Текст книги "На пути к Цусиме"

Автор книги: Дмитрий Павлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Ожидая отхода поезда, по перрону прогуливался высокий старик с черными адмиральскими двуглавыми орлами на погонах. Это был генерал–адъютант Н. И. Казнаков – глава российской делегации. Позади почтительно следовали его адъютанты, лейтенант гвардейского экипажа Волков и Казнаков–младший, тоже морской офицер, и секретарь – 43–летний В. А. Штенгер из Ученого отдела Главного морского штаба. В руках подполковник сжимал пухлый портфель, в котором лежала та самая сверхсекретная папка с документами «относительно намерений японцев» – в пути Штенгер не собирался расставаться с ней даже ночью. Поодаль, не решаясь приблизиться к величественному адмиралу, курили остальные свидетели – лейтенанты Эллис и Шрамченко и мичман Отт. Два других российских делегата – делопроизводитель II департамента МИДа, 35–летний экстраординарный профессор Петербургского университета коллежский советник барон М. А. Таубе и второй драгоман российского посольства в Константинополе надворный советник А. Н. Мандельштам, оба – доктора международного права, сидели уже в купе (на улице было слишком вет–рено) и обсуждали последние мидовские слухи. Барон слушал невнимательно и был рассеян: накануне отъезда его коллега и учитель профессор Ф. Ф. Мартенс сообщил по секрету, что его «старые испытанные» английские друзья утверждают «под честным словом, что никаких японцев в районе Доггер–банки при переходе эскадры адмирала Рожественского не было, что с ней случилось крупное недоразумение», и потому российскую делегацию ждет в Париже «огромный конфуз на весь мир». Ничего другого не остается, заключил для себя барон, как «faire bonne mine a mauvais jeu» (делать хорошую мину при плохой игре)[200] 200
  Таубе М. А. Указ. соч. С. 54–55.


[Закрыть]. Впрочем, ставить в известность «милейшего Андрея Николаевича» (Мандельштама) о своих тревогах и дурных предчувствиях почтенный Михаил Александрович счел излишним.

Утром 6(19) декабря Nord Express сделал 10–минутную остановку во французском Льеже, где русских делегатов уже ждали репортеры, которые примчались из Парижа. Но Казнаков от интервью отказался наотрез (европейские газеты потом отмечали «умелую скрытность» адмирала), а Штенгер, сжимая заветный портфель, даже прятался от назойливых журналистов в туалете. Один Кладо охотно делился с подсевшим к нему в купе корреспондентом «L’Echo de Paris» своими впечатлениями о войне, попутно разбирая чемодан, набитый приветственными телеграммами, адресами и письмами почитателей. Беседовали, конечно, по–французски. Подоспевшему корреспонденту «Times» Кладо самонадеянно заявил, что «гулльский инцидент», по его мнению, не должен помешать грядущему англо–русскому сближению[201] 201
  The Times. 1904. December 21. № 37583. P. 3.


[Закрыть].

В Париж экспресс прибыл ровно в четыре часа дня. С Gare du Nord делегаты в сопровождении советника российского посольства А. В. Неклюдова, военно–морского атташе Г. А. Епанчина и приехавшего накануне Рачковского отправились на Rue de la Paix в гостиницу «Мирабо», а вечером вся компания ужинала у Епанчина дома. Праздновали приезд и поздравляли Казнакова, который оказался именинником вдвойне: во–первых, поскольку звался Николаем (на дворе был Николин день), а во–вторых, потому, что в этот именно день в свое время получил бриллиантовые знаки к ордену Св. Александра Невского. Отметили и недавнее производство Гавриила Епанчина в капитаны 2–го ранга. После третьего бокала адмирал заснул, но этого никто не заметил: всех очаровала юная, почти девочка, жена военно–морского атташе.

Наутро адмирал Казнаков с адъютантами отправился в Елисейский дворец представляться президенту Лубэ, а затем на набережную d’Orsay в Министерство иностранных дел, в бело–золотом (в стиле Людовика XV) зале которого в тот же день под его, как старшего по чину, председательством должно было состояться первое распорядительное заседание международной следственной комиссии. Штенгер и барон Таубе засели в гостиничном номере составлять описание инцидента – L’Expose des faits. Писали с русского черновика сразу по–французски, которым барон владел в совершенстве. Свидетели–офицеры, коротая время и согреваясь вином (третьеразрядная гостиница плохо отапливалась), разбрелись по комнатам и глазели на парижскую жизнь. Окна их номеров выходили на четырехэтажный ярко освещенный дом – салон модного портного, дамского «идола» Ворта, в подъезд которого из подкатывавших один за другим богатых экипажей и роскошных автомобилей впархивали изящные парижанки. Устоять перед парижскими соблазнами оказалось под силу не всем.

Казнаков получил назначение в Париж не случайно. Он имел репутацию не только многоопытного моряка и специалиста в вопросах морского права, но и знатока англо–саксонского флотского мира – в 1903 г. именно ему было доверено командование русской эскадрой, направленной с дружеским визитом в США; к тому же он свободно говорил по–английски. Беда была в том, что 70–летний адмирал был стар и дряхл. Он плохо слышал, много путал и говорил невпопад, быстро утомлялся и внезапно засыпал. Если верить воспоминаниям Таубе, Казнаков, например, усиленно расспрашивал коллег– адмиралов, «кто, собственно, был этот загадочный Мирабо, по имени которого был назван старый отель на рю де ла Пэ, в котором все мы остановились»; адмирал Фурнье превратился у него в «Мурнье» и т. д.[202] 202
  Таубе М. А. Указ. соч. С. 60.


[Закрыть] В общем, скоро стало ясно, что ему требуется замена. Чтобы не обижать заслуженного человека, под благовидным предлогом (для «доклада») по совету Нелидова император отозвал его в Петербург, и 18(31) декабря старик–адмирал уехал в полной уверенности, что своим внезапным отзывом обязан «проделкам императора Вильгельма», с которым морская судьба столкнула его в каком‑то иностранном порту чуть не 30 лет назад. После отъезда Казнакова председательство в комиссии перешло к французу Фурнье.

24 декабря (6 января) на смену престарелому Казнакову в Париж тем же Северным экспрессом прибыл 59–летний вице–адмирал Ф. В. Дубасов. На работах международной комиссии эти перемещения никак не отразились – после двух заседаний 7(20) и 9(22) декабря «комиссары» решили сделать перерыв и разъехались до конца рождественских праздников по домам. Дубасов поспел как раз к первому после этих «каникул» заседанию комиссии 27 декабря (9 января), когда был окончательно утвержден ее Reglement de procedure. Какие указания русский адмирал получил перед отъездом из Петербурга, неизвестно, но с его появлением дело сразу пошло полным ходом – было очевидно, что Россия стремится завершить расследование как можно скорее и ради этого готова пойти на дальнейшие уступки, всячески при этом избегая «вносить новое раздражение в общественное мнение России и Англии»[203] 203
  АВПРИ. Ф. 187. Оп. 524. Д. 2575. Л. 1 об. – Записка Неклюдова Нелидову. Париж, 22 декабря 1904 г./4 января 1905 г.


[Закрыть], как выразился Неклюдов. В новой комбинации роль негласного дирижера российской делегации была возложена на посла в Париже А. И. Нелидова. О ходе работы следственной комиссии этот сановник, ни разу не почтивший ее заседания личным присутствием, узнавал из конфиденциальных донесений советника своего посольства Неклюдова, который выступал на ней в качестве официального представителя российского МИДа. Всего таких донесений сохранилось семь, и все они – весьма ценный и не известный до сих пор источник для изучения тайных пружин деятельности российской делегации на интересующем нас международном форуме.

Нелидов же утвердил и общую инструкцию делегатам. В ней говорилось: «Не желая вводить в работы Комиссии нового повода к распре и к возбуждению общественного мнения Англии, мы не должны непременно доказывать, что миноносцы, произведшие нападение на нашу эскадру, были куплены или снаряжены в Англии, или что английские моряки вербовались на эти суда; мы можем ограничиться лишь настойчивым утверждением того факта, что нападение действительно было, а для подобного утверждения вполне достаточными являются подробные, ясные и твердые показания наших трех морских офицеров; в дополнение же к этим показаниям весьма ценно свидетельство лоцмана Христиансена, видевшего накануне происшествия вблизи от Доггер–банка два неизвестной национальности миноносца, совершенно соответствующих по внешнему виду тем, которые произвели нападение на нашу эскадру; само собой разумеется, что, выказывая столь умеренный образ действий, мы вправе ожидать и с английской стороны умеренного и беспристрастного отношения к делу; в противном же случае, то есть если бы англичане стали стремиться во что бы то ни стало доказать, что никаких неприятельских судов вблизи места происшествия быть не могло и что наша эскадра ошиблась самым грубым образом, приняв именно рыбачьи пароходы за японские миноносцы, – то мы можем выдвинуть новый ряд свидетелей, показания коих указывают, хотя и несколько голословно, но весьма правдоподобно, на тайное снаряжение в Англии судов с неприязненною против русской эскадры целью и на вербовку английских матросов для этого предприятия»[204] 204
  АВПРИ. Ф. 187. Оп. 524. Д. 2575. Л. 17 об. – 18 об.


[Закрыть].

Практика рассмотрения скандального происшествия внесла в этот план некоторые изменения, но главное – подчеркнуто примирительный тон русской делегации и ее стремление строго ограничить расследование рамками самого инцидента – остались магистральной линией ее поведения в течение всего времени работы парижской комиссии. В известной мере это миролюбие, очевидно, отвечало намерениям и потерпевшей стороны – профессор Мартенс, ссылаясь все на тех же своих «хорошо осведомленных в политических вопросах» английских доверителей, утверждал, что «Foreign Office совершенно не намерен серьезно ссориться с нами из‑за этого глупого дела»[205] 205
  Таубе М. А. Указ. соч. С. 54.


[Закрыть]. Русские делегаты неоднократно и в присутствии своих британских коллег подчеркивали, что «мы вовсе не считаем желательным обострять вопрос, особенно публично, новыми и относящимися лишь косвенно к делу препирательствами касательно каких бы то ни было происков, неблаговидных вербовок и т. д.»[206] 206
  АВПРИ. Ф. 187. Оп. 524. Д. 2575. Л. 29 об. – Заявление Таубе на одном из закрытых заседаний международной следственной комиссии в Париже в январе 1905 г.


[Закрыть]. Все эти заверения имели одну цель – убедить представителей потерпевшей стороны, что, как бы ни складывалось расследование, российская делегация сделает все от нее зависящее, чтобы не нанести ни малейшего ущерба престижу Великобритании и не поставить под удар английских подданных.

Действия британской делегации в Париже направлял будущий советник посольства Великобритании в Петербурге, а тогда – 1–й секретарь британской миссии в Париже 38–летний сэр Хью О’Берн (H. O’Beirne). Свои подробные донесения он слал в Лондон почти ежедневно – сначала на имя «государственного подсекретаря» (Under Secretary of State) по иностранным делам Томаса Сандерсона (T. H. Sanderson), а затем и самому министру Лансдоуну; от них же получал и указания по всем вопросам. Сохранившаяся в бумагах британского Foreign Office и в совокупности с упомянутыми конфиденциальными докладами Неклюдова и сообщениями повременной печати эта переписка дает возможность подробно и достоверно изучить ход работ парижской следственной комиссии и ее результаты.

Пока адмиралы– «комиссары» отмечали дома Рождество, гулльские рыбаки определялись с финансовыми претензиями к русскому правительству. К концу декабря потерпевшими объявили себя 399 человек (при, напомню, восьми непосредственно пострадавших), общая сумма иска которых составила без малого 104 тыс. фунтов стерлингов, или 960 тыс. рублей. Сами собой установились и «тарифы»: за легкую рану, полученную на Доггер–банке, – по 5 тыс. рублей, за испытанные здесь «нервное потрясение и испуг» – по 450 рублей, за то же членам семей на берегу – 28 тыс. рублей в общей сложности, за «спасение получивших повреждения баркасов» – по 4500 рублей за каждый и т. д.[207] 207
  Крымский вестник. 1904. 12(25) декабря. № 318; Русский вестник. 1905. Апрель (№ 4). С. 695696.


[Закрыть] Те рыбаки, которые в ночь на 9(22) октября находились в море, но далеко от места происшествия, в обоснование своих финансовых претензий к России вдруг стали утверждать, будто были обстреляны неким русским судном ранним утром следующего дня[208] 208
  Впрочем, еще в конце октября 1904 г. «Times» поместила заметку, в которой говорилось, будто команда траулера «Kennett» была обстреляна русским военным судном в семь утра следующего дня, а рыбаки с «Moulmein» и «Mino» видели такие же пароходы в 4 и 6 утра этого же числа соответственно. – The Times. 1904. October 29.


[Закрыть].

Сумма иска была настолько несообразной, что показалась чрезмерной даже комиссии, специально назначенной британским кабинетом, которая уменьшила ее до 60 тыс. 23 фунтов. Русский император и после этого нашел выставленный англичанами счет «чудовищным»[209] 209
  АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 64. Л. 171. – Резолюция Николая II на секретной телеграмме графа Бенкендорфа из Лондона в МИД от 13(26) февраля 1905 г.


[Закрыть], но Петербург его оспаривать не стал, и 23 февраля (8 марта) 1905 г. граф Бенкендорф от имени своего правительства переправил лорду Лансдоуну чек на 65 тыс. фунтов стерлингов. Таким образом, вопрос о возмещении убытков гулльским рыбакам, принципиально оговоренный задолго до созыва международной комиссии, был окончательно разрешен в результате непосредственных переговоров Лондона и Петербурга без какого‑либо практического участия парижских «комиссаров», хотя и с учетом их окончательного вердикта. В собственноручной расписке, выданной Бенкендорфу, Лансдоун подтвердил получение «компенсации пострадавшим в ходе инцидента 21–22 прошедшего октября» и от лица своего кабинета гарантировал русскому правительству, что «каких‑либо последующих претензий в связи с упомянутым инцидентом» не будет[210] 210
  АВПРИ. Ф. 184. Оп. 520. Д. 1158. Л. 171. – Письмо Лансдоуна Бенкендорфу. Лондон, 23 февраля (8 марта) 1905 г. Автограф.


[Закрыть]. Деньги были выплачены из сумм российского Морского министерства, а разницу в без малого пять тысяч фунтов по сравнению с предъявленным британцами иском русский император внес от себя лично.

В 15.30 6(19) января 1905 г. международная комиссия впервые собралась в полном составе в большом зале французского МИДа на свое первое же публичное заседание. «В зале присутствовала многочисленная публика, в том числе много элегантно одетых дам и дипломатов, а также секретарь японского посольства и журналисты», – описывал увиденное нововременский корреспондент[211] 211
  Новое время. 1905. 7(20) января. № 10366.


[Закрыть]. Английский, а затем и российский представители зачитали свои «заключения», предварительно напечатанные и розданные «комиссарам». Сэр Хью О’Берн никаких нарушений международных правил и даже просто странностей в действиях своих рыболовов не заметил и присутствие на Доггер–банке миноносцев категорически отрицал. Действительный статский советник Анатолий Неклюдов исходил из обратного и утверждал, что вице–адмирал Рожественский «не только имел право, но находился в абсолютной необходимости действовать именно так, как он действовал […], чтобы истребить миноносцы, атаковавшие его эскадру». «Замечательно, – отметил корреспондент «Нового времени» И. Яковлев, – что русское изложение ограничивается подтверждением лишь факта нападения, основательно не вдаваясь в вопрос, откуда явились миноносцы. Таким образом, защита русской точки зрения отнюдь не переходит в обвинение подданных какого‑либо нейтрального государства в соучастии в нападении на русскую эскадру»[212] 212
  Новое время. 1905. 15(28) января. № 10367.


[Закрыть]. «Изложение великобританского агента, прочитанное первым, – делился Неклюдов со своим шефом впечатлениями от первого дня публичных слушаний, – составлено, в сущности, в очень умеренных выражениях […] Изложение это страдает некоторою запутанностью […] Напротив того, наше изложение представляет собою вполне ясный и связный рассказ о происшествии, причем отнюдь не затрагивается щекотливый вопрос о возможном подготовлении нападения в великобританских портах или об участии в этом нападении со стороны пароходов английской рыбачьей флотилии»[213] 213
  АВПРИ. Ф. 187. Оп. 524. Д. 2575. Л. 11–11 об. – Донесение Неклюдова Нелидову. Париж, 7(20) января 1905 г. № 2.


[Закрыть]. Несмотря на это, в Форин Офис документальные материалы, представленные русской стороной, вызвали раздражение: «Они, – комментировали их из Лондона О’Берну, – в основном состоят из докладов, призванных показать, что японская атака в Северном море была подготовлена»[214] 214
  F. O. R. C. 65/1734. P. 217. – Черновик письма на бланке Форин Офис О’Берну в Париж. Лондон, 22 января 1905 г.


[Закрыть] (по смыслу – в Великобритании. – Д. П.).

На заседаниях 12(25) – 14(27) января перед «комиссарами» выступали свидетели потерпевшей стороны. Заслушивать показания 27 рыбаков оказалось делом утомительным и «снотворным», и не только для членов международной комиссии. «Все это до такой степени надоело, – вспоминал барон Таубе, – что к концу показаний свидетелей с английской стороны зал заседания представлял из себя «аравийскую пустыню», и только в первом ряду кресел мужественно выдерживала эту тоску почтенная супруга моего юридического оппонента леди Фрей, которая в своем платье, близко походившем на кринолины первых лет правления блаженной памяти королевы Виктории и в зеленой вуали на шляпке того же времени, живо напоминала юмористические фигурки из незабвенного «Панча»»[215] 215
  Таубе М. А. Указ. соч. С. 73.


[Закрыть].

Если говорить о существе данных показаний, то единодушны свидетели–рыбаки оказались лишь в одном: никаких инструкций они не нарушали, их баркасы передвигались обычным для рыбной ловли порядком, и все положенные огни на них были зажжены вовремя. В остальном их показания были сбивчивы и противоречивы: одни говорили, что наблюдали на Доггер–банке какие‑то «черные предметы» или даже «иностранные малые суда», другие их не видели, третьи не могли воспроизвести на макете положения своих и соседних баркасов в момент инцидента и т. д. В этой мутной воде окончательно потерялись их утверждения трехмесячной давности о миноносцах, замеченных на Доггер–банке, и том из них, который оставался на месте происшествия до утра 9(22) октября. И хотя оставалось непонятным, кто в таком случае стрелял в них в то утро (английские эксперты выдвинули предположение, что это была все та же многострадальная «Камчатка»), русские делегаты в подробности вдаваться не стали и на уточнениях не настаивали, по–прежнему опасаясь «затронуть английское общественное мнение». «Показания английских рыбаков по гулльскому делу, по общему впечатлению дипломатов, – читаем в нововременском отчете, – отличаются отсутствием определенности»[216] 216
  Новое время. 1905. 15(28) января. № 10367.


[Закрыть].

На следующий день, 15(28) января Неклюдов, в полном соответствии с вышеупомянутой инструкцией своего шефа, попытался закулисно «договориться» с англичанами. В ходе неофициальной (и даже «не полуофициальной», как он подчеркнул) беседы с О’Берном, но от своего и Нелидова имени, он предложил заключить следующее джентльменское соглашение: русская делегация не будет оглашать имеющиеся в ее распоряжении сведения о тайных приготовлениях японцев к нападению на русскую эскадру «при потворстве частных лиц из числа британских судовладельцев» в обмен на признание англичанами, что русские моряки оказались вынуждены открыть огонь на Доггер–банке «под влиянием обстоятельств». Но О’Берн, убежденный, что материалы, на которые ссылался Неклюдов, «совершенно ничего не стоят», отверг это предложение[217] 217
  F. O. R. C. 65/1734. P. 405–407. Письмо О’Берна в Форин Офис. Париж, 28 января 1905 г.


[Закрыть].

18(31) января и в течение двух следующих дней комиссия заслушивала русских свидетелей. Корреспондент «Times» зафиксировал оживление в зале, в котором в эти дни вновь собралось много дам, «предвкушавших услышать русских военных моряков»[218] 218
  The Times. 1905. February 1. № 37619. P. 3.


[Закрыть]. На устроенном перекрестном допросе с участием британских и русских представителей Кладо, Эллис и Шрамченко описали инцидент тождественно и в деталях, хотя все находились на разных судах. Благоприятное впечатление на слушателей произвело то, что в момент инцидента первые двое стояли на вахте, все происходившее наблюдали с начала и до конца и приняли непосредственное участие в отражении атаки. Минный офицер Шрамченко на вахте не был, но поднялся на палубу «Бородина» еще до начала стрельбы и также смог подробно рассказать о двух увиденных им миноносцах: двухтрубные, низкобортные, черного цвета, эскадренного типа. Это описание, как и всей обстановки инцидента, полностью совпало с тем, что ранее «комиссары» услышали от Кладо и Эллиса. «Наши офицеры, подтверждая свои свидетельства честным словом, дали свои показания в связном изложении один за другим на русском языке[219] 219
  Согласно регламенту комиссии, проблему присяги каждый свидетель был вправе решать для себя по собственному усмотрению. Тот же документ установил рабочим языком заседаний французский, почему русские офицеры после перевода своих
  показаний на французский язык прочли их вновь уже на этом языке.


[Закрыть], – доносил Неклюдов Нелидову. – […] Ясные, отчетливые, подробные и дышавшие безусловной правдивостью изложения наших моряков не могли не произвести глубокого и вполне благоприятного впечатления на всех беспристрастных слушателей, и в особенности на самих адмиралов–комиссаров, не выключая и почтенного сэра Льюиса Бомонта [...] Наши молодые офицеры отвечали сдержанно, умно, не уклоняясь в сторону от сущности задаваемых им вопросов, и всем своим поведением перед комиссией сделали, безусловно, честь носимому им высокому званию русских морских офицеров». Но публике и журналистам особенно понравились корректные, но в то же время остроумные ответы капитана 2–го ранга Кладо, который, как и предвкушал, на следующее утро проснулся знаменитым, получив, по словам Неклюдова, «une tres bonne presse» (очень хорошую прессу)[220] 220
  АВПРИ. Ф. 187. ОП. 524. Д. 2575. Л. 26 об., 31, 31 об. – Донесения Неклюдова Нелидову. Париж, 19 января (1 февраля) 1905 г. № 4 и 20 января (2 февраля) 1904 г. № 5.


[Закрыть]. В своем очередном докладе в Лондон О’Берн с удовлетворением отметил, что в своих показания русские свидетели очень мало говорили о «подозрительном поведении траулеров», при этом «ясно различая предполагаемые миноносцы и паровые баркасы» рыбаков; «не могу утверждать, чтобы его [Кладо] взглядам полностью доверилось большинство адмиралов, но он, несомненно, произвел благоприятное впечатление на многолюдную аудиторию, которая присутствовала на сегодняшнем заседании»[221] 221
  F. O. R. C. 65/1734. P. 418. – Депеша О’БернаЛансдоуну в Лондон. Париж, 31 января 1903 г.; там же. 65/1735. Р. 4–5. – Депеша О’Берна Лансдоуну в Лондон. Париж, 1 февраля 1905 г.


[Закрыть].

Дружественная России печать («Matin») расценила состоявшийся словесный поединок как полную победу русских, и даже английская пресса («Daily Chronicle») была вынуждена констатировать: «Доводы русских можно резюмировать одной фразой: то, что они видели – они видели. Они видели миноносцы, следовательно, миноносцы были там», правда, лукаво прибавив при этом: «никто, кроме русских офицеров, их не видел»[222] 222
  Цит. по: Новое время. 1905. 2(15) февраля. № 10385.


[Закрыть]. Петербургские газеты трубили победу. «Присутствие миноносцев доказано неоспоримо, – ликовало «Новое время». – Ошибка при данных условиях была немыслима. Если рыбаки пострадали, то это было делом неотвратимого случая»[223] 223
  Новое время. 1905. 1(14) февраля. № 10384.


[Закрыть]. В действительности до победы было еще далеко, но чаша весов явственно качнулась на российскую сторону («слушания приняли направление, определенно благоприятное для русской стороны», – признал в своем докладе О’Берн[224] 224
  F. O. R. C. 65/1735. P. 24. – Депеша О’Берна Лансдоуну в Лондон. Париж, 2 февраля 1905 г.


[Закрыть]).

Насколько убедительно свидетельствовали эти трое офицеров, настолько же маловразумительно выступил 27–летний лейтенант В. К. Вальронд с транспорта «Камчатка», которого опрашивали 18(31) января (мичман Отт с «Анадыря» в качестве свидетеля российской делегацией выставлен так и не был, и его отозвали в Петербург[225] 225
  Барон Таубе в частном разговоре пояснил О’Берну, что «Отт настолько усердно бросился наслаждаться столичными удовольствиями, что было признано необходимым «репатриировать» его за казенный счет». – См.: F. O. R. C. 65/1735. Р. 5. – Депеша О’Берна Лансдоуну в Лондон. Париж, 1 февраля 1905 г.


[Закрыть]). Выбор Вальронда, по общему (включая англичан) мнению, оказался не вполне удачным. Выяснилось, что, сдав вахту в 8 часов вечера 8(21) октября, он спустился в свою каюту, более на палубу не выходил и, таким образом, своими глазами никаких миноносцев не наблюдал; после начала атаки он перешел в радиорубку и по распоряжению своего командира отправлял и принимал радиограммы с «Князя Суворова»[226] 226
  Новое время. 1905. 19 января (1 февраля). № 10371.


[Закрыть]. Накануне английская сторона обвинила «Камчатку» в обстреле немецкого рыболовного и шведского коммерческого пароходов «Sonntag» и «Aldebaran», которые находились поблизости русского транспорта, но серьезных повреждений не получили, хотя «Камчатка» выпустила из своей единственной пушки около 300 снарядов, отбиваясь от миноносцев на протяжении более двух часов (иначе говоря, в эти пароходы, вероятно, никто целенаправленно и не стрелял). Так, по показаниям капитана шведского угольщика Магнуса Ионсона и механика Нильса Штромберга, после 15–минутного обстрела, но «не получив никакой аварии, «Aldebaran» продолжил путь»[227] 227
  Новое время. 1905. 18 (31) января. № 10370. Существовала и другая версия обстрела шведского парохода, причем в изложении всех тех же Ионсона и его помощника в интервью шведским газетам сразу по прибытии в порт Gefle 13(26) октября. Капитан сообщил, что вечером 8(21) октября в Северном море в 90 милях от Ютландии «большой корабль, очевидно, русский крейсер» начал освещать его судно прожекторами, а затем произвел выстрел, после чего Ионсон распорядился поднять флаг шведского торгового судна. Несмотря на это, «последовали выстрелы в нашу сторону из орудий разных калибров [?]», причем обстрел начинался дважды и оба раза продолжался 10–15 минут. Помощник Ионсона рассказал, что по его пароходу с расстояния в 900 метров в общей сложности было сделано не менее ста выстрелов, впрочем, не причинивших ущерба ни судну, ни его команде; инцидент продолжался час – примерно с 20.30 до 21.30. Отвечая на вопрос о причинах обстрела, шведский моряк предположил, что, «возможно, «Aldebaran» приняли за миноносец, поскольку нас тщательно рассматривали с разных сторон» (См.: F. O. R. C. 65/1729. P. 397 – Изложение интервью капитана Ионсонаи его помощника шведским газетам в Gefle’e). Шведские газеты отнеслись к этим известиям с недоверием, общественность осталась равнодушной, а официальный Стокгольм (в лице министра иностранных дел) отозвался о сообщениях своих моряков, как о «преувеличении» (там же. 65/1730. Р. 303–304 – Депеша посла Великобритании в Швеции Кларка Лансдоуну в Лондон. Стокгольм, 4 ноября 1904 г.). Несмотря на это, английская делегация в Париже использовала показания Ионсона именно в этой, первоначальной и «преувеличенной» редакции. Добавим, что шведский пароход водоизмещением в 1,17 тыс. т был впятеро–вшестеро больше любого тогдашнего миноносца, «Камчатка» же вовсе не походила на крейсер, да и вооружена была значительно скромнее, чем следовало из только что приведенных рассказов шведских моряков.


[Закрыть]. Вместе с тем, внятно прокомментировать приключения «Камчатки» Вальронд не смог, и русским делегатам, говоря словами Неклюдова, пришлось из уст шведских моряков выслушать «не совсем приятное […] освещение мероприятий нашего отставшего от эскадры транспорта». Впрочем, успокаивал он Нелидова, «эти подробности, уловимые только для опытных моряков, прошли в публике и печати совершенно бесследно»[228] 228
  АВПРИ. Ф. 187. Оп. 524. Д. 2575. Л. 24 об.


[Закрыть].

Однако на самом деле обвинения команды «Камчатки», мягко говоря, в непрофессионализме охотно смаковались тогдашней русофобской прессой[229] 229
  См., напр.: The New York Times. 1904. October 28. № 17104. P. 1.


[Закрыть], живо обсуждались в кулуарных разговорах членами российской делегации[230] 230
  «В вечер 7–го октября, то есть, значит, за несколько часов до инцидента, – по секрету, путая даты, нашептывал Рачковский Таубе в холле парижской гостиницы, – «Камчатка», заблудившись в тумане, значительно отстала от остальной эскадры и, испуганная своим одиночеством, терроризированная слухами о японских засадах по всему ее пути и, наконец, сильно подбодренная винными парами своего храброго командира Степанова и его экипажа, встречала пальбой всякое судно, попадавшееся им на этой большой морской дороге». «Мне оставалось только сердечно поблагодарить Рачковского и немедленно доложить все адмиралу Дубасову», – вспоминал полвека спустя барон. – Таубе М. А. Указ. соч. С. 65.


[Закрыть], а затем стали обязательным атрибутом многих исторических исследований, своеобразным признаком «хорошего тона» их авторов. Пользуясь тем, что эта плавучая мастерская вместе с большей частью своего экипажа погибла в цусимском бою, и, таким образом, в деталях восстановить картину событий вечера 8(21) октября уже невозможно (эти детали не были понятны даже Рожественскому, который специально телеграфировал об этом в Париж из Танжера), некоторые исследователи – отечественные и зарубежные – стремятся представить российских моряков в весьма неприглядном виде. Фрэнк Найт, например, пишет, что «Камчатка» в течение «нескольких минут» обстреливала «воображаемые» миноносцы, Вествуд и Эдгертон сообщают, что капитан русского судна, капитан 2–го ранга А. И. Степанов 3–й, был «совершенно пьян»[231] 231
  Knight F. Russia fights Japan. Lnd., 1969. P. 78; Westwood J. N. Russia against Japan, 1904–1905. A New Look at the Russo‑Japanese War. Lnd., 1986. P.
  140; Edgerton R. Warriors of the Rising Sun. New York, London, 1997. P. 191–192. Попутно Эдгертон сообщает, что «Камчатка» в момент инцидента якобы находилась в составе броненосного «эшелона», а обстрел «шведского траулера [?] и германского торгового судна» был произведен ею. после инцидента у Доггер–банки.


[Закрыть], петербуржцы В. Ю. Грибовский и В. П. Познахирев со вкусом повторяют вышеприведенные обвинения английской делегации в Париже. Как и их британские коллеги, они считают «достоверно установленным, что японских миноносцев в октябре 1904 г. в европейских водах не было»[232] 232
  Грибовский В. Ю., Познахирев В. П. Вице–адмирал 3. П. Рожественский. СПб., 1999. С. 187–188.


[Закрыть], попросту отмахиваясь от доказательств обратного.

Между тем рядом с невнятными повествованиями малоинформированного Вальронда существует еще по крайней мере два описания происшествия с «Камчаткой», которые тогда же были опубликованы западной и русской прессой. 22 ноября 1904 г. (по новому стилю) берлинская «Lokal Anzeiger», а затем (30 ноября) и парижская «Figaro» поместили письмо голландца Арнольда Кооя (A. Kooy), одного из иностранных инженеров, которые обслуживали на эскадре станции «беспроволочного телеграфа»[233] 233
  Основным местом службы голландского инженера был крейсер «Светлана», на «Камчатку» он был командирован временно – на одни сутки. Найм иностранных специалистов – распространенная практика на флотах тех лет, они присутствовали и на боевых японских судах – на броненосцах «Nisshin» и «Kasuga», например, электриками работали итальянцы Micheli и Cordano.


[Закрыть]. Письмо, написанное по горячим следам, было отправлено им из Танжера отцу и опубликовано с согласия последнего русским представителем в Гааге графом Бреверном‑де–ла–Гарди[234] 234
  См.: АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 62. Л. 54. – Секретная телеграмма графа Бреверна‑де–ла–Гарди в МИД. Гаага, 6(19) ноября
     1903 г.


[Закрыть]. «Было около 8 часов вечера или немного больше, – писал Коой–младший, – когда последовал приказ изготовиться к бою ввиду того, что поблизости замечены были 4 небольших судна, быстро шедших нам навстречу. Мы дали холостой выстрел, чтобы заставить их переменить курс, но вместо этого они направились прямо на нас, несмотря на то, что мы открыли убийственный огонь [...] Мы находились тогда на высоте Блавандсхука[235] 235
  Датское написание – Blavaands Huk.


[Закрыть], в 120 милях от датского берега [...] То были миноносцы и, конечно, не русские [...] Яитеперь еще узнал бы их»[236] 236
  Цит. по: Русский вестник. 1905. Февраль (№ 2). С. 849.


[Закрыть]. «К нам с обеих сторон неслись навстречу наперерез огоньки миноносцев, – вспоминал в «Крымском вестнике» другой, анонимный, очевидец; – дружные выстрелы не подпускали их близко [...] Комендоры божились, что двум нанесли повреждения; что до остальных, то поднявшийся сильный ветер и большие волны сделали преследование для них невозможным; снарядов выпустили мы 294 штуки и лишь этим спаслись»[237] 237
  Цит. по: Там же. С. 850. Человеку несведущему может показаться невероятным, чтобы неповоротливый и громоздкий военно–транспортный корабль смог так долго и успешно отбиваться от группы быстроходных миноносцев с помощью единственной 75–миллиметровой пушчонки. Однако такое возможно – в подходящих погодных условиях, при плохой видимости и в случае непрерывного маневрирования «жертвы». Очевидцы свидетельствуют, что все перечисленное имело место вечером 8(21) октября (другой вопрос, для чего миноносцам могла понадобиться такая атака). Полгода спустя, 14(27) мая 1905 г., в Цусимском проливе при свете дня и тихой погоде броненосцу «Князь Суворов» удавалось в течение нескольких часов и с помощью такой же 75–мм пушки (другие его орудия к тому времени были уже разбиты) отражать атаки японских миноносцев, хотя он представлял для них идеальную мишень, будучи полузатопленным и потому неподвижным.


[Закрыть].

Эти свидетельства российской делегацией предъявлены не были[238] 238
  Статья Кооя в переводе на английский язык была включена британской стороной в документальное приложение своего Expose. Поскольку как‑либо «уязвить» Кооя англичане не могли, его сведения были скомпрометированы другим, не менее действенным, способом: в подборке документов сразу вслед за его статьей был помещен перевод газетного материала немца Германа Герке (H. Gercke) с изложением «мемуара» прусского офицера фон Лепела (von Lepel) – еще одного иностранного телеграфиста, работавшего на русской эскадре. Последний утверждал, будто вечером 7(20) октября с ее кораблей видели. два наблюдательных воздушных шара (См.: F. O. R. C. 65/1735. P. 99). Прием сработал – и по сей день пресловутые «воздушные шары» фигурируют в исторических сочинениях как красноречивое доказательство паники, царившей на 2–й Тихоокеанской эскадре, и, соответственно, полной недостоверности свидетельств тех, кто находился на ее судах.


[Закрыть], и эпизод с «Камчаткой», во многом загадочный до сих пор, был разрешен комиссией в неблагоприятном для России смысле – обвинения в обстреле ею мирных нейтральных судов «комиссары» включили в свое итоговое заключение. В документальное приложение к русскому Expose вошли показания экипажа шхуны «Эллен», доклад Департамента полиции и копия протокола датской полиции о задержании японца Такикава и немца Цигера, свидетельства французского капитана Эсноля, отдельные секретные донесения Павлова из Шанхая за май–июнь 1904 г. и русских военных атташе в странах Западной Европы, другие материалы контрразведки (но, конечно, далеко не все из портфеля Штенгера). Однако предметом обсуждения комиссии эти документы так и не стали, а русская сторона не настаивала. Такое, чересчур «примирительное» поведение русской делегации публицист В. А. Теплов позднее объяснил желанием Петербургауйти от нового обострения русско–английских отношений[239] 239
  Теплов В. Указ. соч. // Русский вестник. 1905. Апрель (№ 4). С. 723.


[Закрыть]. С этим соображением трудно спорить, поскольку дальнейшее «раскапывание» этой истории действительно имело шансы так или иначе поставить под удар англичан, а именно этого, как мы уже не раз могли убедиться, русская делегация всячески стремилась избежать. Не удивительно, что в феврале 1905 г. министр Ламздорф с санкции императора обратился в Министерство внутренних дел с просьбой не допустить публикации в русских газетах показаний тех свидетелей «гулльского инцидента» с российской стороны, которые в свое время не были представлены делегатами России на парижских слушаниях[240] 240
  См.: АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 64. Л. 201, 254. – Секретные телеграммы Ламздорфа Нелидову в Париж и Бенкендорфу в Лондон от 17 и 25 февраля 1905 г.


[Закрыть].

Однако было еще одно обстоятельство, которому Теплов и прочие комментаторы, как нам представляется, не придали должного значения, именно – реакция комиссии на показания норвежца Христиансена. Помощник капитана парохода «Adela» свидетельствовал 20 января (2 февраля) последним с русской стороны. То, что суда, виденные им в Северном море накануне инцидента, были миноносцами, никто даже не пытался оспаривать, но особого впечатления на комиссию его показания также не произвели. В самом деле: даже если норвежцы и встретили какие‑то загадочные миноносцы, это еще вовсе не означало их появления на Доггер–банке в ночь на 9(22) октября. Да и кто сказал, что это были японские миноносцы? Таким образом, «комиссары» давали понять, что ими будут приняты во внимание только прямые доказательства присутствия именно японских миноносцев на Доггер–банке, и именно в день и час инцидента, а таких улик в распоряжении русской делегации заведомо быть не могло. После этого российской стороне уже не имело смысла предъявлять аналогичные по характеру показания других свидетелей и, тем более, – раскрывать все свои секретные «карты».

Реакция на показания Христиансена показала, что расследование зашло в тупик: в такой ситуации ни одна из сторон уже не могла рассчитывать на безоговорочный успех. Это вполне продемонстрировали итоговые «заключения», зачитанные сторонами 31 января (13 февраля). Аргументы англичан, которым теперь приходилось выпутываться из противоречивых показаний собственных свидетелей, на этот раз выглядели как насмешка. Британская делегация, ранее убеждавшая всех, что мишенью русской эскадры стали исключительно мирные гулльские рыбаки, теперь стала упорно доказывать, что броненосцы Рожественского приняли за японские миноносцы (которых, «как заявило правительство Японии», там не было[241] 241
  31 октября 1904 г. японский посланник в Великобритании Тадасу Хаяси направил гулльскому коронному следователю Альфреду Торнею (A. Thorney) официальное письмо следующего содержания: «Подтверждая получение вашей ноты от 29 октября с запросом относительно того, присутствовал ли какой‑либо военный корабль, принадлежащий или контролируемый его величеством императором Японии, вблизи гулльской Геймкокской рыболовной флотилии в 200 милях к северо–востоку от Спурнского плавучего маяка ночью пятницы 21–го или ранним утром субботы 22 текущего октября, я позволю себе утверждать, что в упомянутое Вами время и в указанной местности никакой японский военный корабль не находился» (F. O. R. C. 65/1730. P. 177. – Нота Хаяси от 31 октября 1904 г.). Комментируя эту ноту представителю Press Association, в японской миссии тогда же уточнили, что в заявлении посла «имелось в виду полное отсутствие японских военных судов в европейских водах» (The Morning Post. 1904. November 2). 1 ноября японский посланник подтвердил эти сведения в официальном послании в Форин Офис.


[Закрыть]) собственные крейсер «Аврора» и транспорт «Малайя». В доказательство возможности такой путаницы английские военно–морские специалисты приводили примеры из недавней истории собственного флота – в Средиземноморье во время маневров лета 1901 г. корабль «Devastation» был ошибочно принят «своими» за чужой миноносец и обстрелян; то же, но уже с «Pegasus» и ”Pandora», произошло во время таких же учений 1902 г. (крейсера обстреляли друг друга); в обоих случаях дело происходило ночью[242] 242
  F. O. R. C. 65/1734. P. 121.


[Закрыть]. Однако (возвращаясь к событиям на Доггер–банке) очевидно, что любой мало–мальски опытный моряк ни при каких обстоятельствах не мог бы принять высокий трехтрубный, оснащенный восемью 6–дюймовыми башенными орудиями крейсер «Аврора» водоизмещением 6,7 тыс. т. за не имеющий артиллерии низкобортный двухтрубный миноносец, не говоря уже о том, что «Аврора» двигалась попутным броненосцам курсом, на значительном отдалении от них и 9–10 узловым ходом; обстрелянные же броненосцами малые суда, по свидетельствам всех очевидцев, перемещались навстречу броненосному отряду и по меньшей мере вдвое быстрее.