так и ты мне тоже! – парировал я. – Ничего, заплачу кому надобно, сам всё выясню.

– И что это было? – недоумённо спросил Тимоха, когда Полина скрылась за воротами.

– Да и наместник узнал меня – дружен он был с моим дядей. И надо же такому совпадению быть: сестра моя, двоюродная, сюда, на богомолье явилась. Якобы дела у неё… – ответил я и тут же предостерег: – Осторожней с ней – не дура, знает много и даже угрожала… Дальше вместе поедем. Не спрашивай, зачем. Архимандрит просил восстановить семейные связи. Так что змея эта будет у нас гостить. Надеюсь, ненадолго.

– А кто главнее: архимандрит или епископ? – зачем-то поинтересовался любопытный Тимоха.

– Так-то епископ, конечно, – ответил я, подумав. – Но тут Афанасий – царь да бог. Человек он всем известный, и нам пригодиться может. Потерпим уж эту вздорную бабёнку.

– Баба она злая, себе на уме, – буркнул Тимоха. – Присмотрю-ка я за ней в деревне.

– Зачем тебе это? Она ж страшная, как чёрт, и ни во что тебя не ставит, – правильно понял кобелиный интерес слуги я.

– Думаешь, баба не захочет всё про тебя вызнать? – здраво рассудил конюх. – Тут мой шанс: навру ей с три короба и полапаю заодно. Вон какой у неё сочный зад!

С кем я живу? Ни стыда, ни совести! Да я по сравнению с ним святой! Потрогав свои волосы, и не обнаружив нимба, я вздохнул и пошёл собираться.

Разумеется, в полдень мы не выехали. Полина Петровна, умильно улыбаясь да корча рожицы, собиралась долго – вещей у неё оказалось с избытком. Сколько же она в трактире том просидела? При этом всё пыталась меня обаять. Даже до Тимохи добралась: щёку ему потрепала, назвала сперва «букой», потом «песиком», а после опять обругала, но уже с хитрецой – мол, плут ты изрядный, небось не одно бабье сердце разбил. Тот аж остолбенел от таких речей и задумался. Сдаётся, если и были до этого у конюха мысли о блуде, то после такого настойчивого интереса, они могут и пропасть.

Выехали мы лишь в час, и в карету еле втиснули сундук, два саквояжа, корзину, картонку и маленькую собачонку. Шучу: собачки не было, но остальное наличествовало.

– Так и будешь дуться? – ласково спросила Полина, пристроившись напротив меня. – Ну, бывает, норов свой покажу: привыкла я одна жить, некому и по устам стукнуть, как тот дед советовал… Надо же – «жена»! Ох и насмешил! – фыркнула она, прикрывая улыбку ладошкой. – Давай уж, Лёшенька, по-людски: мы ж родня. Гляди, вот тебе от сердца подарок – наша Голозадовская реликвия.

С этими словами Полина протянула мне нательный крестик из золота, по виду старинный. Весу в нём немного, но раз фамильный… чего ж не взять⁈ Мне всё, что дарят, в радость – ни от чего не откажусь.

– Давай расцелуемся, что ли! – обрадовалась она. – Рада я тебе, право рада!

И потянулась ко мне, наклоняясь так, что Тимоха, заглянувший в это время в окошко кареты, чуть не выронил вожжи: зад у сестрицы был и правда внушительный.

А я в тот миг и вправду задумался: так ли уж хороша мысль угодить архимандриту? Сестричка моя, чую, ни перед чем не остановится.

– Так что за домишко у тебя, братец? – вновь невинно осведомилась Полина сладким голоском, да таким, что впору в церковном хоре петь.

– А у тебя, сестрица, что за дела в Сергиевом Посаде? С кем таким водишься, что мне, дворянину, дерзнула угрожать? – не уступил я, решив: пусть сперва сама расколется, а уж после, пожалуй, расскажу и про дом. Всё равно узнает.

– Ладно, поведаю, – смягчилась она, – токмо меж нами да чтоб никому. – И, косясь в сторону Тимохи, добавила: – Сейчас окошко прикрою. Ты, гляжу, своему слуге доверяешь, а я – нет. Так вот, слушай…