Текст книги "Тростниковые волки"

Автор книги: Дмитрий Савочкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

В.:Но вы на нём разговариваете. И хорошо разговариваете! Вы говорите на этом языке так, как будто это ваш родной язык.

П.:Нет, это не мой родной язык.

В.:А какой язык ваш родной?

П.:Нет слов.

В.:Нет слов, чтобы сказать, какой язык – ваш родной?

П.:(Очень разборчиво, медленно, как будто объясняя что-то человеку с плохим слухом или глупому человеку.) В вашем языке для этого языка нет названия. Я не могу его назвать по этой причине.

В.:Хорошо, вернёмся к вопросу о том, откуда и куда вас конвоировали. Вы говорите «из одного мира в другой мир». Мы с вами сейчас тоже находимся в мире?

П.:(После некоторых раздумий.) Да. Хотя это слово не совпадает с тем, что я хочу сказать. Это просто самое близкое слово в вашем языке.

В.:Мы с вами сейчас находимся в мире, из которого вас конвоировали, или в мире, в который вас конвоировали?

П.:Нет. Мы не находимся.

В.:Что означает ваш ответ? Вы же согласились, что мы находимся в мире?

П.:(Качает головой.) Вы спросили, мы находимся тут или там. Мы ни тут, ни там. Вы спросили так, что я не могу ответить.

В.:Вы хотите сказать, что мир, в котором мы находимся, это не тот мир, из которого вас конвоировали, и не тот мир, в который вас конвоировали?

П.:Да.

В.:То есть вас конвоировали из одного мира в другой мир через третий мир?

П.:(После некоторого размышления.) Да. Через этот мир. И через другие. Через много миров.

В.:Вас конвоировали из одного мира в другой мир через много других миров?

П.:Да.

В.:И вас потеряли?

П.:Да.

В.:Почему это случилось?

П.:(После очень долгого раздумья, несколько минут молчания.) Нет слов.

В.:Вы были причиной того, что вас потеряли? Вы так сделали?

П.:Нет, не я. Причина тут. В этом мире. Но я не могу сказать. Нет слов.

В.:Скажите, а зачем вас конвоировали?

П.:(После раздумий.) Чтобы наказать. Покарать? Наказать. Какое слово правильное?

В.:Оба правильные. А за что вас наказывать? Вы совершили что-то плохое?

П.:Да. Нет. Я не знаю. Что такое «плохое»? Я совершил то, что нельзя.

В.:Вы нарушили какие-то правила?

П.:Да.

В.:А что вы совершили?

П.:Нет слов.

В.:А что за правила вы нарушили?

П.(После раздумий.) Нет слов.

В.:А кто придумал и установил эти правила?

П.:Нет слов.

В.:Так. Ну, хорошо. Вернемся к тому, для чего мы уже нашли слова. Вы сказали, что вас конвоировали корректоры. Вы сказали, что это самое близкое слово, какое вы нашли. Так?

П.:Да.

В.:Но если «корректор» – самое близкое слово, значит, эти люди что-то корректируют? Так?

П.:Ммм… ммм… Нет. Да.

В.:Что это значит?

П.:Вы всё время задаёте вопросы так, что на них нет ответа. Вы спросили «эти люди что-то корректируют», так? Они корректируют, так. Но это не люди.

В.:То есть корректоры – это не люди?

П.:Да.

В.:А кто? Хотя подождите, я знаю ответ. «Нет слов», да?

П.:Нет слов. Да.

В.:А вы – человек?

П.:Нет.

В.:Если я спрошу «кто вы», то вы ответите, что нет слов, да?

П.:Нет слов. Да.

В.:Но вы выглядите как человек! Вы говорите на человеческом языке.

П.:Я в теле человека. И этот человек знал язык. И теперь язык знаю я. Но я – не этот человек.

В.:То есть вы находитесь в чужом теле?

П.:Да.

В.:А чьё это тело?

П.:Я не знаю. Я оказался здесь, когда меня потеряли…

Так… тут сейчас долгий такой диалог, он неинтересный… – Доктор зашелестел бумагами, перелистнул несколько страниц и остановился:

– Да, вот отсюда. Здесь продолжение.

В.:А что они корректируют?

П.:(После раздумий.) Судьбу.

В.:Судьбу?

П.:(После раздумий.) Я не уверен, что это правильное слово. То, как должно быть? То, как потом будет?

В.:Вероятно, это правильное слово. Оно означает человеческую жизнь. Или жизнь вообще, необязательно человеческую. Жизнь во времени – от начала до конца.

П.:Всё равно не то. Это не то слово. Нет слов, чтобы сказать.

В.:Но это близкое по смыслу слово, да?

П.:Да. Самое близкое, что есть в вашем языке. Они корректируют то, как должно быть. Когда что-то идёт не так. Они появляются. Они корректируют. И исчезают.

И так далее. В общем, мы с ним долго общались, – сказал Клочко и отложил папку в сторону. – Он утверждал, что эти люди… или, вернее, не люди, эти корректоры – некие существа, которые восстанавливают правильный ход судьбы, если тот нарушается. Они транспортировали его после совершения им какого-то правонарушения и по какой-то причине потеряли здесь. Поначалу он очень переживал и ждал их практически каждый день. А потом вдруг неожиданно успокоился и сказал, что он здесь… я не помню дословно, надо искать… ну, что он здесь, в своей палате, находится в безопасности. Я спросил, значит ли это, что корректоры за ним не придут, но он ответил, что они в любом случае придут и что это только вопрос времени. Просто здесь они его не видят и по этой причине могут прийти не скоро.

Помимо корректоров и этих… «миров»… в его бреде прослеживались ещё два устойчивых элемента.

Первый – «анфилада». Время от времени у пациента наблюдалось онейроидное помрачение сознания… это… будто «сны наяву»… больной в такие периоды обычно просто сидел на месте, часто с открытыми глазами, но совершенно не реагировал ни на какие посторонние раздражители. Это могло продолжаться от нескольких минут до нескольких часов, один раз длилось почти сутки. По окончании онейроида я пытался выяснить содержание иллюзий и переживаний больного, однако он крайне скупо отвечал на мои вопросы. Его ответы сводились к тому, что он был в «анфиладе» и что он что-то или кого-то там искал. Иногда, по его словам, он встречался там с другими, но он отказывался говорить, с кем и зачем он там встречался.

Второй устойчивый элемент его бреда – «тростниковые волки». Время от времени он вдруг начинал интересоваться снами – чужими снами. Он спрашивал у меня или у кого-то из больных в клинике, не снятся ли нам заросли тростника. Никому из тех, с кем он общался, они не снились, и, узнавая об этом, он успокаивался. Однажды я спросил его, зачем ему знать чужие сны. Он ответил, что если к кому-то рядом с ним придут «тростниковые волки», то это может значить, что его всё-таки обнаружили. Но поскольку они ни разу «не приходили», я поначалу не придал им большого значения. До одного события. – Доктор отложил первую папку в сторону, повернулся, взял с антресолей другую папку, положил её на стол перед собой и начал листать, не переставая говорить: – Прошло уже, наверное, семь или восемь лет с тех пор, как этот пациент попал в нашу клинику. Его так и не смогли опознать, и мы так и не узнали его имени. Пациент по-прежнему демонстрировал сохранность почти всех психических процессов, при таком же устойчивом парафренном синдроме. Поскольку состояние его не улучшалось и не ухудшалось уже несколько лет, я почти потерял к нему интерес.

Как вдруг, читая в английском журнале статью известного психиатра, обнаружил одну странность. Его пациент, страдавший шизофренией с парафренным синдромом, неожиданно умер во сне от инсульта. Текст, в котором это упоминалось, был посвящен возможной связи между прогредиентной шизофренией и инсультом. Но для более полной иллюстрации случая врач описывал весь анамнез и перечислял все наблюдавшиеся у больного симптомы. В том числе и такой: буквально накануне своей смерти пациент пожаловался, что ему снятся «cane wolves».

– Тростниковые волки, – сказал я.

– Совершенно верно. Врач решил, что пациент просто перепутал и хотел сказать «reed wolves». Так называют каких-то волков или…

– Шакалов.

– Да, кажется. Но я, читая эту статью, не мог ошибиться. Я просмотрел всё, что касалось этого случая, но не нашёл больше ни одного упоминания волков. Я поднял все свои записи, касавшиеся тростниковых волков, каждое слово моего пациента, касающееся этой темы. Я всё собрал, систематизировал и изложил по порядку. Затем выписал всё, что было в том журнале, в статье этого англичанина. И отложил на какое-то время.

Прошло, может быть, несколько месяцев, и я, изучая масштабную коллективную работу по судебной психиатрии, наткнулся на случай Максимилиана Солондза.

Солондз – это американский серийный убийца… вы, простите, знакомы с криминалистикой?

– Хм… с военной немного.

– Ну… боюсь, военная не поможет. Я расскажу вам, если вы не возражаете.

Современная криминалистика – в первую очередь американская, потому что в США больше всего серийных убийц, – выделяет четыре типа серийных и массовых убийц по основанию мотива преступлений. Это «гедонисты», совершающие преступления для получения удовольствия от самого процесса или от сексуального насилия; «властолюбцы», которым нравится чувствовать, что жертва находится в их власти; «миссионеры», считающие, что своими убийствами они очищают общество от разного «людского мусора»; и «визионеры», совершающие убийства для кого-то другого (Бога, дьявола и так далее) или вообще считающие, что убийства совершают не они, а кто-то другой, пользуясь их телом.

Солондз – классический «визионер». Он был эпилептиком и страдал тяжелейшей формой галлюцинаторно-параноидного эпилептического психоза. Он рос сиротой – его родители погибли в пожаре, когда ему было два года. Но с раннего детства он слышал их голоса, которые указывали ему, что он должен делать. Голоса его родителей утверждали, что он обязательно должен в точности выполнять их указания и может случиться что-то ужасное, если он не послушается. Когда ему исполнилось двадцать семь, голоса его родителей впервые потребовали убить другого человека. Человека, совершенно незнакомого Солондзу.

В период с 1972-го по 1989 год Максимилиан Солондз по указанию голосов, звучащих у него в голове, убил тридцать двух человек. Мужчин, женщин, безо всякой системы. В основном взрослых, только одного ребёнка. В девяностом году Солондза арестовали агенты ФБР. В тюремном заключении, по словам Солондза, он лишь один раз слышал голоса родителей, которые сказали ему, что больше он ничего не должен делать. После этого галлюцинации прекратились. Зато через какое-то время он стал жаловаться на расстройства сна. Психиатру, осматривавшему его накануне очередных судебных слушаний, Солондз рассказал, что уже несколько ночей подряд ему снится один и тот же сон. Сейчас, тут, он тут был. – Доктор перелистнул страницы в папке и начал читать: – «Ему снятся густые заросли тростника – высокого, выше человеческого роста, густо растущего сухого тростника. Под ногами мягкая подтопленная земля – ноги погружаются в жижу почти по щиколотки и идти очень трудно. Солнца не видно из-за набегающих туч, но даже если бы оно светило вовсю, из-за тростника всё равно ничего вокруг нельзя увидеть. Непонятно, то ли это берег реки, то ли болото, куда идти, как можно выйти из этих зарослей. И самое главное – Солондз отчётливо понимает, что где-то в этом тростнике рыщут волки. Тростниковые волки. Они ищут его, Солондза, чтобы разорвать на части. Он в ужасе бежит по топкой жиже, спотыкается, падает, поднимается и бежит дальше, не понимая, куда, в какую сторону, бежит ли он от волков или, наоборот, к ним. Он слышит их дыхание, которое звучит сразу отовсюду, и чувствует запах кровавой слюны…»

– А самих волков он не видит? – спросил я.

– Нет, самих волков он не видит.

– Откуда же он знает, что они есть?

– Этот же вопрос ему задал и психиатр. Но Солондз ответил, что просто знает, и всё. Что он уверен в том, что волки ищут его каждую ночь. И что в конце концов они его найдут. Через два дня после этого разговора Солондз умер во сне от инфаркта миокарда. Многие потом подозревали, что это было тщательно замаскированное убийство, потому что ранее у Солондза не наблюдалось никаких проблем с сердцем. Но до официального расследования дело не дошло.

Прочитав об этом, я понял, что такое число совпадений едва ли может быть случайным. Что я имею дело с каким-то удивительным, ни разу не описанным ранее явлением. Явлением, которое может перевернуть все наши представления о человеческой психике. Я стал целенаправленно просматривать всю психиатрическую периодику, все книги и монографии, разыскивая словосочетание «тростниковые волки». И результат не заставил себя долго ждать.

За последующий год я обнаружил ещё девять упоминаний тростниковых волков – на разных языках, в разных уголках мира. Четыре раза эти упоминания касались убийц – два раза совершивших разовые убийства и еще два случая – серийных убийц. Другие пять случаев – просто различных пациентов психиатрических лечебниц. При этом у большинства из больных – семь человек из девяти – наблюдался синдром Кандинского – Клерамбо!

– Хм?..

– Я сейчас объясню. Это такой симптомокомплекс, иногда наблюдающийся при шизофрении. Нельзя сказать, чтобы он был очень редким, но он не слишком и распространён. То есть семь из девяти, чтобы вы понимали, – это очень много!

– А что это за… симптомокомплекс?

– Для этого синдрома характерно наличие психических автоматизмов и псевдогаллюцинаций.

– Псевдогаллюцинаций?

– Да. Расстройства перцепции, при которых человек отдаёт себе отчёт: то, что он видит или слышит, нереально, это только виде€ние. Обычно они подкреплены бредом преследования и воздействия. Больному кажется, что кто-то или что-то насылает на него видения, будто… управляет его восприятием. А «психические автоматизмы» – это психические процессы, которые происходят в голове у человека, но кажутся ему чужими, кем-то навязанными. Мысли, которыми он не может управлять, эмоции, которые он испытывает не потому, что это его эмоции, а потому, что кто-то навязал их ему…

– Действия, – перебил я доктора, – которые он совершает не потому, что он сам так хочет, а потому, что кто-то другой делает это его руками?..

– Верно. Совершенно верно. Человеку кажется, что его телом, его мыслями и побуждениями завладел кто-то другой. Повторю, это не очень распространённый синдром. Но семь из девяти найденных мною историй болезни содержали его. И все эти люди говорили о тростниковых волках. Все описания этих больных сводились к одному и тому же: пасмурным днём они бредут сквозь заболоченные заросли тростника, зная, что где-то рядом с ними бродят волки.

Всего, таким образом, у меня в наличии было одиннадцать случаев психически больных людей, не считая моего пациента, упоминавших тростниковых волков. А теперь самое важное. Как вы думаете, сколько из этих одиннадцати человек умерло во сне вскоре после рассказа о тростнике и волках?

Я молчал – вопрос был явно риторическим.

– Одиннадцать, – сказал доктор.

– Одиннадцать?

– Одиннадцать из одиннадцати. То есть получилось, что мой пациент – единственный, кто упоминал о тростниковых волках и остался при этом жив.

Клочко замолчал. Мы тоже молчали и смотрели на него.

– Что вы хотите сказать? – спросил я. – Что действительно существует кто-то, проникающий к людям в голову и заставляющий их что-то делать, а потом какие-то волки приходят к людям во сне и убивают их?

Доктор покачал головой:

– Я психиатр. Я имею дело с рациональными причинами и рациональными следствиями. Я лечу людей. В день, когда я начну утверждать что-то подобное, я должен будут сжечь свой диплом и покинуть больницу. Но я абсолютно уверен в том, что все эти события не могут быть случайными совпадениями.

– Но как же тогда можно всё это объяснить?

Клочко пожал плечами:

– Существует много разных способов. Можно предположить наличие взаимосвязи между различными архетипическими матрицами… то есть некими образами в нашем подсознании и, например, психическим отражением соматических явлений, скажем, ухудшения сердечно-сосудистой деятельности. Да много чего можно предположить! Но всё это будут голые гипотезы, безо всяких оснований. Это явление необходимо изучать, понимаете? Собирать статистику, разбирать каждый случай, заниматься исследованиями, проводить какие-то эксперименты, в конце концов! Без нормального детального изучения всё это – френология! В психиатрии и так полно своей мистики. Взять хоть тест Люшера.

– А что это за тест?

– С цветом что-то, – вставила Верба.

– Правильно, Люшер – это цветовой тест. Перед вами кладут несколько разноцветных карточек и предлагают расположить цвета в определённом порядке. А потом на основании этого делают выводы о вашей личности и душевном состоянии. Теоретической базы – никакой. Фундамента – никакого. Тест ни на чём не основан. Но он работает! Валидность методики – одна из самых высоких в её классе. Почему? Мы не знаем. Хотя тоже есть много разных гипотез.

Или вот. – Доктор достал из папки лист бумаги и положил его перед нами; на листе была распечатка карандашного наброска лица. – Посмотрите внимательно. Вам когда-нибудь снился этот человек?

Я присмотрелся.

– Нет, – сказала Верба и отрицательно покачала головой. – А что? Почему он должен был нам сниться?

– Около года назад, – сказал врач, – пациент одного известного психиатра нарисовал человека, который снится ему из ночи в ночь с определённой регулярностью. Психиатр оставил этот рисунок у себя на столе, когда пришёл другой пациент. Увидев этот рисунок, этот другой пациент сказал, что видел этого человека во сне. Совпадение было столь невероятным, что доктор далее опросил всех пациентов в своей клинике и по всей стране и обнаружил десятки людей, которые утверждают, что видели во сне это лицо. Сейчас он ищет людей, которым бы снился этот человек, через Интернет. Но не думаю, что он далеко продвинется.

– Почему? – спросил я.

– Видите ли, я через это проходил. Во время поисков тростниковых волков я очень много времени провёл за компьютером: сначала – в ФИДО, затем – в Интернете. И практически ничего не обнаружил. Меня удивил следующий факт: по мере того как я сам писал какие-то работы на эту тему, пытался вызвать интерес к обнаруженным мною закономерностям, в конце концов просто оставлял записи в контактных журналах и на форумах, я стал обнаруживать, что эти записи всё чаще и чаще просто исчезают. А если и остаются, то умудряются перемещаться в самый дальний и незаметный угол, их не находят поисковые системы, они… словно растворяются в потоке информации. Понимаете теперь, почему я был так взволнован, когда мне позвонили вы и сказали, что хотите поговорить по поводу тростниковых волков?..

Я кивнул и спросил:

– А вы не пробовали говорить об этом с вашим… пациентом?

– Пробовал, конечно. Но в большинстве случаев он просто игнорировал мои вопросы или предлагал мне не обращать на это внимание. Потому что это «не важно». Вот ещё одно слово, которое он освоил после фразы «нет слов». «Нет слов. Не важно. Не важно. Нет слов». Он стал отвечать так на большую часть вопросов. Когда я показал ему это, – доктор поднял листок с изображением мужского лица, – он сказал, что это… как же… «хулиган», вот. Что самое близкое слово в нашем языке – «хулиган». Но, добавил он, это «не важно».

Я кивнул. Доктор, кажется, выговорился. Теперь он уткнулся лицом в папку и листал страницы, словно вспоминая что-то.

– А что с ним случилось? – спросила Верба.

– С кем? – спросил врач.

– Ну с ним. С вашим пациентом.

– А что с ним должно было случиться?

– Не знаю… чем-то это всё закончилось?

– А чем это могло закончиться? Он до сих пор не выздоровел и находится на лечении.

– Где? Здесь?

– Да, у себя в палате.

Мы с Вербой переглянулись.

– А можно его увидеть? – спросил я.

Там нет белок

Доктор посмотрел на меня, затем на Вербу.

– Ну… – Он засомневался, а потом пожал плечами: – Почему бы и нет? Какая разница? Можно, конечно, только в моём присутствии.

Он сложил все свои бумаги, встал и пригласил нас за собой.

Мы вышли из главного корпуса и пошли в глубь сквера. Клиника была огромной. Неподготовленному человеку сложно себе даже представить, что психиатрические больницы бывают такими большими.

– Много тут у вас места, – удивлённо сказала Верба, когда мы обогнули ещё один корпус, прошли по дорожке, свернули на аллейку, пробрались мимо хозяйственных построек, стоянки, спортплощадки и шли теперь между корпусами, стоящими по обеим сторонам широкой мостовой.

– Не так много, как хотелось бы, – сказал доктор и обернулся к ней: – Хотя всем кажется, что слишком много, и к нам постоянно пытаются кого-то подселить. Это одна из крупнейших психоневрологий мира и самая большая в бывшем СССР.

– Сколько ж у вас тут психов? – спросила Верба, поперхнулась и исправилась: – Пациентов?

– Всё время разное количество. Сейчас – чуть больше двух тысяч. Спокойный сезон… Но поверьте, большинство из них совсем не такие интересные, как тот, с которым я вас сейчас познакомлю. Нам сюда.

Доктор показал рукой на небольшое двухэтажное здание справа от аллеи. Мы вошли внутрь, записались в журнале и проследовали в смотровую.

– Сейчас я его приведу, – сказал доктор и вышел на несколько минут. Вернулся он не один.

Человек, который зашёл в комнату вместе с Клочко, был высок и немного сутул. Волосы цвета воронова крыла – без намёка на седину, хотя человек явно был немолод, – коротко подстрижены, лицо изъедено глубокими морщинами, но при этом спокойное и добродушное. Человек сел напротив нас и внимательно посмотрел мне в глаза. Глаза его, очень тёмные, почти чёрные, казались бездонными и в то же время почти ничего не выражали.

– Знакомьтесь, – сказал доктор и сел рядом с нами, повернувшись лицом к своему пациенту.

– Добрый день, – сказал я.

– Добрый день, – поздоровалась Верба.

– Здравствуйте, – сказал человек. У него был глубокий, но скорее обычный голос, без каких-либо особенностей. Ни акцента, ни какого-то особого придыхания – ничего из того, что можно было бы ждать от пришельца из другого мира.

– Я – Клёст, а это – Верба, – сказал я.

Человек молчал.

– А вы не представитесь? – спросила Верба.

Человек пожал плечами.

– Нам нужно с вами поговорить, – сказал я.

– Я думаю, что на самом деле вам не нужно со мной говорить. Я бесполезен для вас.

– Почему вы так думаете?

– Потому что я не знаю, где находится… девушка, да? И, таким образом, не могу вам помочь.

Я посмотрел на Клочко, но тот удивлённо развёл руками. Похоже, он ничего не говорил своему пациенту.

– А откуда вы знаете, кого мы ищем?

Человек пожал плечами, посмотрел на доктора и сказал:

– Нет слов.

– Вы знаете девушку, которую мы ищем?

– Я… не знаю, как сказать… я её немного знаю. Немного. Правильно?

– Ну… я не знаю, правильно ли вы говорите. Но да, так можно сказать, «немного знаю», если вы знакомы с человеком, но мало с ним общались.

– Я никогда с ней не общался.

– Откуда же вы её знаете?

– Нет слов.

– Вы видели её в «анфиладе»?

– Я видел её в «анфиладе», да. Но не только.

– А где ещё?

– Нет слов.

– А сейчас она в «анфиладе»?

Он отрицательно покачал головой:

– Нет, чтобы попасть в «анфиладу», нужно тело. А у неё сейчас нет тела. Её нет в анфиладе.

– А я могу попасть в «анфиладу»?

– Конечно. Туда любой может попасть. Если у него есть тело, конечно.

– А как это сделать?

– Есть множество способов. Самый простой способ, которым пользуются люди, – это использование различных… хм… препаратов. Наркотики? Да?

– Такие препараты есть, да.

– Вот. Но есть много других способов. Это легко, гораздо легче, чем вам кажется.

– А что это такое? Вы можете… ну, сбежать через «анфиладу»?

– Нет, – он покачал головой, – «анфилада» – не средство передвижения, а средство общения или поиска.

– Мы как раз ведём поиск!

– «Анфилада» вам не поможет. У того, кого вы ищете, нет тела, я же вам уже сказал. – Он выглядел утомлённым, его голос на последней фразе выдал какую-то… обиду даже, что он постоянно всем всё объясняет, а его никто не хочет понять. По крайней мере, так мне показалось.

– А где нам её искать? – спросил я.

Он пожал плечами.

– У вас был… предмет. Используйте его.

– Предмет?

– Маленький. Вы не принесли его с собой. Я не знаю, почему.

– А вы хотели бы, чтобы я принёс?

– Нет-нет, – он испуганно замахал руками, – ни в коем случае. Он чужой. Его ищут. И его найдут. Мне достаточно того, что я уже совершил.

– А вас здесь не найдут?

– Здесь меня сложно отыскать. Но меня всё равно найдут. И теперь, после вашего визита, я думаю, что это случится скоро.

– Вы видите будущее?

– Никто не видит будущее. Многие хотели бы. Но никто его не знает.

– А корректоры? Они знают будущее?

Человек пристально посмотрел на меня и долго не отводил взгляда. Он совсем не моргал, и через минуту мне стало казаться, что происходит что-то не то. Я посмотрел на доктора, затем снова на человека.

– Нет, – в конце концов сказал он, – корректоры тоже не видят будущего. Они знают, как должно быть. Но они не знают, как будет.

– А это не одно и то же?

Человек молча покачал головой:

– Меня здесь быть не должно. Но я тут.

– А где вы должны быть?

– Далеко отсюда. И когда-нибудь корректоры заберут меня. И на вашем месте в это время я был бы где-то… не здесь. С корректорами… лучше не встречаться.

– Почему? Они агрессивны? Они злобно ко мне настроены?

– Они никак к вам не настроены. И они не могут испытывать к людям злобу. Они просто… просто не заметят вас, и всё. Ну, не испытываете же вы злобу к муравью, которого давите ногой на дороге. Вы просто его не заметили. Корректоры обладают властью, которую вы не в состоянии себе представить.

– Они всесильны?

Он покачал головой:

– Нет, корректоры не всесильны. Они могут только делать свою работу. Корректировать. Исправлять то, что есть. Делать из этого то, как должно быть. И всё. Но при этом могут быть… побочные эффекты.

– А как мне использовать мой предмет? Как я могу найти девушку?

– Я думаю, что вы всё делаете правильно. Этот предмет… имеет свою судьбу… он был разломан пополам… и теперь одна часть у вас, а другая – в другом месте… но эти части стремятся к тому, чтобы быть вместе. Продолжайте искать.

– Этот предмет – он чем-то важен, да?

– Был важен, когда он был целым. Теперь… он потерял… свои свойства… но его… линия… судьба… ведёт вас туда, куда вам нужно.

Я кивнул.

– Это всё? – спросил я.

Человек пожал плечами.

– У меня к вам просьба, – вдруг сказал он и посмотрел на меня неожиданно мягким взглядом.

– Какая? – спросил я.

– Вы можете передать кое-что? Сообщение?

– Сообщение?

– Да.

– Хм… могу, конечно. А что за сообщение?

– Если вы встретите Старика – а я думаю, что вы его встретите, – скажите ему, что там нет белок. Он когда-то спрашивал об этом. А как ему теперь сказать – я не знаю, в «анфиладе» он не бывает.

– Там нет белок?

– Да. Он поймёт.

– А какому старику это нужно сказать? Не могу же я всем старикам подряд это говорить.

– Я думаю, вы поймёте, когда встретите его.

– Ну хорошо. Я передам.

– Спасибо. Я ваш должник.

– Да, – кивнул я и улыбнулся, – когда-нибудь тоже что-нибудь кому-нибудь передадите для меня.

– Конечно. Только попросите.

Мы встали.

Доктор вывел своего пациента и вернулся через несколько минут.

– Ну что? – спросил он.

– Не много, – сказал я, – но может быть, это чем-то нам поможет.

– У вас действительно есть какой-то маленький предмет?

– Да, – кивнул я, – есть. Но я понятия не имею, как он связан со всей этой историей.

Доктор покачал головой:

– Знаете, я уже много лет пытаюсь понять, как тут одно с другим связано. И у меня это никак не получается.

– Никогда ничего подобного не видел и не слышал, – сказал я, – честное слово. А ведь у меня есть какой-то опыт.

– Это ни о чём не говорит, – сказал доктор. – Знаете, я позавчера впервые в жизни сделал человеку укол крови, содержащей вирус малярии.

– Зачем?

– Чтобы заразить его малярией, разумеется! Гипертермия – очень редкий метод лечения, но некоторые заболевания практически ничем больше не лечатся. Я это к чему говорю: я проработал психиатром двадцать лет, а позавчера впервые попробовал этот метод. Так что не надо впадать в ступор, видя то, чего не было в вашем опыте. Хотите, я вам ещё кое-что покажу?

Я кивнул. Клочко сел за стол, приглашая нас присоединиться, запустил руку во внутренний карман и достал небольшой конверт, в котором лежала чёрно-белая фотография.

– Вот, посмотрите. – Он протянул фотографию мне.

На фото был изображён его пациент – он смотрел прямо перед собой, в камеру, и казалось, что он заглядывает прямо в глаза тому, кто смотрит на фотографию. Я внимательно рассмотрел фото. Чёрные, коротко стриженные волосы, морщины, глубокий взгляд. В общем-то, обычная фотография.

– А что с ним не так? – спросил я.

– Когда, по-вашему, сделано это фото?

– Не знаю… недавно. Стрижка у него здесь такая же, как сейчас.

– Эта фотография сделана после того, как мы впервые его постригли – через полгода после его попадания в нашу больницу. Ей скоро пятнадцать лет.

Я присмотрелся:

– Ну, нельзя сказать, чтобы он сильно изменился.

– Он совсем не изменился. За пятнадцать лет пребывания в клинике. Все вокруг взрослеют, мужают, старятся – и только он остаётся таким же, как тогда, когда я впервые его увидел. Не считая симптомов кататонии, конечно. И причёски.

– Чёрт возьми, – я покачал головой, – мне не верится, что всё то, что вы сегодня рассказали, действительно было задокументировано, собрано, описано, и никто до сих пор не задал вопроса «что происходит?». Вы верите в то, что всё это – просто симптомы разных болезней?

– Я скажу вам, во что я верю. Я верю в то, что психиатрия – новая религия и что её возможности по объяснению явлений, кажущихся загадочными, безграничны. Человек увидел что-то, чего не должно быть, – это галлюцинация. Он увидел это и сумел объяснить – это бред. То же самое увидело много людей – массовый психоз. Парадоксальность ситуации в том, что всё, что нам кажется удивительным и необъяснимым, на самом деле просто пока ещё не было объяснено. Но я уверен, что в будущем обязательно будет. Необъяснимого не существует – существует лишь то, что мы знаем, и то, чего мы пока ещё не знаем.

– А как тогда объяснить то, что ваши записи в Интернете исчезают? – спросила Верба.

– Тем, что у меня – паранойя, – улыбнулся доктор. – Вот видите, психиатрия и здесь легко справляется с задачей. Она остаётся последней баррикадой нашей рациональности.

Всю дорогу назад мы проделали молча. Только в самом конце, когда мы уже подъезжали к дому, Верба неожиданно начала рассказывать мне, как ей прислали роман, в котором у персонажа был как раз этот самый синдром Кандинского – Клерамбо, только тогда Верба не знала, как он называется. Главный герой этого романа жил скучной, тусклой жизнью: работал каким-то младшим специалистом в каком-то учреждении, целый день перекладывал какие-то бумаги с места на место, получал за это гроши и никогда не высовывался. По вечерам приходил домой, включал телевизор, варил пельмени и смеялся над шутками какого-нибудь Петросяна. По выходным лежал в постели и смотрел в потолок.

И вот однажды, идя по улице домой с работы, он почувствовал, что не управляет своим телом. Что за него его ногами и руками двигает кто-то другой, его мыслями управляет кто-то другой, его чувствами управляет кто-то другой. И тогда он подумал: «А что будет, если сделать так?», а потом подошёл к стоящему у обочины новому «Мерседесу», поднял лежавший на земле камень и что есть силы саданул им о лобовое стекло. Ну, как в анекдоте. Только он отчётливо понимал, что это не он делает, а кто-то другой вместо него.