Текст книги "Штрафники 2017. Мы будем на этой войне"

Автор книги: Дмитрий Дашко

Соавторы: Сергей Лобанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава XIII

Штурм

ДОНЕСЕНИЕ

Командующего 69-й гвардейской армией Командующему 1-м Восточным фронтом

«О положении армии на участке фронта в городе Красноярске»

10 июля 2017 года.

На участке фронта в городе Красноярске создалось напряженное положение. Противник оказывает ожесточенное сопротивление, удерживая каждую позицию, превратив подконтрольную территорию в настоящие укрепрайоны.

Разведданные указывают, что войска оппозиции в районе железнодорожного вокзала накапливают живую силу и технику. Эшелонирование – вплоть до железнодорожного моста через реку Енисей. Численность группировки без учета общего количества войск оппозиции, находящихся в городе, на 09 июля составляет не менее двух мотострелковых дивизий и продолжает расти, что говорит о готовящемся контрударе на этом направлении.

Считаю необходимым скрытно на рубежи 109,4—95,2, 110,8—98,8, 111,5—93,7 выдвинуть 36-ю, 44-ю и 82-ю мотострелковые дивизии соответственно приведенным рубежам. Придать им 7-ю сводную танковую бригаду, 11-й дивизион реактивной артиллерии и 2-й отдельный штурмовой авиаполк для нанесения упреждающего удара с воздуха и предварительной артподготовки по скоплению живой силы и техники противника, а также эшелонам группировки.

ПЛАН ОПЕРАЦИИ:

Исходное положение частей – по приведенным выше рубежам.

Части 36-й мотострелковой дивизии наносят удар на участке от улицы Дубровинского до улицы Карла Маркса.

Части 44-й мотострелковой дивизии наносят удар на участке от улицы Карла Маркса до улицы Ленина.

Части 82-й мотострелковой дивизии наносят удар на участке от улицы Ленина до улицы Республики.

Мотострелковые дивизии по всему направлению поддерживает 7-я сводная танковая бригада.

11-й дивизион реактивной артиллерии базируется и наносит удар из микрорайона Солнечный.

2-й отдельный штурмовой авиаполк базируется в аэропорту Емельяново.

Время начала операции требует отдельного согласования.

Командующий 69-й гвардейской армией

генераллейтенант Воронков

Дымы повсеместных пожарищ черным саваном накрыли полуразрушенный город. Тяжелый гул канонады почти не прекращался, как и обстрел из восьмидесятимиллиметровых минометов. Вой мин выстужал душу, заставляя сжиматься в комок, когда ухало рядом. Злая трескотня автоматов и пулеметов беспорядочно металась, неожиданно вспыхивая и обрываясь среди обвалившихся коробок зданий с черными зевами дверных и оконных проемов, таящих смертельную опасность.

Безучастное июльское солнце нещадно палило сквозь пелену дыма, отчего трупы портились значительно быстрее, распухая, чернея, начиная нестерпимо вонять. Вонь проникала всюду. От нее нельзя спастись даже на испещренных провалами воронок улицах. А в полутемных и душных помещениях дышать просто невозможно. Если кто-то в суматохе боя совался торопливо в помещение, где трупы уже разъедали черви, то вылетал оттуда, очумело тараща слезящиеся глаза, хватая ртом чуть менее затхлый, прогретый солнцем воздух.

Мириады мух кружились над разлагающимися телами.

Рота штрафников вторые сутки штурмовала здание ЦУМа, где засели опóзеры, вцепившиеся в эту груду обломков намертво.

Короткие пулеметные очереди вплетались в канонаду и в вой мин, рвущихся повсюду. Осколки с визгом разлетались во все стороны, дробно хлеща в преграды или рикошетя от них. Пули яростно впивались в стены, выбивая из них фонтанчики пыли.

Гусев, укрывшийся за куском кирпичной стены, посмотрел на лежащего рядом Студента.

– Давай.

Студент кивнул и пополз между куч обломков, напряженно всматриваясь в провал окна на втором этаже ЦУМа. Там расположилось пулеметное гнездо, Из-за которого захлебывались одна за другой атаки штрафников.

Лютый, стиснув челюсти, смотрел ползущему вслед.

Двадцатитрехлетний Леха Чечелев по кличке Студент, бывший рядовой, тоже из мотострелков, в прошлом действительно учившийся в университете, зарекомендовал себя безбашенным, что совсем не вязалось с его субтильным телосложением. Однако вынырнувшая из неведомых глубин подсознания истинная сущность Чечелева поражала первобытной жестокостью даже видавших виды мужиков.

Студент коллекционировал скальпы врагов.

Демонстративно, наплевав на всякое начальство, носил их, ссохшиеся от времени, и недавние, свежие, на гитарной струне, прикрепленной к ремню. Кусочки сморщенной кожи с волосяным покровом терлись о штанину на левом бедре Студента, когда он двигался, или безвольно висли в момент его покоя.

Лехе не раз и не два говорили, что если он попадет к опóзерам, те с него шкуру живьем снимут. На что Студент молча показывал «эфку» – гранату «Ф-1», мол, хрен возьмут живьем.

О том, что его могут ранить и он не сумеет воспользоваться гранатой, ему тоже пытались втолковать. В ответ парень лишь неопределенно хмыкал и довольно скалился щербатым ртом, когда кто-нибудь замечал пополнение в его страшной коллекции.

Штрафник по кличке Боксер, выбивший ему в драке два передних верхних и три нижних зуба, был убит в бою восемь дней назад, пуля размозжила голову. С чистой совестью списали на боевые. Зная своего подчиненного, Лютый вполне допускал, что это дело рук Чечелева.

В штрафную роту Студент угодил за то, что повздорил со своим командиром взвода и, психуя, прострелил тому обе ноги. Поговаривали, что одна из пуль раздробила взводному коленный сустав на левой ноге, что стало причиной для ампутации, а еще одна пуля угодила в пах со всеми вытекающими, как говорится, последствиями. Ходили слухи, что в госпитале он повесился.

Частично примиряло Гусева с выходками Студента то, что тот снимал скальпы только с тех, кого убил сам. Таков был его принцип. Еще Павлу импонировала отчаянная храбрость парня и готовность выполнить самый, казалось бы, невыполнимый приказ.

Вот и сейчас Лютый направил Студента, чтобы тот «успокоил» стрелка, засевшего на втором этаже.

Пулеметчик, понимая выгоды занятой позиции, никого не подпускал. Он сразу заметил ползущего к нему Студента, занервничал и открыл огонь. Пока что Леху спасало ловкое лавирование среди куч и воронок.

По приказу Гусева штрафники стали стрелять в ответ, прикрывая Чечелева.

Здание ЦУМа ожило вспыхивающими огоньками; чуть стихшая кутерьма боя закрутилась вновь.

Студенту действительно стоило поберечься, так как четверо, отправленные Лютым, так и остались лежать застывшими неживыми куклами. Скоро и они завоняют…

Перед этим в лихом наскоке потеряли человек пятнадцать, точных данных Лютый не имел – это дело ротного. А его взвод, не считая прошлых потерь, сегодня сократился пока на этих четверых. Пока…

Гусев практически не знал их, даже в лицо толком запомнить не успел. Пополнение прибыло только вчера под вечер. Пользуясь кратковременным затишьем, их торопливо пригнали розовощекие ухари из заградотряда и быстро ретировались в свои укрытия.

Ротный, покосившись вслед резво петляющим, согнувшимся заградотрядовцам, сказал:

– Эти четверо – твои, забирай.

А сегодня никого из них уже нет в живых…

Радист, лежавший рядом, похлопал Павла по плечу.

– Командир, – сказал он, протягивая гарнитуру.

– На связи, – произнес Гусев, стараясь услышать ротного сквозь треск автоматных и пулеметных очередей.

– Гусев!.. твою мать! – сразу сорвался на мат Никулишин. – Хули ты там жопу паришь?! Поднимай своих!!!

– Мне пулеметчик головы поднять не дает! Я четверых уже потерял!

– Меня это не е…!!! – гневно заорал ротный. – Хоть восьмерых!!! Ты понял приказ?!

– Да понял, понял, – ответил Павел и добавил, ни на что особо не рассчитывая: – Мне бы хоть один гранатомет или хотя бы подствольник!

– Где я тебе его возьму сейчас?!

– Пусть хоть минометчики огонь скорректируют! А то лупят, бля, в белый свет как в копеечку!

– Все, хорош базарить! Поднимайся… твою мать!!! Жопу в горсть – и побежал вприпрыжку!!! – неистовствовал ротный. – В ЦУМ по-любому зайти нужно на этот раз и закрепиться там. Вперед!!!

Гусев выругался сквозь зубы, сдернул гарнитуру. Остервенело примкнул к автомату штык-нож.

Радист зачарованно следил за его действиями.

– Что, тащ командир, в атаку под пулеметы? – Точно. В атаку под пулеметы, – кивнул Павел и прокричал бойцам, находившимся поблизости:

– Слушай приказ! Примкнуть штык-ножи! К зданию ЦУМа, короткими перебежками, за мной!

Пересилив себя, оторвался от куска стены и метнулся вперед, низко пригибаясь, петляя, как заяц. Краем глаза уловил, как его взвод – все пропыленные, пропотевшие, кто в касках и брониках, а кто и просто так, без всякой защиты, как тараканы, поползли из щелей, открыв беглый огонь.

Гусев добежал до сгоревшей аж до черноты легковушки, опустился на левое колено, поправил сползшую на глаза каску и быстро осмотрелся. Сразу выяснилось, что не все штрафники выполнили его приказ. Урки в атаку не пошли. Во всяком случае, никого из них он не увидел. Еще глаз ухватил, как двое лежат, неестественно скрючившись – то ли раненые, то ли убитые. Вот и новые потери.

По легковушке хлестнула пулеметная очередь. Пули с лязгом вгрызлись в помятый обгоревший металл, застряли где-то в двигателе, силой удара тряхнув автомобиль.

Лютый сжался в комок, чувствуя, как бешено колотится сердце. Поднял над головой свой автомат, не глядя, дал короткую очередь. Быстро высунулся Из-за багажника, высматривая новое укрытие, и сразу юркнул обратно.

И снова грохот пулеметной очереди, пропоровшей кузов автомобиля.

Павел часто задышал, настраиваясь на новый рывок. Отчаянно выдохнул: «Ы!», согнувшись, побежал к упавшему столбу, рухнул за него, замер, восстанавливая дыхание, затем осмотрелся.

Бойцы на месте не сидели. Медленно, но верно продвигались.

Зато урки по-прежнему заныкались за железобетонной плитой, вывалившейся из стены пятиэтажки, где надежно спрятались от шальных осколков и пуль.

«Суки, на чужом горбу в рай хотят въехать! – подумал он зло. – Ладно, разберемся после».

Со стороны третьего взвода стрельба зазвучала чаще, злее, донесся многоголосый отчаянный вопль: «А-а-а!!!»

Чуть приподняв голову Из-за столба, Лютый увидел, как согнувшиеся фигурки солдат одна за другой забегают в здание ЦУМа, где заметалась злая перестрелка.

«Ворвались! Ворвались! – взволнованно подумал Гусев. – Господи, помоги!»

Он опять дал короткую очередь. Опустошив магазин, торопливо перезарядил автомат, сунул пустой рожок в разгрузку. Магазины были в дефиците, поэтому солдаты не бросали их где попало.

Заставил себя вскочить, петляя, пересек широкую улицу Карла Маркса, всю испещренную воронками от разрывов снарядов, усыпанную мусором. Под берцами хрустели осколки стекла, часто приходилось перепрыгивать через тела погибших, успевая при этом осматривать провалы окон, чтобы вовремя заметить любое шевеление и среагировать быстрее.

Взбежал по обломанным гранитным ступенькам, устремляясь к чернеющему входу в здание, на бегу поливая из автомата. Добравшись, прижался спиной к стене.

Другие штрафники уже подбегали к нему с тревожными прокопченными лицами, с лихорадочно блестящими глазами.

– Гранаты. У кого есть гранаты?

– У меня, – отозвался Андрей Чеснов.

В прошлом – нескладный толстяк, работавший менеджером среднего звена, а нынче порядком отощавший штрафник по кличке Чеснок, бросил «лимонку» внутрь.

Грохнул взрыв, вышвырнув наружу тучу пыли и какое-то тряпье.

кто-то из штрафников заорал, настраиваясь на рукопашку:

– Мочи!!! А-а-а!!!

Остальные вразнобой подхватили:

– А-а-а!!!

– Беей!!!

– Ы-ы-ы!!

Дружно ворвались в эту пыль, стреляя в черноту. Рядом с Лютым кто-то упал, болезненно захлебнувшись собственным криком, видать, схватил пулю. Следом повалились еще несколько, нарвавшись на смертельный свинец. Бежавшие за ними запнулись, тяжело падая.

Лютый успел проскочить эту кучу-малу, лихорадочно осматриваясь. Навстречу поднялись оппозиционеры, не по-человечески заорав во весь голос:

– А-а-а!!!

Сшибка случилась яростной: бойцы стреляли в упор, засаживали штык-ножи так, что даже ствол автомата проникал в рану, разрывая ее. Прикладами разбивали кости. Руками ломали кадыки и шейные позвонки, со звериным рыком впивались в горло, выдавливали грязными пальцами глаза, разрывали ненавистные кричащие рты…

В другой половине здания тоже со звериной яростью дрались в рукопашную.

Здесь на несколько мгновений все стихло. Под ногами уцелевших лежали тела: своих и врагов. Чуть подальше, за мешками с песком валялись трое опóзеров. Задрав ствол, на сошках стоял ручной пулемет Калашникова. Брошенная Чесноком граната перелетела мешки и рванула, уничтожив расчет.

Вдруг Из-за выщербленной пулями колонны грохнула очередь, свалив двоих рядом с Павлом. Штрафники сразу попадали, открыв шквальный огонь. Когда грохот на секунду стих, прятавшийся за колонной опóзер рванул прочь. Гусев дал короткую очередь. Пули толкнули опóзера в спину, выбили пыль из форменной куртки и швырнули тело на засыпанный мусором пол.

Павел подал Чесноку знак проверить.

Спустя короткое время тот доложил:

– Чисто.

– Наверх, – приказал Гусев.

Начали осторожно подниматься по лестнице на второй этаж, где уже металась злая перестрелка. Другие штрафники, опередив первый взвод, по лестничным маршам успели проникнуть наверх и завязали ближний бой. Павел, понимая, что тем сейчас приходится несладко, торопил своих бойцов.

И сразу сюрприз – прямиком на поднимающихся штрафников Гусева выскочили ищущие спасения опóзеры. После короткой яростной перестрелки завязалась новая рукопашная: с матами, хрипами, стонами, дикими выкриками.

Магазин Гусева опять опустел. Налетевшего опóзера он встретил выпадом, ударив в грудь примкнутым штык-ножом.

Как показалось Гусеву, опóзеру выбило правый глаз, поэтому и лицо у него было в крови, поэтому он так бестолково и налетел. опóзер, болезненно охнув, тяжело свалился под ноги Павлу. А рукопашка уже закончилась. Кричали и стонали поверженные. Штрафники остервенело добивали раненых врагов. Мольбы о пощаде, хрипы, мелькание штык-ножей, искаженные мукой боли лица, вздрагивающие в агонии тела, злые глаза и выражения лиц самих штрафников… Все смешалось в сознании Гусева.

Второй этаж ЦУМа тоже взяли. Дальше штурмовать не имело смысла: верхние этажи почти полностью обвалились еще во время артобстрела.

Принялись осматривать закоулки захваченного здания. Изредка грохотали короткие автоматные очереди: добивали раненых или тех, кто пытался спрятаться.

К Гусеву подошел командир второго взвода.

– Здорово, Лютый.

– Здоровей видали.

– Закурить есть?

– Не смолю.

– Здоровье бережешь, – усмехнулся собеседник. – Зачем оно тебе здесь? Я тоже все бросить хочу, но не могу: если б не курево, совсем бы свихнулся.

Павел пожал плечами.

– Все мы сейчас психи. Только каждый по-своему.

– Что есть, то есть. У тебя большие потери?

– Еще не считал.

– А у меня полвзвода, как языком слизнуло. Ну, бывай: я к своим.

– Давай.

Глава XIV

Урки

Лютый устало опустился, где стоял, привалился спиной к покореженной стойке торгового оборудования, вытянул ноги. Сменил магазин, передернул затвор, не ставя на предохранитель, положил оружие на ноги.

Заметив следы крови на штык-ноже, подтянул за еще теплый ствол ближе, рукавом вяло обтер лезвие.

На мгновение накатила усталость, захотелось послать все к такой-то матери и забыться сладким сном, но он прогнал прочь эту мысль, встрепенулся и поискал глазами своего заместителя, на армейском жаргоне – замкá, Михаила Лемешко.

Увидев того целым и невредимым, обрадовался.

До штрафбата Лемешко служил в ОМОНе, числился у начальства на хорошем счету. За его спиной была не одна поездка в горячие точки, так что опыта у парня – хоть отбавляй.

Кто знает, как бы сложилась его судьба, если бы не митинг, взрыв гранаты, давка в толпе… десятки убитых, затоптанных и покалеченных, мертвый командир. Лемешко словно сорвался с цепи, прилюдно избил одного из организаторов митинга. Запись выложили в Интернет, запустили по всем новостным каналам.

В итоге – абсурдный по суровости приговор, когда судья и прокурор соревновались, кто выдвинет наибольший срок.

Михаил не сломался. В штрафники попал в надежде скостить срок и… вернуться, чтобы отомстить: проплаченному судье, трусливому прокурору, продажным газетчикам.

В штрафбате за Лемешко закрепилось прозвище Клык. Двадцатисемилетний крепыш оказался по-настоящему кусачим – спуску обидчикам не давал. От того и был среди бойцов в авторитете. Гусев, назначив его своим заместителем, не прогадал. В парне удивительным образом сочетались взрывной характер, тяга к справедливости и в то же время обычная житейская мудрость тертого калача. Ну и физические кондиции, конечно, – омоновец все же.

– Клык, узнай и доложи о потерях, – устало произнес Гусев.

– Сделаю, – кивнул Лемешко. – Ты в порядке?

– Ноги что-то дрожат, не держат совсем.

Клык понимающе кивнул и отправился выполнять приказ. До Павла донесся его голос:

– Сколько в отделении людей осталось? Раненые есть? Убитые? Ясно…

Неподалеку от Лютого на полу устроился сорокадевятилетний Владимир Наумович Ильин – рассудительный, спокойный мужик с обвисшими пшеничными усами. Бледный цвет лица Наумыча, ввалившиеся дряблые щеки и черные круги под потухшими безразличными ко всему глазами свидетельствовали, что он совсем плох, здоровье никудышное, долго вряд ли протянет: если не убьют, то сам загнется.

До войны Наумыч токарил на заводе, после мобилизации угодил в саперы. В штрафники попал за отказ идти в атаку.

Инженерный батальон под ураганным огнем удерживал наведенную переправу, полегли почти все. Нервы у мужика не выдержали, он струсил. Однако у Гусева нареканий к Наумычу не было. Воевал тот не хуже других.

Рядом с Ильиным пристроился молодой парень Игорь Огрешков – Грешок, как его сразу окрестили жулики, едва он появился во взводе Лютого. Грешок был щупленьким, с фигурой подростка-юноши девятнадцати лет от роду. После окончания школы его призвали в армию, а там грянула война.

Он отслужил почти год, когда войсковую часть перебросили на фронт. Этот ад оказался непосилен не только для него. Многие ломались. Сломался и Игорь. Ежечасно видя трупы, кровищу, бесконечное число израненных, искалеченных солдат, находясь в стрессовом состоянии, подвергаясь обстрелам, отражая вражеские атаки, вынужденный сам ходить в атаки, Огрешков не выдержал. Собравшись с духом, выбрав момент, когда его никто не видел, он перевел автомат на одиночный огонь, приставил к ноге и нажал на спусковой крючок. От боли Игорь потерял сознание. Очнулся он, когда ногу бинтовала медсестра, нашедшая его в развалинах, где он спрятался.

В ее глазах Огрешков не увидел сострадания. Напротив, в них открыто читалось презрение. Она, молодая девчонка, лазает под обстрелами, от страха чуть в штаны не писает, но воюет наравне с мужиками, а он…

…В штрафной части, чтобы избежать придирок и хамства жуликов, Игорь прилепился к Наумычу, ища у того защиты и моральной поддержки: слишком уж тяжелой ношей оказалась для него эта война.

Постепенно Грешок освоился, стал не таким затравленным и пугливым, но все же стержня в нем не было. За Ильиным ходил, как привязанный. Тот, собственно, и не возражал: ну ходит и ходит, бог с ним!

Гусев прислушался к их разговору.

– Дядя Вова, я его колю, а он мягкий, я колю, а он мягкий… – жалился Грешок Наумычу.

– Первого штык-ножом приговорил? – без интереса спросил Ильин.

– Ну… это… да, первый… Я стрелял до этого, попадал вроде, а вот так, чтобы почти своими руками… Я колю, а он мягкий…

– Куда ты его? – все также равнодушно спросил Наумыч.

Он закурил папиросу, делая глубокую затяжку.

– В живот вроде…

Ильин понимающе кивнул:

– Это да, там мягко.

Вдруг Грешок согнулся в рвотном спазме, его тошнило.

Брезгливо поморщившись, Наумыч отстранился.

– В сторону трави, – проворчал он. – Брызги летят.

Огрешкова скрутил новый приступ.

С лестничного марша донесся насмешливо-вызывающий голос Циркача, державшего мазу среди остальных уголовников:

– Ария рыголетто из оперы блювантино! Грешок, корефан, это тебя от маминой манной каши так колбасит?

Чуть повернувшись на голос, Гусев увидел поднимающихся по лестничному пролету урок из его взвода, тех самых, что не пошли в атаку вместе со всеми.

Первым шел развязно-небрежный Циркач – сухопарый, среднего роста мужик, с серебром ранней седины на коротко стриженной шишковатой голове. На наглом лице лежит печать нездоровой худобы. Белки глаз характерно покраснели: где-то уже успел «воткнуться». «АКС-74» – на уровне живота. Ремень переброшен через голову. Безвольно расслабленные руки покоятся на автомате. из-под закатанных по локоть рукавов спортивной куртки видна синева наколок, идущих от пальцев – коротких и узловатых.

За ним шли остальные, все примерно одного возраста, коротко стриженные, жилистые, с бледной кожей. Все в новых кроссовках – надыбали где-то.

Держатся вызывающе и в то же время отстраненно, как бы «сами по себе». На лицах шаловливые улыбочки, за которыми явственно просматривается безмерная подлая сущность каждого.

Никто из них принципиально не носил военного обмундирования – это считалось западло. Каждый был одет кто во что горазд. Но все – франтоватые, «прикинутые».

Комбат называл их «партизанами» и не раз устраивал Гусеву выволочку, а вот ротного сугубо штатский прикид урок волновал мало. Половина роты ходила в рванье: и обмундирования не хватало, и не очень-то штрафники стремились его носить, потому как, если и досталась форма, так обязательно на размер, а то и на два больше. Ушивать нечем, некогда, да и негде.

И зрелище на общем построении батальона было еще то. Если не знать, что это штрафники, то вполне можно принять за только что мобилизованных гражданских.

Павел решительно поднялся.

– Сюда идем, не стесняемся, – произнес он с нажимом, жестко глядя на уголовников.

Те неторопливо подошли, встали абы как, полукругом, ничуть не смущаясь недоброго с прищуром взгляда командира. Смотрели, не отводя глаз, не с вызовом, а с каким-то едва прикрытым непокорством.

– Почему не выполнили приказ и не пошли вместе со всеми в атаку? – с угрозой спросил Павел.

– Как не пошли, начальник? – очень правдоподобно удивился Циркач. – Вот мы, туточки.

Его подозрительно покрасневшие, как и у остальных уголовников, глаза с показушной преданностью уставились на Гусева.

Лютый почувствовал, как в нем закипает ненависть к этим издевающимся рожам.

– Ты мне голову не засерай! – сквозь зубы произнес он.

– Мы тыл прикрывали, начальник, – вмешался блатной по кличке Фантик. – Лучше бы спасибо сказал, что тебя опóзеры за жопу не взяли.

Своим нарядом он особо выделялся среди остальных. Пижонистый на свой манер: в новых кроссовках, спортивных черных штанах с лампасами в три красные полосочки. Поверх черной футболки натуральный малинового колера лапсердак [18]18
  Лапсердак – старинный длиннополый сюртук.


[Закрыть], причем пыльный, что придавало Фантику дополнительный колорит – этакий бродяга из какого-нибудь водевиля.

Лапсердак он надыбал в костюмерной театра. В сочетании со спортивными штанами и футболкой раритет из театрального реквизита выглядел совсем уж по-идиотски.

Фантик это прекрасно понимал, но так уж он был устроен: хотелось ему выделиться среди других, и все тут.

– Слышь, Фантик, тебе никто не говорил, что ты в этом дурацком пиджаке похож на спившегося клоуна? – насмешливо спросил Павел.

Тот, ничуть не смущаясь, ответил:

– Начальник, имей понятие: я всю жизнь актером хотел стать, а стал вором.

– Какой ты вор, если в тылу засел вместе с попкарями? [19]19
  Попкарь – часовой на вышке (воровской жаргон).


[Закрыть]– с вызовом хмыкнул Лютый.

Благодушно-ироничное настроение Фантика вмиг улетучилось, обнажив его истинную сущность – жестокого, бескомпромиссного урки.

– Ты с кем меня сравниваешь, фраер? [20]20
  Фраер – основное значение – человек, не имеющий никакого отношения к блатному миру, «чужой» в уголовной среде (воровской жаргон).


[Закрыть]– холодно поинтересовался он.

Откуда-то нарисовались Студент и Клык, встали возле Гусева. Павел мысленно поблагодарил их за поддержку и слегка удивился, что Чечелев перенял его сторону. Очень уж непросто складывались их отношения.

Студент, осклабившись щербатым ртом, недвусмысленно рассматривал голову Фантика, словно прикидывая, как лучше снять его скальп. А Клык, вроде как невзначай, развернул свой автомат в живот уголовнику.

– Отыграй назад, начальник, – миролюбиво попросил Циркач. – Фантик всегда был честным вором. Негоже правильного человека с попкарями равнять.

Однако Павла не обманул его добродушный тон. Слово сказано, все услышали, как взводный усомнился в воровской чести Фантика. Теперь блатной, чтобы сохранить авторитет, должен ответить. И не просто словами. Иначе ему не простят, в первую очередь его же кореша.

Лютый решил идти до конца. Жуликов нужно прижать к ногтю, отсиживаться в тылу, когда другие лезут под пули, он им не даст. А пасовать перед ними – последнее дело. Какой он тогда мужик – это в первую очередь и офицер – это во вторую? Именно в такой последовательности, поскольку служба в регулярной армии в прошлом. Теперь он, как и остальные – осужденный, штрафник. И этим все сказано.

– Я сказал то, что сказал, – произнес Гусев. – На попятную не пойду.

Фантик поступил предсказуемо: отсоединив штык-нож, аккуратно опустил автомат на пол. Повел плечами, сбрасывая лапсердак. из-под коротких рукавов футболки показались жилистые руки, украшенные татуировками.

– Сам напросился, начальник, – покачал головой Циркач.

– Тебя не спросили. – Гусев также сноровисто отсоединил штык-нож, вынул из разгрузки магазины, передал вместе с автоматом Клыку. Тем самым открыл свою грудь, показывая, что теперь она ничем не защищена.

Вмиг образовался широкий круг любопытных, собравшихся из всех взводов, что оказались на втором этаже ЦУМа.

Не тратясь на ненужные уже слова, они сошлись вплотную без всяких ухищрений. Так, как это случалось в рукопашных, когда времени на всякие финты и хитрости нет совсем.

Схватка была скоротечной. Удар Гусева пришелся Фантику в живот, тогда как свой штык-нож вор вогнал Павлу под левую ключицу. Оба одновременно вскрикнули от боли и осели на пол.

Гусев, чувствуя острую боль, прижал к ране правую руку, сразу же щедро окрасившуюся кровью.

Фантик с открытым ртом завалился на бок, выронил свой штык-нож и схватился за рану. Кровь щедрыми струйками потекла сквозь покрытые татуировками пальцы. Ее становилось все больше, густая темно-красная лужица расползалась, впитывая в себя пыль, обтекая более крупные предметы.

Сипло вдохнув, урка закрыл глаза и затих.

Циркач присел перед ним, критически осмотрел рану, прикоснулся к шее, на которой виднелся фрагмент какой-то большой татуировки, спрятавшейся под футболкой.

Пульсирующая на шее Фантика жилка замерла. Он вздрогнул, тело его расслабилось, поджатые к животу ноги вытянулись.

– Отошел, – произнес Циркач, распрямляясь.

Уголовники зашумели, но предпринимать ничего не стали. Драка была честной; Фантику не повезло. Бывает.

Тем временем Клык накладывал плотную повязку на рану Лютого, стянув с него разгрузку и форменную куртку. Голый торс Гусева щедро заливала кровь, пока бывший омоновец не остановил ее, умело намотав набухший красным бинт.

Студент демонстративно смотрел на Циркача, намеренно придав лицу дебильное выражение. И блатного это невероятно раздражало. Куда сильнее, чем гибель кореша.

– Че вылупился? – сквозь зубы процедил Циркач.

– Гы… Башка мне твоя нравится, – ощерился беззубым ртом Леха.

– И че дальше? – распрямился жулик, недобро глядя на парня.

– А че бы ты хотел? – с вызовом спросил Чечелев, поигрывая струной с болтающимися страшными трофеями.

Презрительно плюнув под ноги, Циркач отвернулся.

Согнав с лица дебильное выражение, Студент долго смотрел в спину уходящему уголовнику.

Еще один урка по кличке Смешной поднял лапсердак, накрыл им тело Фантика, забрал автомат умершего, обтер штык-нож о малиновую ткань театрального реквизита и примкнул к осиротевшему «калашу».

Кличку Смешной получил благодаря шрамам в уголках рта. Рот ему когда-то порвали в драке. Раны срослись плохо, характерно скривив губы уголовника.

– Все, граждане штрафники, концерт окончен, – сказал Клык.

Все разошлись, урки заняли закуток на втором этаже, усевшись, пустили по кругу «косяк», абстрагировавшись от всего и всех.