Текст книги "Темна египетская ночь"

Автор книги: Дия Гарина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Как будто услышав мои мысли, амазонка очнулась, и, ухватив одной рукой лежащую рядом саблю, другой откинула с лица перепутанные длинные пряди. А потом ринулась на меня, выписывая клинком сверкающие вензеля. Я попятился, едва успевая отражать атаки этого торнадо в женском обличии, и, только протопав половину арены, сумел, наконец, бросить взгляд на ее лицо. Что-то случилось со мной. Я смотрел на нее, и не видел. То есть, видел, конечно. Вот глаза – большие, зеленые, красивые. Вот брови – прямые, строгие. Вот нос – вздернутый, милый, неправильный. Вот губы – поджатые, упрямые. Раскрасневшиеся щеки, подбородок с ямочкой… Но все эти черты отказывались складываться в лицо. Наверное, какой-то предохранитель в сознании оберегал меня от запредельной перегрузки, не позволяя мозгу провести свою обычную работу по опознаванию объектов.

– Ах, ты, хмырь египетский! – зашипела на меня взбешенная Ольга, в очередной раз замахиваясь своей кривой саблей, – Сейчас ты у меня попляшешь, мало не покажется!

Это бред. Это – самый настоящий бред, наркотическая галлюцинация. Видимо, я еще не вполне оклемался после лечения, прописанного мне Каримом, если вижу в своей размахивающей саблей противнице горячо любимую супругу. Это же просто смешно! Откуда на кровавой арене могла взяться моя дражайшая половина? Ну, допустим, случилось чудо, и ее сюда занесло неизвестно каким ветром, но это не объяснение тому, что происходит в данный момент. А в данный момент меня, находящегося в полностью невменяемом состоянии, чуть-чуть не полоснула саблей по горлу разъяренная фурия со знакомым до мельчайших черточек лицом. И я должен поверить, что это моя домашняя Ольга? Да, она в жизни сабли в руках не держала!

Нет, все-таки рефлексы – замечательная штука. Если бы не они, то за время моих сбивчивых размышлений любезная супруга запросто могла лишить меня жизни не один десяток раз. А так, пока в моей голове происходила усиленная умственная работа, тело делало уже привычное: парировало, уклонялось, отходило. И все без какого-либо участия с моей стороны. Когда я сумел разложить по полочкам всю ситуацию, в которую мы влипли по самое «не хочу», то едва не подпрыгнул от радости. Она не узнала меня! Не разглядела за этим дурацким камуфляжем, кого на самом деле ей придется убить, чтобы уйти живой с этого нарядного желтого песка. Потому что все поединки с моим участием – смертельные. Как там, в «Горце»: «Должен остаться только один»? Вот и чудесно, дальше все будет очень просто.

Повинуясь приказу, прикипевшие к рукояти пальцы ослабляют хватку, и во время отражения очередной атаки жены, я очень неудачно парирую, оступаюсь и падаю, роняя копеш так, чтобы невозможно было до него дотянуться. Колени больно вдавливаются в песок, а голова склоняется в обреченном полупоклоне. И вовсе, не потому, что я боюсь увидеть сверкающую сталь, стремительно летящую ко мне. Просто, Ольга не должна ничего заподозрить. До самого конца. И даже после…

Странно… Странно, что я не слышу свиста рассекаемого воздуха, хотя при таких воплях беснующихся трибун это не удивительно. И все-таки прошло уже достаточно времени, чтобы… Однако взгляд, брошенный исподлобья, заставляет меня похолодеть. Ольга стоит надо мной, замерев с занесенной саблей, и в отчаянии кусает губы, не решаясь нанести последний удар. Идиот! Господи, какой же я идиот! Должно быть, я совершенно разучился соображать за трехнедельный курс наркотерапии. Нужно было во время боя всего лишь пропустить ее меткий удар и умереть спокойно, а сейчас… Сейчас я лишен такой роскоши. Ну, что же ты медлишь, храбрая моя? Ведь это не я перед тобой, а совсем чужой наглый мужик, который не лишил тебя головы только по чистой случайности. Неужели ты не слышишь, как зал скандирует «Убей!»? Не чувствуешь затылком направленные на тебя автоматы? Да, руби же! Нет… Не сможет.

Значит, мне придется самому позаботиться о ее безопасности. Если я хочу, чтобы Ольга живой покинула арену, нужно, изловчившись, дотянуться до меча и продолжить бой. А уж потом, в процессе я поймаю нужный момент и… Ничего я уже не поймаю, потому что совершенно неожиданно мое тело превратилось в жалкую трясущуюся развалину, неспособную не только продолжить бой, но даже подняться с колен. Н-да-а-а, выходит, не рассчитал экстрасенс Андрюша своих волшебных сил, и сеанс энергетической поддержки прервался, как всегда на самом интересном месте. Вот теперь точно – аллес. И не только для меня.

Стараясь не обращать внимания на обезумевших зрителей, я еще умудряюсь повернуть непослушную голову, чтобы в последний раз посмотреть на Риту, и с удивлением обнаруживаю, что в ложе ее нет. Ну, и, слава богу. Нечего ей смотреть на то, что произойдет дальше. Однако, то, что произошло дальше, вообще ни в какие ворота не лезло.

– А ну, отойди от него, корова! – произнес по-английски Ритин голос, и его хозяйка неожиданно возникла между мной и Ольгой, крепко сжимая тяжелый копеш в дрожащих от напряжения руках.

Казалось, что каждый зритель неожиданно поперхнулся собственным криком, так быстро воцарилась в зале недоуменная тишина. Господи, что делает эта сумасшедшая?! Как она вообще сюда попала? Неужели не понимает, что все это подстроено? В противном случае ей никогда бы не удалось попасть на арену. Наверное, Карим сейчас потирает руки от удовольствия, ожидая, когда автоматные очереди положат конец сразу двум его головным болям: Рите и мне… И Ольге.

Но вместо автоматных очередей по залу пронеслась какая-то громкая команда, и даже я, не зная языка, понял, что в полном соответствии с приказом все секьюрити сейчас опустят оружие. Все, кроме одного. Там, за моей спиной в черном чреве открытого Ритой прохода стоит Карим, крепко сжимая в руках «УЗИ» лежащего у его ног охранника. Расчет двоюродного племянника, как всегда точен. Не услышавший приказ охранник успел согласно инструкции выпустить очередь, за что и был застрелен своим начальником. А то, что погибли гладиаторы и (ах, какая жалость) вместе с ними дражайшая пленница его дяди, – на то воля Аллаха милостивого и милосердного. Он – Карим – сделал все возможное но, увы, безнадежно опоздал.

Я не мог этого знать, не мог этого видеть. Картина, неожиданно возникшая перед глазами, слишком походила на продолжение моих галлюцинаций. И все же… Это видение казалось настолько реальным, ярким и подробным, что за секунду до того, как палец Карима до упора вжал спусковой крючок, я взвился с колен и, сгребая в охапку пожирающих друг друга глазами дочерей Евы, повалил их на песок. Откуда только силы взялись? Падая, я почувствовал, как что-то слегка чиркнуло меня по затылку, и, прежде чем погрузиться в ничто, услышал отчаянный крик Риты:

– Нет, Игорь, пожалуйста, не умирай! Это не честно! Я же люблю тебя!!!

– Игорь? Какой Игорь? – шепотом переспросила Ольга откуда-то издалека.

А потом звук вырубился. Впрочем, как и свет.

Приходил я в себя медленно. Дырчатый потолок раскачивался перед глазами так, будто в благословенном Египте началось семибальное землетрясение. Но природный катаклизм оказался здесь абсолютно ни причем. Во всем была виновата моя голова, то и дело поворачивающаяся из стороны в сторону. Это стоящий рядом с кроватью доктор Саид привычными движениями бинтовал мне пулевую царапину на затылке и как-то странно разглядывал, словно удивлялся моей упрямой живучести. Но было в этом взгляде и еще что-то. Только я по состоянию здоровья не мог разобрать, что именно.

– Вы очень везучий человек, мистер Семенов, – лицо Карима появилось на фоне потолка. – Со стороны может показаться, что мой дядя вернулся именно для того, чтобы спасти вам жизнь. Он никого не предупредил о своем приезде. Даже меня. Так что его неожиданное появление в зале спутало мне все карты. Впрочем, как и ваш бросок. До сих пор ломаю голову над тем, каким образом вам удалось предугадать этот выстрел, вы ведь даже не оглянулись.

Ответа не последовало, но он его и не ждал, – это были просто мысли вслух – этакие тягучие вальяжные рассуждения. Но даже в своем нынешнем состоянии я видел под тонким льдом напускного спокойствия бушующую в нем стихию досады и ненависти.

– Я думал, что с возвращением дяди и его решением сохранить вам жизнь, буквально на коленях вымоленном госпожой Ритой, сюрпризы сегодняшней ночи закончатся, – притворно вздохнул Карим. – Но, увы… Попутно выяснилась еще одна очень любопытная подробность.

С этими словами он щелкнул механизмом в изголовье кровати, и та неожиданно приняла вертикальное положение, заставив меня повиснуть на врезавшихся в тело ремнях. Теперь мне представилась возможность вместо потолка обозревать противоположную стену, вместе с вжавшейся в нее Ольгой, на которую были направлены три коротких автоматных ствола. Чего-чего, а бдительности Кариму не занимать.

– Подробность любопытная, – как ни в чем не бывало, продолжил шеф секьюрити, сокрушенно покачивая головой, – И весьма для меня печальная. Оказывается, вы состоите в законном браке с нашей восходящей звездой – мисс Эсмер. Или вернее будет сказать – Ольгой.

Он намеренно исковеркал русское имя почти до не узнаваемости и хищно улыбнулся, втянув воздух, затрепетавшими от сдерживаемых эмоций ноздрями.

– Поверьте, я даже не подозревал об этом до сегодняшнего дня. Ведь в изъятых у вас паспортах значатся совершенно разные фамилии…

Он вопросительно посмотрел на меня, а я, несмотря на не слишком подходящий момент, улыбнулся, вспомнив какие упорные позиционные бои шли у нас с Ольгой перед свадьбой. Ну, ни в какую не желала упрямица превращаться в госпожу Семенову, слишком уж рабоче-крестьянской казалась ей моя ничем не примечательная фамилия. Так и осталась Меньшиковой. Тоже мне княжна Тараканова!

– Так вот, я повторяю, – вплотную приблизился ко мне двоюродный племянник, внимательно наблюдая за моей реакцией, – К сожалению, я не знал о том, что мисс. ис Ольга ваша жена. Коран запрещает правоверным мусульманам связь с замужней женщиной, так что я должен буду долго замаливать этот невольный грех. Примите мои искренние извинения, мистер Семенов. Вероятно, чувство, захватившее миссис Ольгу, было таким сильным, что она позабыла предупредить меня о своем замужестве. Ведь нам было так хорошо вместе, верно я говорю, дорогая?

Ольга дернулась как от удара, но не проронила ни слова. Только смотрела на меня полными слез глазами. В этом взгляде было все: и боль, и вина, и просьба о помиловании, и дикая ни с чем не сравнимая ненависть к человеку, который блаженно улыбался, глядя на мое перекошенное лицо. Только женщина может так люто ненавидеть. И если я его просто убью при первой же возможности, то она… Нет, даже Кариму я не пожелаю попасться Ольге на узкой тропинке после того, что он с ней сделал. Но пока все обстоит совсем наоборот, – это мы попались ему, и даже мое ясновидение было бессильно предсказать, какую месть он приготовил. И аукнется мне теперь не только сломанная рука, а в первую очередь то, что я помешал двоюродному племяннику избавиться от Риты, непонятно почему вставшей ему поперек дороги.

– Дорогая, – медовым голосом обратился к Ольге Карим, – Прежде чем оставить тебя наедине с супругом, я бы хотел получить что-то вроде прощального подарка в память о нашей страстной любви. Жаль только, что здесь нет второй кровати… Но ведь мы можем прекрасно без нее обойтись. Насколько я помню, тебе больше нравилось заниматься любовью стоя…

Карим пристально посмотрел на меня, потом на Ольгу еще больше вжавшуюся в стену и, раздосадованный нашим молчанием, рявкнул:

– Раздевайся!

Автоматные затворы клацнули, но Ольга ставшая белее стены, к которой прижималась и так уже почти полностью обнаженной спиной, даже не шевельнулась. Карим молча оседлал стул, вытащил сигарету и, прикурив от «Зипповской» зажигалки, глубоко затянулся.

– Может быть, ты стесняешься? – его голос вновь стал медовым, – Напрасно. Думаю, мистеру Семенову, тоже будет небезынтересно посмотреть и поучиться, каким образом можно доставить тебе особенное удовольствие. Раздевайся.

На сей раз он не кричал, но от этого тихого приказа мурашки побежали у меня по спине.

– Все-таки ты стесняешься, дорогая. Жаль, – Карим с тяжелым вздохом поднялся, – Придется немного помочь тебе раскрепоститься. И, кажется, я знаю прекрасный способ, как именно это сделать.

Двоюродный племянник Ашрафа Салеха излюбленным жестом зажал сигарету в зубах, щелкнул зажигалкой и, увеличив размер пламени до предела, стал медленно приближать ее к моему плечу. При этом его переполненные желанием и ненавистью глаза ни на секунду не отрывались от лица Ольги.

– Ну, – подбодрил он ее, – Я жду…

И он дождался. Ольга прыгнула вперед, не хуже пантеры, однако охрана не дремала, и, перехватив ее в воздухе, попыталась с помощью прикладов доказать известную истину «Прав тот, у кого автомат». Я рванулся так, что затрещали ремни, и ничего не добился, – путы держали крепко. Как муха в паутине я продолжал дергаться, сопровождая каждую судорогу очередной порцией ругательств и даже не почувствовал сначала, как пламя коснулось плеча. А вот потом… Мне показалось, что я закричал, но вскоре понял что ошибся, потому, что с плотно сжатыми губами проделать этот фокус невозможно. Кричала Ольга.

– Нет!!! Карим, не делай этого!

– Все зависит от тебя, – улыбнулся Карим, на секунду отстраняя зажигалку. – Ты будешь делать все, что я скажу. Иначе…

Зажигалка вернулась на прежнее, место и сквозь шум в ушах я расслышал свой глухой стон.

– Хорошо… Я согласна, – прошептали бескровные губы моей жены, – Только убери…

Карим погасил пламя и, повернувшись ко мне, победно улыбнулся. Но я не удостоил его вниманием, потому что во все глаза смотрел на Ольгу. «Что же ты делаешь жена?! – кричал каждый атом моего существа, – Не смей, слышишь! Не смей! Неужели ты не понимаешь, что я предпочту гореть на медленном огне, чем видеть то, что сейчас произойдет по твоей сердобольной милости?» Каждый атом кричал, а вот губы отказывались разжиматься, и Ольга, отпущенная секьюрити, в гробовой тишине начала приближаться к Кариму, снимая на ходу кольчужную сетку, прикрывающую грудь. Я пытался поймать ее взгляд, но она на меня даже не смотрела. Только на него. Вулкан, бушующий в моей груди, окрасил все происходящие огненными всполохами. И сквозь багровую пелену, застилающую глаза, я смотрел, как моя жена вплотную подходит к человеку, которого я убью, чего бы мне это ни стоило, кладет его руки себе на бедра и, обнимая за плечи, приникает к нему. Карим поворачивает голову в мою сторону, демонстрируя самую широкую из своих улыбок, но эта улыбка через мгновенье сменяется гримасой боли. Потому что колено Ольги, со всей отпущенной ей богом силы врезается ему в пах, а пальцы с длинными сверкающими лаком ногтями раздирают ненавистное лицо. Но Карим еще раз доказывает, что не зря ест хлеб своего дяди-миллионера на посту начальника охраны. Одним движением он швыряет Ольгу на пол, и автоматный приклад одного из охранников впечатывается ей в затылок, избавляя на время от жестокости окружающего мира.

Когда боль немного отпустила двоюродного племянника, он, не торопясь, проследовал в ванную комнату, чтобы смыть кровь. А когда вернулся, то кроме глубоких царапин не слишком заметных на смуглой коже, мокрых волос и рубашки, ничто не напоминало о произошедшем несколько минут назад инциденте. Если не считать его покрасневших от бешенства глаз.

Не известно, чем бы все это кончилось, но в этот момент в комнату вошел еще один охранник. Выслушав его доклад, Карим поморщился.

– Вам опять повезло, мистер Семенов. Вас хочет видеть дядя. Надеюсь, вы будете столь разумны, что не станете упоминать об этом маленьком инциденте. Как и о других. Не стоит забывать, что ваша жена в моей власти, так что вам лучше держать язык за зубами.

Пока он говорил, я был сноровисто отвязан от кровати и с помощью четверых секьюрити выставлен в коридор. Короткий взгляд, брошенный на поднимающуюся с пола Ольгу, оповестил меня, что с ней все нормально. Если, конечно, считать нормальным то, что с нами произошло.

Когда меня довели, а, вернее сказать, дотащили, до двери со встроенным сканером, нас нагнал Карим. Пока один из охранников подставлял свой глаз под сканирующее устройство, двоюродный племянник нагнулся к самому моему уху и шепотом произнес:

– Если ты хотя бы намекнешь дяде о том, что…

– О том, что произошло на арене? – так же тихо переспросил я. – О том, что это ты выстрелил в Риту, а вовсе не убитый тобой охранник? Надо же! А я как раз собирался…

Карим как-то странно взглянул на меня, и, не повышая голоса, перебил:

– Ты выбрал не лучшее время для шуток. Учти, если я не буду связываться со своими людьми каждые полчаса, твоей жене придется долго мучаться перед смертью.

Он хотел сказать что-то еще, но дверь перед нами открылась, и я шагнул в знакомую гостиную, обставленную в стиле семидесятых годов, где на любимой софе, застеленной леопардовой шкурой, восседал Ашраф Салех, возвратившийся из своей незапланированной поездки куда как вовремя. А в креслах напротив я с удивлением (но не слишком большим) обнаружил бледную дрожащую Риту и обманчиво спокойного Андрея. Третье пустовавшее кресло явно предназначалось мне. Дождавшись приглашающего кивка Ашрафа, я буквально рухнул в него, поскольку все силы были израсходованы на пятиминутное путешествие по коридору. Карим же перебросился с дядей парой слов и, заняв наблюдательный пост рядом с моим креслом, выразительно похлопал по расстегнутой кобуре. Специально для меня.

– Ну, вот, – начал наш гостеприимный хозяин по-русски. – Все приглашенные на месте и собрание можно считать открытым. На повестке дня сегодня один вопрос…

Тут он бросил на Риту такой взгляд, от которого девушка даже дрожать перестала и уставилась на Ашрафа невозможно голубыми глазами, в которых плескалась гремучая смесь ужаса, тоски и ненависти. А вот Андрей выглядел совсем иначе. Ну, деланное спокойствие его я еще мог понять, но то, что крылось под ним… Слишком хорошо я знал своего гуру, чтобы не заметить: Андрей сейчас словно собака в предчувствии землетрясения: не знает почему, не догадывается как, но точно чует, что мир вокруг нее вот-вот провалится в тартарары.

– Черт побери, – неожиданно выругался Ашраф. – не думал, что это будет так сложно! Но другого выхода у меня нет, и если я хочу получить ответ на свой вопрос, придется все объяснить. Начну с Хургады. Не помню даже, по какому делу я отправился туда почти три месяца назад. Кажется, обсудить с партнерами свою долю в строительстве нового отеля… И уже возвращался домой, когда проезжая мимо ювелирной лавчонки увидел… Риту. Она так рьяно торговалась с хозяином, что я просто залюбовался, и велел водителю остановить машину. Наверное, ты этого не помнишь, – обратился он к Рите. – Но, когда ты победно покидала лавку, разглядывая только, что купленный браслет, то остановилась примерить его почти у меня под носом. И пока ты вертела ручкой так и этак, я не мог оторвать глаз от твоих плеч.

Ашраф поднялся с софы и, зайдя за Ритино кресло, положил руки ей на плечи. Я почувствовал, как напряглись мышцы перед броском, и, услышав знакомый шорох, понял, что пистолет Карима перекочевал из кобуры в его руку. Но остановило меня не это. Короткий взгляд, брошенный на Андрея, пригвоздил мое тело к креслу не хуже десятка гвоздей. Экстрасенс сидел неподвижно, с горькой улыбкой на застывшем лице, и только в глазах еще трепетало какое-то подобие жизни. А еще понимание. И это понимание было для него хуже смертного приговора.

– От твоих прекрасных плеч, – задумчиво повторил Ашраф Салех, поглаживая покрывшейся «гусиной кожей» плечики Риты, – Точнее от правого. А если уж быть совсем точным – от родинки на твоем правом плече в виде созвездия Ориона.

Он сделал небольшую паузу и произнес совершенно будничным тоном:

– Родинки, по которой я узнал, что ты – моя дочь.

Тут я не выдержал и заржал. Более идиотскую ситуацию даже вообразить было трудно.

– Напрасно смеетесь, господин Семенов, – осадил меня Ашраф. – Когда в нашем роду появлялись дети без такой вот родинки на плече, их мать сразу же объявлялась неверной женой. И в зависимости от характера мужа ее либо по-тихому убирали, либо давали громкий развод. Понимаю, со стороны это выглядит нелепо. Совсем как в индийских фильмах, где сначала путают и теряют детей, а лет через двадцать распутывают и находят. Я знаю что говорю, потому что в Москве пересмотрел их не один десяток и не по одному разу. Надя очень любила эти фильмы и на каждом сеансе плакала навзрыд, даже если знала картину наизусть.

Услышав из уст Ашрафа имя матери, Рита вздрогнула и посмотрела на Андрея широко раскрытыми глазами.

– Что он говорит, папа? – я едва расслышал тихий шепот Риты, – Почему ты молчишь? Это правда? Да, ответь же хоть что-нибудь!

Шепот перешел в крик, но Андрей так и не проронил ни звука, внимательно изучая рисунок ковра у себя под ногами.

– Действительно, что же вы молчите, господин Дементьев? – Ашраф тоже не спускал с него глаз, – Неужели так трудно сказать правду?

– Правду? – Андрей вышел из ступора и поднял глаза на Риту, – Правду говорить легко и приятно. Я не знаю, кем тебе приходиться этот человек, Рита, но в одном он прав: ты – моя приемная дочь. Остальное пусть докажет.

Но я видел, что сам Андрей ни в каких доказательствах не нуждается. Он поверил Ашрафу сразу, хотя до сегодняшнего дня явно ни о чем не догадывался.

– Доказать, – усмехнулся тем временем миллионер, возвращаясь на покинутую софу и сверля глазами оглушенную новостью Риту, – Прошедшие три месяца я как раз и занимался сбором доказательств. Кое-какие связи в России у меня остались, так что буквально за день до того, как вы, господин Дементьев, и вы, господин Семенов, появились здесь, я получил необходимую информацию. Совпадало все: время рождения Риты, имя, отчество и девичья фамилия ее матери. Я был уверен на все сто. Мне даже переслали фотографию Надежды Павловны Дементьевой, и я без труда узнал в ней девушку, с которой встречался в Москве двадцать три года назад. Повторяю, я был абсолютно уверен, что Рита моя дочь. До того момента пока не увидел ее рядом с вами, господин Дементьев. Почему? Потому что она похожа на вас. Очень похожа. Так похожа, что я засомневался вопреки всему. Теперь вам понятно мое замешательство, тогда ночью, на ступенях отеля? Чтобы окончательно решить этот вопрос пришлось прибегнуть к помощи генетической экспертизы. Я срочно вылетел в Париж и сам отвез в лабораторию образцы крови: своей, вашей и Ритиной, чтобы выяснить, кто же из нас на самом деле является ее отцом. Но вчера вместо ответа, меня вызвали в лабораторию и профессор, проводивший за экспертизу, потребовал объяснений: какой эксперимент я проводил и как сумел достичь такого фантастического результата. Я, разумеется, ничего не понял и возмущенно спросил: а в чем собственно дело? «Дело в том, – ответил мне профессор, – что у девушки, чей образец крови вы мне предоставили, для проведения экспертизы, всего-навсего два биологических отца: вы и мистер Дементьев. Я занимаюсь генетикой тридцать лет, и думал, что такое невозможно. Но, тем не менее, за точность проведенной экспертизы я ручаюсь собственной репутацией». Вот, что сказал профессор Фарваль, чем поверг меня в некоторое замешательство. Поэтому, уважаемый господин Дементьев, я прошу вас объяснить, как такое могло произойти. Только, ради Аллаха, не говорите, что не знаете, у вас на лице все написано.

На лице у Андрея действительно было написано многое. Особенно ярко – жгучее желание закатать господина Ашрафа Салеха в асфальт. Но вот чего там однозначно не было написано, так это удивления. Он знал.

– Папа, – Рита медленно подошла к Андрею и, опустившись на ковер, обняла его колени, – Ты все равно мой папа, что бы этот олигарх ни говорил. Расскажи мне все. Не бойся. Я уже большая девочка, я пойму. А если не скажешь, я просто с ума сойду. И что ты будешь делать с буйно помешанной дочерью?

Андрей со вздохом накрыл своими ладонями ее подрагивающие руки и грустно улыбнулся.

– Ты мной с детства вертела как хотела, разве я могу тебе отказать?

Это было сказано так, что я не выдержал и отвернулся. Смотреть, как Андрей будет с мясом отрывать от сердца куски семейной тайны, намертво вросшие в плоть и кровь за двадцать долгих лет, было выше моих сил. И потому я уставился на Ашрафа, у которого при виде этой трогательной сцены слегка перекосилось лицо.

– Как ты уже, наверное, догадалась, все произошло двадцать три года назад, – Андрей говорил с Ритой так, будто кроме них в комнате никого не было, – Я тогда в Мытищах жил. А вернее сказать, мотался по приятелям после скандального развода. Недельку у одного поживу, недельку у другого. Из всех вещей со мной только пара рубашек была и смена белья. Остальное на мне. Да еще ненаглядная «Ява» в гараже у Мишки Бутурина стояла. Днем… А ночью везла меня подальше за город, помогала разогнать печаль-тоску. Ох, и гонял я тогда! Как только не убился, до сих пор не пойму. И вот однажды несусь я по какой-то грунтовке, чтобы гаишникам не попасться, и вдруг вижу, идет по обочине девушка. Вся в белом, и даже светится как будто слегка. Ну, думаю, вот еще одно приведение мне навстречу шагает. Там как раз кладбище недалеко было, а я к тому времени уже в оккультных науках разбирался, да и в «тонкий» мир начинал потихоньку хаживать. В общем, решил, что покойницу вижу, и сердце от жалости зашлось. «Такая молодая, – думаю, – Ей бы жить и жить». Я даже скорость сбросил, хотел ее лицо получше разглядеть. А девушка возьми да и упади, чуть ли не под колеса. Я, конечно, по тормозам и к ней. Гляжу, а она без сознания. И прямо у меня на глазах белый подол кровью пропитываться начинает. Вот тогда я и струхнул: понял, что живой ее до больницы не довезу. Пришлось кое-чем из своего экстрасенсорного арсенала воспользоваться. И хотя опыта целительского у меня на тот момент почти никакого не было, особенно по вашим женским делам, но уж очень жалко мне ее стало, такую молоденькую. Все, что имел, в нее вбухал. Кровотечение-то остановил, а сам еще целый час не мог с земли подняться. Потом все-таки взгромоздился на мотоцикл и повез ее до ближайшей больницы, с рук на руки врачам передал. Они еще долго удивлялись, что при такой кровопотере девушка живая осталась и беременность сохранила. Меня ангелом хранителем назвали, говорили, что вовремя ее подобрал, иначе… Я не стал ничего объяснять, все равно не поверили бы, да только утром пришел проведать свою крестницу. Так мы с твоей мамой и познакомились. А потому как других знакомых у нее поблизости не оказалось, то пришлось мне передачи ей носить и работать внештатным психотерапевтом: выслушивать историю о том, как встречалась она с одним красавчиком, и как он ей от ворот поворот показал, едва о беременности услышал. Вот потому-то и брела Надя, не разбирая дороги, куда глаза глядят. К родителям в родной поселок возвращаться – житья не будет, кумушки заклюют мать безмужнюю. А в Москве ее, лимитчицу, из общежития с ребенком запросто выгнать могут. Короче, настоящая «Москва слезам не верит». Нет, Ритыч, ты не думай, она не жаловалась. Просто ей нужно было с кем-то поделиться, пусть даже с бородатым рокером, от которого вся больница бензином пропахла. А бородатый рокер ходил к ней, ходил; передачки носил-носил, и очень скоро понял, что жить без нее не может. И она тоже что-то такое поняла. Короче, закрутилось у нас так, что все Мытищи вздрогнули и облегченно вздохнули только тогда, когда мы после свадьбы к моим старикам на Север подались. Мы никогда не говорили с Надей о твоем отце. Она молчала, я не спрашивал. Не хотел раны бередить. Да, в сущности, мне было глубоко наплевать. А когда ты родилась, вообще не до разговоров стало. Пеленки, распашонки, соски, ну, и так далее, тебе это еще на себе испытать предстоит. Так вот, с самого рождения все наши друзья называли тебя «папиной дочкой». Потому что, с какой стороны не взглянуть, а тебя будто под копирку с меня сняли. Мы с твоей мамой долго удивлялись, пока я не прочел о том, что при определенных энергетических воздействиях на плод можно такое с геномом ребенка сотворить, – мать моя женщина! Вон у нас в Приморье один китаец опыты ставил. Изобрел устройство, которое могло передавать его энергию другим объектам, и решил на пробу облучить ею куриные яйца. И что вышло? Цыплята из них вылупились покрытые вместо желтого пушка жестким черным китайским волосом. Вот так. Думаю, когда я твою маму спасал, своей энергией накачивая, получилось тоже самое. И ничего удивительного нет в том, что даже в Париже у генетиков волосы дыбом встали. Так что, как справедливо заметил, наш многоуважаемый господин Ашраф, будь он не ладен, у тебя и в самом деле два отца. Такая вот у нас «Санта-Барбара» получилась.

– Ой, папочки, – всхлипнула Рита и, уткнувшись носом в колени Андрею, тихонько заплакала, даже не заметив, какой буквальный смысл приобрела ее любимая присказка.

– Не могу похвастаться, что все понял из ваших объяснений, – вмешался Ашраф, – кроме того, что вы утверждаете будто обладаете какими-то чудесными способностями. Наверное, придется поверить вам на слово. Хотя, в сущности, это ничего не меняет. Рита – моя дочь, и останется со мной в Египте.

– Что-то поздновато в тебе отцовские чувства проснулись, – хмыкнул Андрей.

– Только не надо иронии, – Ашраф поморщился, как от зубной боли, – Я не такой уж подлец, каким вы меня предпочитаете видеть. Аллах ведает, я собирался жениться на Наде, но отец не дал согласия на этот брак. Вам не понять, что такое для мусульманина родительское благословение. Я не мог ослушаться отца. И дело вовсе не в том, что он мог лишить меня наследства, просто у нас на Востоке еще помнят, что такое сыновнее почтение и послушание. А когда через три года отец умер, я сделал все, чтобы найти Надю, но ничего не смог узнать ни о ее судьбе, ни о судьбе ребенка. Я очень признателен вам, господин Дементьев, за все, что вы делали для моей дочери в течение этих долгих двадцати лет. Но, согласитесь, что теперь вам больше нечего ей дать. В отличие от меня. Я могу бросить к ее ногам весь мир, а вы не в состоянии даже купить Рите отдельную квартиру, чтобы она хотя бы немного могла отдохнуть от ваших пьянок.

Андрей побледнел и, бросив на господина миллионера испепеляющий взгляд, уже собрался выложить все, что о нем думает, но Рита быстро приложила пальчик к его губам и, покачав головой, гордо заявила:

– Пусть говорит, что хочет, это все равно ничего не меняет. Я люблю тебя, папочка, а он со своими миллионами пусть катиться к чертям собачьим. Лучше у нас на кухне под столом спать, чем жить с ним в этом Египте. Даже во дворце…Отвратительная страна!