![](/files/books/160/oblozhka-knigi-igla-bessmertiya-si-372315.jpg)
Текст книги "Игла бессмертия (СИ)"
Автор книги: Дмитрий Бовичев
Жанр:
Классическое фэнтези
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)
Глава 14
Накануне Воронцов повелел трактирному мальчишке разбудить себя засветло и не пожалел для этого ещё одного гривенника. И потому, когда рассвет только касался лучами небосвода, Георгий уже был готов. Сборы дались ему тяжело – немилосердно болела грудь, из-за этого он даже толком не мог распрямиться и ходил чуть скособочившись и скрипя зубами. Тихон, получивший вчера ещё все распоряжения и бумаги, спал, но тоже неспокойно – вздрагивая и поминая сквозь сон котов и собак.
По раннему времени людей на площади не было, лишь только ещё более обмелевшая, но не высохшая до конца лужа одиноко белела отражением рассветного неба посреди серого мира.
С трудом взгромоздясь на кобылу, Георгий выехал с постоялого двора. Он пустил лошадь шагом, но даже так всё время морщился от боли в груди.
Как славно, что он наконец-то уезжает, вот и хаты потянулись – справа и слева по улице пошли дома попроще, город расстраивался деревней.
Здесь, как и в любой деревне, вставали рано, девки и хозяйки уже выходили в курятник ли, в дровяник ли, а то сорвать что-нибудь с огорода. Заспанные, ещё смурные, они не здоровались ни с проезжающим, ни с соседками, а, имей возможность, и вовсе спрятались бы от чужих глаз. И мужики мелькали спозаранку, один выводил корову на выпас, другой, по одному ему ведомой причине сурово хмурясь, запрягал куда-то лошадь.
Вот и Прасковьин двор – место вчерашней баталии. Воронцов уже сожалел о своей поспешности – послал бы Тихона, пусть бы он дождался хозяйку и сам представил барина, вот как надо было поступить. А теперь что же? Цель его поисков, колдовство, налицо, а колдуньи нет. Что делать с её имуществом, что на это скажет его высокопревосходительство господин Шешков? Он ошибок не прощает.
Уже три года как по его распоряжению Георгий ищет по всей России проявления диковинных и тёмных сил. Тайное предписание гласило: буде найдётся таковой, кто диковинной силой обладает, того к служению царскому призвать следует. А не возжелает, то принудить. А ежели искусник диковинных сил ко злу их использует и на службу идти отказывается, такого следует казнить, а после сжечь и пепел его развеять.
Ко злу ли использовала свои силы Прасковья? Путаные речи Тихона о превращении в кота не давали ответа. Согласилась бы она покаяться и пойти на царскую службу? Бог весть…
Но не только дела службы вели Воронцова, сильна в нём была и тяга к знаниям о диковинных силах, стремление эти силы подчинить себе. А кто может научить, объяснить? Колдуны, чародеи, ведьмы… и тут Прасковья бы пригодилась уж точно.
Сонные ещё улицы провожали Георгия тишиной, вот и окраина. А за ней уж поля, отрезанные у леса под выпас, а впереди у горизонта чернеет стеной бор.
Рассвет раскрасил разнотравье и придорожные кусты во все оттенки зелёного. Запели птицы, засуетилась мошкара, и Воронцов принялся бездумно разглядывать сих малых и тем незаметно для себя отдался созерцанию. Тревоги отступили, боль в груди ушла куда-то на задворки сознания, и Георгий впервые за последнее время почувствовал себя хорошо. Он вдыхал свежий, влажный ещё воздух, прикасался к миру вокруг, впускал его в себя, сам становился его частью и тем был счастлив. Ему даже захотелось спешиться и упасть в траву, и он бы сделал это, но воспоминание о том, как он карабкался в седло у постоялого двора, охладило пыл.
Незаметно побежали вёрсты. Поля закончились и сменились сначала редколесьем, откуда жители Боброцска повынесли весь хворост, а после глухим бором. Вековые ели раскинули лапы над дорогой, и мир снова погрузился в сумрак.
В положенное время и бор начал редеть, сменяясь перелесками, и, вот впереди, в просветах между деревьями, уже снова показались поля.
«Поля… стало быть, до деревни уже не так далеко, версты две-три… Быстро время пролетело, теперь можно и поскорее пойти», – подумалось Георгию, и он, чуть натянув поводья, толкнул лошадь пятками и пустил рысью.
Боль в груди вернулась, но теперь были силы терпеть её. Через краткое время всадник вылетел из-под лесной тени в полевое раздолье.
Простор и скорый бег, что может быть приятнее?! Так бы и гнать, и ещё б прибавить! Никого вокруг, только необъятный небосклон над головой и бесконечная дорога впереди. Это ли не свобода? Мгновения свободы, подаренные подругой ветра – лошадью. Когда в мыслях восторг, когда слезятся глаза, а руки крепко сжимают уздечку.
– Херметле! – послышался окрик сзади.
Георгий обернулся и увидел, что в полуверсте за ним скачут двое, нет, трое всадников. Но вот из-за деревьев показались ещё, теперь их пятеро. Как неожиданно и странно!
– Херметле, подождите!
«Это, должно быть, татары мурзы, наверняка с извинениями. Неужели сей докучливый городишко так и не отпустит меня? Опять я не доберусь до деревни, опять задержка? Не хочу! Не хочу никого слушать!»
Воронцов толкнул пятками, махнул уздой, и послушная кобыла перешла в галоп.
– Стой! Стой!
О, какая настойчивость!
– Не хочу ничего слушать! – крикнул Георгий. – Оставьте меня!
– Стой, собака!!!
Что?!!
Георгий снова обернулся. Они с ума сошли? Или это не извинения, а счёты? Спятивший от ревности мурза послал слуг на расправу? И точно, сначала один, потом и остальные выхватили сабли.
– Merde! Этого я никак не ожидал. Ну уж теперь тем более не остановлюсь! – сказал Георгий сам себе.
Внезапная погоня не испугала Воронцова, а скорее добавила азарта к его настроению. Он приник к конской шее и, несмотря на боль в ноге, стоял в стременах крепко. Поди догони!
Но татарские лошадки оказались проворнее, расстояние быстро сокращалось. До ближайшего преследователя оставалась уже пара сажен, и тот, видя беззащитную спину, уж занёс клинок!
«Ну нет же! У меня тоже найдётся для вас „la surprise“».
Воронцов вытащил из притороченной к седлу кобуры пистолет и, обернувшись, выстрелил.
«Бах!» Всадник всплеснул руками и повалился вбок, его лошадь, испугавшись, отвернула влево.
«Бах!» Кобыла Георгия вздрогнула, жалобно заржала и, не слушаясь повода, скакнула с дороги в поле! У кого-то из преследователей тоже оказался пистолет! Лошадь выла на одной ноте, будто собака, но продолжала ещё галоп.
Колосья пшеницы застучали по сапогам, разбегаясь в стороны.
«Словно вода из-под форштевня корабля», – мелькнула мысль.
Неуместная метафора! Не ко времени! Георгий нащупывал пороховую сумку, нужно перезарядить, но как успеть?
А подруга ветра стала вздрагивать и делала уже это после каждого скачка!
Падёт ведь! Как бы выпрыгнуть?!
Словно услышав мысли седока, кобыла споткнулась, и её понесло вперёд и вправо.
Теперь скорее!
Мгновение застыло и раскололось на части, как зеркало об пол!
Вот, в треугольном ломаном куске Георгий упирается рукой в луку седла, вот, в другом обломке он привстает на левую ногу, а в третьем тянет правую из стремени. Но резкая боль в левой, ушибленной ноге не позволяет полностью принять вес!
Все части мгновения снова встают на свои места, и время летит ещё быстрее, чем раньше, а вместе с ним летит и всадник.
Пшеница надвинулась стеной.
Видно, от удара Георгий на краткое время лишился чувств. Открыв глаза, он обнаружил, что лежит навзничь, правая нога крепко зажата телом лошади. В голове гул, как если бы рядом только что грянула батарея осадных пушек.
Поморгал, потянул ногу – не поддаётся. Всё, конец. Рапира – бесполезна, пистолет так скоро не зарядить. Остаётся только одно.
– П-прости, Господи, не на хулу тебе, но в вспомоще… нет, себе во спасение! – Воронцов закрыл глаза и потянулся мыслью к своему дару.
Зажечь стебли заклинанием, сухие, они вспыхнут мгновенно! Всё выжечь!
Чародей забормотал слова, а золотые искорки заплясали в его глазах. Он потянулся к стеблям, ухватил… и пальцы ожгло крапивой!
Магия, колдовство, чародейство! Оно окружало его, было разлито вокруг, а он не замечал! Георгий потрясённо огляделся и снова было потянулся к колосьям, когда сверху, казалось, прямо с неба, выскочил всадник. Он лишь на мизинец разминулся с Воронцовым и пролетел дальше. Погоня настигла свою жертву – ещё несколько всадников загарцевали вокруг.
– Сез алдыгызмы?! Хәзер сез китмисез! – раздались победные возгласы.
– Э, купме генэ куян чапса да, атты куып житэ…
– Масуманы утерде! – крикнул один из них и спешился.
Он подошёл к Воронцову и с силой ударил его ногой в лицо. Голова резко дёрнулась, затрещали позвонки. В глазах у Георгия помутилось, и гул усилился. Словно сквозь закрытую дверь он услышал:
– Масума убил, шакал, за то я возьму у тебя правую руку.
Татарин переступил через Воронцова, носком сапога откинул его руку в сторону и изготовился бить.
– Явились не званы, не прошены, – послышался сухой голос откуда-то сзади, – по полям скачете, посевы травите. Пошто ворожите, не спросясь?!
– Ты кто? Откуда взялась? В траве сидела?
– Прочь, добром с моих полей уходите.
Георгий уже плохо соображал, что происходит, разговор доносился до него издалека, а смысл и вовсе терялся.
– Ты кто, баба? Из какой деревни?
– Не уйдёте добром – спознаетесь с серпом.
– Иди отсюда, убогая, не твоё дело.
Краткое затишье, а затем удивлённый вскрик! Звон стали, снова крики, сначала яростные, потом испуганные, потом тишина.
Угасающим взором Георгий зацепил фигуру женщины, склонившейся над ним, но рассмотреть лицо он уже не успел – всё укрыла темнота.
Что-то тяжёлое, мутное, туманное застило взор и тисками сдавливало голову, а шум, будто от скрежета санных полозьев по брусчатке, забивал слух. Воронцов разлепил веки, и морок перед глазами исчез, уступив место бревенчатой стене. Голова болеть не перестала, и противный звук всё так же терзал уши. А ещё язык, язык был сух и чем-то придавлен так, что не пошевелить. Руки и ноги тоже не слушались, похоже, были связаны.
Воронцов лежал и бездумно таращился в стену. Хорошо хоть дышать можно.
«Где я? Что со мной? Неужели это Корчысов так мстит за поединок? Безумие».
– Опамятовался, соколик? – донёсся сзади дребезжащий старческий голос.
Георгий попробовал повернуть голову на звук, но увидел лишь закопчённый потолок – заведённые за спину руки не давали перевернуться.
– Ты не спеши, ещё успеешь поглазеть-то. Придётся тебе у меня погостить седьмиц пять-шесть. Я хотя и не мучила б тебя понапрасну, да подпола нету – хранить мясо негде.
«Что? Бред какой-то».
Георгий зажмурился и снова открыл глаза – ничего не изменилось.
– Вот вернётся Берендейка, так мы с тобой побалакаем, – снова донеслось сзади, – а пока можешь и поспать. Во сне-то хорошо, вольным ветром гулять где вздумается и ни пут на тебе, ни тяжких мыслей… ты поспи.
Ни о каком сне, конечно, не могло быть и речи. Георгий замычал и стал как мог раскачиваться из стороны в сторону, одновременно напрягая руки и тем пытаясь растянуть верёвки.
– Не ершись, не трепыхайся! – прикрикнули сзади и так ударили чем-то деревянным и мокрым по голове, что в ушах зазвенело.
А ведь голова и так-то болела. Били сверху, не в висок, но очень чувствительно.
– Сказала же, Берендейку дождаться надо.
Георгий почёл за лучшее прекратить пока попытки, всё одно путы на руках ничуть не ослабли.
Скрежет прекратился, взамен разнёсся дух каких-то трав и перца. В носу защипало, и, как назло, защекотала тряпка в глотке. Георгий чихнул, потом ещё и ещё.
– А-а-а, травки мои учуял? Добрые травки, без них – какой навар?
Спазмы сотрясали пленника, отдаваясь в ушибленной голове. Ещё немного и он бы свалился с лавки.
– Сейчас помогу, – проговорила хозяйка и пребольно ударила связанного по коленке деревянным половником.
Воронцов взвыл в кляп, но действительно перестал чихать.
– Полегчало? Ну, лежи покойно.
А ничего другого и не оставалось, только лежать да гадать, что это всё значит. Но дельных мыслей в голову не приходило, отчего сделалось тягостно и беспокойно.
Георгий обратился внутрь себя, к своей силе, и с радостью обнаружил, что вызвать её может вполне. Вот только кляп не даст ничего сотворить.
Старуха всё что-то возилась за спиной, изредка сама себе бросая пару слов. Так прошло не меньше часа, пока Воронцов не услышал сначала лёгкий топот где-то снаружи, а потом и скрип открываемой двери.
– Где тебя только носило?! Принёс хоть? – приветствовала кого-то хозяйка.
В ответ как будто присвистнули.
– Ну-у! Теперь пообедаем! Соколик, и ты просыпайся, говорить будем.
Кто-то протопал быстрым и коротким шагом в изголовье, повозился там, а после прямо перед носом Воронцова встала нога в лапте, онучах и штанине грязно-серого цвета. Вместе с ногой пришли резкие запахи грязи и застарелого пота.
– Сейчас я тебя, соколик, переверну, надо мне на твои очи поглядеть. Порошка говорила, будто ты ворожбу знаешь.
Воронцова взяли за связанные руки и повернули сначала на живот, потом и на бок так, что он оказался спиной к стене.
Теперь он увидел и комнату, и свою тюремщицу.
Бабка такая старая, что, кажется, взялась уж местами мхом, с большим кривым носом, водянистыми, бесцветными глубоко посаженными глазами и морщинами по всему лицу глядела прямо на Воронцова с улыбкой. И как она его так легко повернула? А улыбочку её лучше бы не видеть вовсе, зубы у старухи все были волчьи. Клыки и резцы торчали в разные стороны, выпирая вперёд и кое-где разрезая губы.
Георгий бывал на волчьей травле всего-то, может, раза два, но арсенал серых запомнил.
– Что, добрые зубки? Кха-ха-ха! – развеселилась бабка. – Вот у серого одолжилась, когда свои сточила.
Стоявший на лавке над головой Георгия бабкин помощник взял его одной рукой за волосы, а второй вытащил кляп. Пленник закашлялся. Бабка наклонилась, и её голова оказалась почти на уровне головы Воронцова.
– Поведай мне, соколик, куда путь держал, откуда ворожбу знаешь. И гляди, я кривду почую.
– Кха… пить дайте.
– Дам, дам, соколик. Берендей! – Бабка указала своим кривым и когтистым пальцем на пленника, и тот снова вставил кляп.
Воронцов скосил глаза вверх и разглядел помощника. Тот оказался совсем маленького роста, но широкий, как говорят – поперёк себя шире, одет просто, лохмат, нечесан и грязен. Смотрел он на пленника сурово, но как-то без души, по обязанности.
Бабка поднесла в крынке воды и напоила.
– Теперь сказывай.
– С-сударыня, я государев человек, на службе. Лучше развяжите меня.
– Государев, государев, раз на тебе кафтан красный, это уж и без слов понятно. А за какой надобностью ты там очутился, в полях?
– По приказу его высокоблагородия тайного советника господина Шешкова Степана Ивановича, – начал Воронцов пылить высокими должностями, – начальника Тайной Экспедиции Сената, князя и ближайшего друга государыни…
– Ну, что делать-то тебя послали? – Титулование и упоминание императрицы бабка, казалось, пропустила мимо ушей.
– Послан выискивать банду разбойников, что грабит купцов в губернии, – решил пленник выдать ту же сказку, какую рассказал князю.
– Э-э-э, мели, Емеля… – не поверила старуха, и Берендей неожиданно и сильно ударил Воронцова по уху и ещё раз, и ещё.
Кровь в голове стала пульсировать, с каждым новым толчком отдаваться новой болью.
– Я государев человек, за меня ответ держать придётся! – от боли, а паче от обиды за то, что не пойми кто взял над ним власть, закричал Воронцов.
Бабка глянула на него со смехом в глазах.
– Кто ж узнает? Мало ли на дороге людей пропадает?
– Дознаются. Других-прочих не ищут, а за меня леса вокруг Боброцска мелким гребнем прочешут!
Берендей снова ударил пленника, и снова. Боль теперь переменилась и сделалась постоянной, ноющей и давящей.
– Сволочи! Наплачетесь ещё в застенках! – Давно уже так по-мальчишески не грозился капитан лейб-гвардии. И сам понимал, что тонко блеет, но удержаться не было сил.
– Экий ты страшный и грозный. А сам-то ты сюда дорогу знаешь? Показать сможешь? И никто не сможет. И ни к чему нам препираться, я тебе сейчас скажу, а ты послушай. – Слова слышались Воронцову хуже – от ударов поселился внутри неумолчный звон.
Бабка придвинулась и заглянула пленнику в глаза.
– Соколик, ты пока молвишь – целый, а как умолкнешь – без ноги останешься.
– Как же… зачем? – Сомнений в её словах у Воронцова не возникло.
– А что ж ты не понял? Отрублю я тебе топором ногу пониже колена, да в суп. Берендейка, вон, и хрену добыл в деревне. – Бабка указала на горшочек, стоявший на столе.
От горшочка взгляд Воронцова переместился на большой чугунок на шестке* печи. Сумасшедшая старуха, с ней не договоришься. Бежать, бежать, лишь бы отвернулась…
Бабка проводила его взгляд и снова улыбнулась, ощерив свой арсенал зубов.
– Что же вам от меня надо? Зачем? Я-а-а готов добром отдать вам всё, что имею при себе. Поверьте, этого хватит, чтобы ещё десять лет есть только мясо.
– Что надо – я уж тебе сказала, и толковать тут больше не о чем. Да и разве ж нужно мне мясо зверей? Разве ж не узнал ты меня?
– Н-не имею чести…
– Экий ты несговорчивый, всё не веришь, а поверить надо бы.
Она отвернулась и пошла зачем-то к стене.
Сейчас… Воронцов склонил голову от сердитого наблюдателя и обратился к своему дару. Тот откликнулся мгновенно и, несмотря на головную боль, зазвучал внутри чисто. Георгий зашептал слова огненного кольца, того, что не смог прочитать в полях, и, хотя нет здесь сухих колосьев, всё равно должно было полыхнуть изрядно. Руки его наполнились жаром, он приготовился…
Удар по уху! Резкий свист! Ещё удар, и кляп уж тычут в рот. Не успел, не успел! Снова ударили по голове, и Георгий потерял сознание.
Очнулся рывком, от какой-то едкой дряни, которую ему поднесли к носу и увидел улыбающуюся бабку.
Молча просунула она между его связанных ног верёвку и туго перетянула бедро. Обернулась к столу, взяла топор.
– Стало быть, ворожбу знаешь… а что ж не веришь?
– Я верю, верю! – взвыл Воронцов. – Я ищу ведьм! Колдунов и прочих в диковинных делах искусников!
– Зачем? – Топорик вертелся, тревожился в траченой старческими пятнами руке старухи, словно спешил в дело.
– Чтобы предложить им государеву службу.
– Ведьмам служить царю? – Бабка так удивилась, что поначалу застыла. – Кха-хха-кхе, ах-ха-ха, аг-кхар-кха-ха! – Карга затряслась тяжёлым, скрипучим, вымученным смехом, будто бы не смеялась уже лет сто.
Тяжело оперлась она на стол и продолжила вздрагивать, клокотать и кашлять так, что Воронцов уже было понадеялся, что сей же час преставится.
Однако ж не случилось и, отсмеявшись своё, она угомонилась, отложила топорик и отошла попить воды. Лицо её оживилось, на щеках красными болезненными пятнами появился румянец, а глаза приобрели блеск и живость.
– Повеселил ты меня, соколик, угодил старухе. За то я тебя мучить не стану… – Бабка покрутила головой в поиске чего-то. – А вот что, сварю тебе маковый отвар – не так остро почуешь, когда ударю, и обрубок потом меньше болеть будет.
– А зачем же именно я вам нужен? Чем я других лучше?
– Ась? Ты-то лучше, уж конечно. Погоди, ты дальше сказывай, откуда ворожбу знаешь и остальное прочее. – Бабка неопределённо помахала рукой.
– От деда. Верней, от книги его. Все в нашем роду обладали даром. Отец только от него отказался, простой жизнью живёт.
– А дед откуда взял?
– Не знаю, я его только в отрочестве видел. Сам он по крови – венецианец, и отец – тоже, а я уже наполовину русский.
– То-то я чую дух странный, не то русский, не то какой. Это кто ж такой – венецианец? Из какой земли? – спросила бабка, помешивая уже что-то в глиняном горшочке.
– Из Латинской.
– О-о-о! Слыхала, слыхала… Был один у меня знакомец, при царе Борисе ещё, как бишь его… Джакомо, Джанимо… эх, не упомню уж. Но ликом пригож – чернобров, зеленоглаз, нос с горбом… помню, да… нежен был да мягок. – Бабка облизнулась. – Ладно, а что ж ты в Боброцске делал?
– В соседней деревне сгорела церковь вместе с попом, я приехал посмотреть, не дело ли это рук колдуна.
– Это в Берёзовке-то? Ага, знаю. А если дело рук колдуна, то что?
– Взял бы его, судил и казнил.
– Казнил? Отчего? А служба как же? – усмехнулась бабка.
– Оттого, что все согласные должны через Сергиев монастырь пройти, покаяться, послушание отбыть. А те, что церкви жгут, уж не покаются, в веру Христову не обернутся.
Старуха перестала помешивать и села у стола в задумчивости.
– Стало быть, столкнёшься ты с колдуном, если найдёшь его в Берёзовке? – Она пытливо заглянула узнику в глаза.
– Да.
– Вот как… – Бабка взяла со стола плошку с хреном, повертела её в руках, понюхала – скривилась. – Что за хрен нынче стали делать, никакого духа в нём нет…
Карга посидела ещё какое-то время и, решившись, продолжила:
– Ладно, соколик, видно, твоё счастье, отпущу я тебя.
Воронцов вздохнул с облегчением.
– Потому отпускаю, что враг у нас общий – тот, кто спалил попа в Берёзовке.
– Так стало быть, есть колдун?
– Есть-есть, и он мне поперёк горла.
* Шесток печи – полка перед аркой горнила.