Текст книги "Чудовище 4 (СИ)"

Автор книги: Динна Астрани

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

– Князь Хиф сообщил мне, что скоро нам предстоит выйти на битву, это может произойти даже в ближайшие дни, – произнесла она. – Ты готова к этому, моя девочка? – голос её был каким-то непривычно мягким и ласковым.

– Конечно, – постаралась как можно твёрже ответить Эльга.

– Так вот, – продолжала Вири. – Прежде, чем начнётся битва, мне необходимо выбрать десятников для моих новобранцев. Как ты думаешь, ты справилась бы с такой задачей – стать начальником над десятью молодыми воинами?

Эльга заколебалась, но тут же поняла, что это – слабость. Слабость, которая не прощается женщине-воину.

– Я приложила бы все усилия, чтобы справиться, – ответила она.

– Мне нравится ответ. Ну, разве это прилично – оставаться в денщиках слишком долго? – Вири приблизилась к ней и нежно провела ладонью по её щеке. – Ты ведь мечтала о военной карьере, правда, малышка? – голос генерал сделался мурлыкающим. – После битвы мы получим вознаграждение и у десятника оно будет выше, чем у денщика. А кроме того, став десятником, можно возвыситься и до сотника. Тебе известно, что даже должности десятника другие воины добиваются годами усердной службы? А ты можешь стать уже прямо сейчас. У тебя завидный шанс.

– Почему мне такая привилегия?

– А потому, что всё будет так, как я решу, – Вири приблизила своё лицо к лицу Эльги и вдруг пламенно припала своим огромным ртом к губам Эльги.

Эльга содрогнулась от неожиданности и отвращения, её первым порывом было оттолкнуть толстую полоумную бабу от себя и нагрубить, обругать, пристыдить, но несколько месяцев очень нелёгкой жизни обострили в ней здравый смысл. И ещё – терпение.

Она понимала: генерал давала шанс угодить ей взамен на возможность карьерного роста. Иначе Эльге нет смысла оставаться в лагере воительницы. И не будет славы, денег, свободы. Будут скитания и обездоленность, если не возвращаться в дом родителей. А если всё же вернуться туда, то всё равно, что добровольно сесть в тюрьму – так теперь казалось Эльге.

Она просто молча стояла, выпрямившись во весь рост, позволяя генералу Вири делать с её телом то, что обычно делали с ним мужчины. И терпела. Терпела. Терпела.

========== Глава 7. Новорожденное чудовище ==========

Генерал Вири не обманула Эльгу, впоследствии сделав её десятником. И в лагере знали, какой ценой досталась Эльге эта должность, но её не осуждали – ей завидовали.

Эльга же была недовольна собой. Свою военную карьеру она собиралась строить путём славных подвигов, отличаясь в битве отвагой и умением сражаться.

Но когда ей довелось отведать настоящей битвы, она поняла, насколько отличается реальность от текстов красивых книг.

Это была, скорее, даже не битва, а банальная резня с другой женской армией, которую нанял враждующий с князем Хифом князь. Но Эльга пришла в полный ужас, когда увидела мчащихся на конях на её армию воительниц, вооружённых мечами, гикающих, яростных. Она даже не замечала, что примерно также выглядели и воины генерала Вири. Она не видела ничего вокруг и не испытывала ничего, кроме безграничного страха и желания дезертировать, бежать с поля боя. Она бы так и поступила, но генерал Вири всё предусмотрела: за новобранками присматривали матёрые воительницы, грозившие смертью каждой, кто попытался бы бежать, а не драться.

Эльга была обучена владеть мечом лучше, чем прежде, длительные тренировки оказались полезны, но духа её хватало лишь на то, чтобы кое-как защищаться, а не нападать.

В той битве её повезло: она осталась жива. Только седло под ней оказалось абсолютно мокрым.

А после её заставили вместе со всеми рыть могилы погибшим воительницам.

Она снова подумала о возвращении в родительский дом. Но ей выплатили жалованье за первый бой и она, впервые взяв в руки деньги, что она добыла сама, передумала.

И были другие битвы, заканчивающиеся непонятно чьей победой, армия Хифа то пыталась ворваться в город враждующего с ним князя, то защищала его город. И душа Эльги закалялась и страх стал чем-то привычным и даже желанным – он был подобен острому блюду или крепкому вину.

И так время протянулось несколько месяцев.

И всё закончилось после внезапной смерти князя Хифа.

Княжеский престол занял сын Хифа, решивший, что армия, состоящая из мужчин будет всё же надёжнее и он распустил женскую армию генерала Вири.

Генерал Вири приняла решение: её армии следует перебираться на материк Гобо в поисках лучшей доли. Но для этого было необходимо пройти всю Фаранаку, чтобы добраться до города Балока, где находился самый большой порт, к которому приставало самое большое количество кораблей, на которых воительницы могли бы отправиться в плаванье.

Воительницы двинулись в обратный путь, то и дело останавливаясь на привал возле какого-нибудь города или деревни.

И лагерь их был разбит возле города Шабоны как раз в ту пору, когда Ялли оказалась на сносях.

Эльга не замедлила оповестить в письме сестру, что она находится совсем недалеко от неё и хотела бы попрощаться с ней перед отъездом на материк. Она просила, чтобы та убедила мужа позволить им встретиться.

Прочитав письмо от Эльги, Ялли засияла от радости и бросилась к мужу, даже не спрашивая у него разрешения повидаться с Эльгой, а только сообщая, что собирается позвать ту в гости и хочет всё приготовить для встречи.

Услышав это, Карун нахмурился, как грозовая туча.

– Любимая, ты же знаешь, ни один приличный город Фаранаки не позволяет воительницам появляться в городе, – произнёс он.

– Но мы же не армию запускаем в город. У нас погостит только моя сестра.

– Она из воительниц. Мы не можем пустить её ни в город, ни в наш дом.

Ялли оторопело уставилась на мужа. Как, он говорил ей «нет»?! Она не привыкла к этому. И не собиралась привыкать. Всё время их знакомства и совместной жизни она не знала от него отказа ни в чём, особенно теперь, когда она была беременна. А теперь он считает, что она не может увидится с сестрой, которую любит больше всех на свете?

– Ты мне отказываешь? – удивлённо произнесла она.

– Пойми, любимая, это неразумно, – ласково, но твёрдо ответил Карун. – Я дорожу репутацией, для князя было бы позором принять в своём доме воительницу.

– Но она же моя сестра! Я люблю её!

– Есть вещи превыше любви, например, долг и честь. Долг князя поддерживать порядок в княжестве, действовать согласовано с другими князьями так, чтобы это было на пользу всей земле Фаранаки. А честь запрещает знаться с отступниками, нарушающим законы, что созданы для всеобщей пользы. Эльга ведь сама выбрала свою судьбу и не желает раскаяться, вернуться к родителям.

– Но, может, я бы сейчас уговорила сделать это! Пойми, она хочет бежать на Гобо, может, мы больше никогда не увидимся с ней, потому, что она будет убита на войне! Это последняя возможность отговорить её! – не сдержавшись, прокричала Ялли.

– Она не ребёнок, чтобы была потребность уговаривать её и что-то разъяснять ей.

– Значит, не пустишь её в дом? – ярость Ялли набирала силу.

– Нет, – всё также спокойно и жёстко ответил Карун.

– Тогда я сама поеду к ней! – Ялли решительно зашагала прочь из комнаты. Карун поспешил за ней.

– Любимая, ты не можешь никуда ехать, – говорил он, шагая позади неё. – В любой день могут наступить роды, тебе опасно передвигаться даже в карете. А кроме того, княгине неприлично являться в лагерь воительниц. Ты не можешь опозорить меня и себя. Ты не получишь карету.

– Ах, вот как! – слёзы хлынули из глаз Ялли. – Ты меня не любишь!.. Ты отказываешь мне!.. Тогда я пойду пешком!!!

Она вышла из их спальной и уже стояла на верхней ступени лестницы, ведущей на первый этаж. Она собиралась закатить мужу сильнейшую истерику, пронять его слезами, измучить, заставить всё же согласиться на её встречу с Эльгой. Но внезапно её живот как будто пронзило мечом и она, схватившись за него, согнулась в три погибели, закричала от боли.

Карун сделался бледен, как смерть, так, что его смуглая кожа стала серой, и бросился к ней. Он всё понял: его жена должна была родить. Время пришло.

Он бережно поднял её на руки и понёс в спальную.

После женитьбы на Ялли он выбрал в своих хоромах комнату и оборудовал в ней новую спальную для себя и своей жены, не желая пользоваться той, в которой ночевал его покойный отец. В старой спальной была дверь, замаскированная под кирпичную стену, ведущая в потайной ход, в катакомбы, выводящие к лесу и от этого Каруну было очень неуютно.

В новой же спальной было всё оборудовано для того, чтобы Ялли благополучно разрешилась от бремени: специальная лежанка для роженицы, сундук с пелёнками, была даже приготовлена колыбель для будущего младенца.

Карун кликнул своего слугу, Тафина, щуплого, колченогого, расторопного и безмерно преданного, приказав тому мчаться за акушеркой.

Акушерка, женщина средних лет, рослая, с сильными руками, явилась в княжеские хоромы в скором времени.

Карун оставил её наедине со своей женой, корчащейся от боли из-за родовых схваток, а сам присел на лавку в коридоре возле закрытой двери спальной. Рядом пристроился верный Тафин, пытавшийся успокаивать своего хозяина и уверять, что всё будет благополучно и хорошо, хозяйка легко разродится не иначе, как сыном.

Он словно в воду глядел: роды княгини прошли на редкость легко. Подарок бога деревьев – идеальное здоровье давал себя знать. Когда Ялли была ещё беременна, она без проблем выносила это состояние, её почти не тошнило. И теперь она недолго промучилась, когда плод её чрева попросился наружу.

Однако, она не привыкла и к таким страданиям, будучи от природы изнеженной, ею овладела паника, что она может умереть.

Да ещё и акушерка начала вести себя странно, когда ребёнок Ялли начал из неё выходить. Вместо того, чтобы помочь младенцу выбраться наружу из материнского лона, она оцепенела, став бледной до белизны, не сводя выпученных неподвижных глаз, взгляд которых был направлен между расставленных в разные стороны ног Ялли.

– Да помоги же мне! – крикнула Ялли, задыхаясь и тужась.

Вместо этого акушерка развернулась к ней спиной и стремительно выбежала из комнаты.

Ялли пришла в ужас, решив, что эта женщина решила погубить её. Она ощущала, как её тело окончательно избавилось от плода, вышедшего наружу самостоятельно, без посторонней помощи, но страх помутил ей разум и она потеряла сознание.

Между тем, акушерка, шатаясь, как пьяная, выбралась в коридор. Князь и его слуга ринулись к ней навстречу:

– Что?!

Та не отвечала, пытаясь только шевелить посиневшими губами.

– Что случилось?! – не своим голосом проорал Карун, хватая её за плечи и сильно встряхивая. – Умерла?! – глаза его едва не полезли из орбит и в них отразился ужас пополам с горем.

Акушерка покачала головой и, собравшись, с великим трудом выдавила из себя:

– Княгиня родила чудовище…

– Что, что? – ужас в глаза Каруна сменился яростью. – Да как ты смеешь! Ты обезумела! – руки его отпустили плечи несчастной женщины и схватили её за горло, сдавливая их. – Ах, ты, гадина!

– Хозяин, хозяин! – взмолился Тафин, хватая князя за руки и пытаясь разжать его пальцы. – Не надо!.. Лучше выслушай её!

Карун приложил усилие воли, чтобы не задушить незадачливую акушерку и отпустил её горло.

– Что она такое несёт! – прохрипел он.

– Княгиня родила кусок дерева, – как в бреду промямлила акушерка и, подкатив глаза, осела на пол.

Карун вращал бешеными глазами, не зная, где взять сил, чтобы сдержать себя и не убить её.

– Хозяин, может, тебе зайти в спальную и посмотреть, что произошло? – предложил Тафин.

– Так и придётся сделать. Но, видимо, эта баба сошла с ума. Если бы я знал, что у неё склонность к сумасшествию, я никогда бы не допустил её к своей жене! Идём, Тафин, со мной.

Князь и слуга направились к двери спальной и Карун распахнул её. Он шагнул в спальную и большими шагами приблизился к ложу, на котором лежала без сознания его жена.

Между её ног находилось странное существо, как будто покрытое древесной корой и отростками мелких веточек. Оно усилено дышало и открывало подобие рта, пытаясь освободить его от слизи самостоятельно и от него отходила пуповина.

Карун и Тафин оцепенели, не веря своим глазам, видевшим немыслимый кошмар.

Однако, такая неподвижность владела ими недолго, оба пришли в себя почти одновременно.

И Ялли начала возвращаться в сознание.

Карун мрачно бросил Тафину, указывая на древообразное существо:

– Возьми это.

Слуга колебался немного, но он привык беспрекословно выполнять приказы хозяина и, преодолевая отвращение, он протянул руки к новорожденному чудовищу и поднял его.

Карун заметил, что Ялли открыла глаза и смотрела на него мутными растерянными глазами. Он указал ей на существо в руках Тафина, уже избавившегося от слизи во рту и начинавшее тоненько пищать:

– Взгляни на то, что ты родила.

Ялли перевела взгляд туда, куда велел ей посмотреть муж и вскрикнула от страха, съёжившись на подушках.

Карун не сводил с неё бешено-яростного отчуждённого взгляда.

– Что это, жена? – тяжело дыша, спросил он. – Как ты могла родить ЭТО?

Разум Ялли хоть и пребывал в состоянии кошмара, но она сразу всё поняла. До сих пор она вынашивала в своей утробе ребёнка не своего мужа, князя Каруна, а бога деревьев. Поэтому ребёнок выглядел так необычно. Ей хватило духа осознать это, но паника снова завладела ею. ” – Нельзя сознаваться, что до Каруна у меня был другой, которого я, к тому же любила, – мысли метались сумасшедшим вихрем. – Кто знает, не сойдёт ли с ума Карун от ревности, не совершит ли что-то очень страшное… Мужчины в ревности не знают границ, тут не помогут и аргументы, что мужчина до него был богом, выше его и значительнее! Не надо сознаваться, не надо отвечать…»

– Я не знаю, – выдавила она из себя.

– Как же ты не знаешь? Ты… Ты родила чудовище, как такое могло произойти и почему?! – завопил Карун, хватая себя за короткие чёрные волосы.

– Я не знаю! – крикнула Ялли, ещё сильнее вжимаясь в подушки.

– Хозяин, это ведь дитя демона! – поспешил со своей версией Тафин. – Я знаю, как это может быть. В роду княгини были демоны. Может, отец или мать её отца, или отец или мать её матери. Не важно. В княгине кровь демона!

Услышав эти слова, Ялли снова ощутила, как сознание покидает её и она обмякла на подушках. Но её не спешили приводить в чувства.

Карун сильно ссутулился, скрестил руки на груди, опустив вниз лицо, сделавшееся суровым и угрюмым. Он задумался, стоя над ложем жены, замершей в бессознательности.

Тафин, больше не в силах преодолевать брезгливости к лежавшему на его руках маленькому чудовищу, аккуратно положил его в пустой ящик возле двери, в котором княгине недавно доставили отрезы шёлка для рукоделия. Оно всё ещё продолжало пищать.

Карун, наконец, очнулся от своей задумчивости.

– Позови жреца Шандрока, – глухо произнёс он.

Тафин всё понял и одобрил решение хозяина. Жрец Шандрок был одним из старших жрецов главного храма в Шабоне и он занимался делами, связанными с демонами и оккультизмом. Кто ещё разберётся в этом деле лучше жреца Шандрока?

Когда Тафин убежал, поспешив выполнить поручение, Карун ещё немного постоял возле ложа жены и также поспешил из спальной прочь, закрыв дверь на ключ.

Ялли пришла в себя через несколько минут после этого. Она полежала немного неподвижно, стараясь собрать мысли в кучу. До слуха её донёсся плач новорожденного ребёнка. ” – Почему, почему ребёнок так выглядит? – подумала она. – Дети богов не должны рождаться безобразными. От богов рождаются обычно очень красивые дети, только от демонов получаются уроды. Но бог деревьев не мог быть демоном. В нём не было ничего от демона, божественная чистота исходила от него. Да и откуда взяться демону? Разве против них не взбунтовались стихии, разве они не пленены нынче стихиями и разве могут являться смертным? Так говорили жрецы. Но что ещё говорили жрецы?..» Ялли напрягла память. Её отец когда-то обучал религиозным делам её, Эльгу и братьев, собирая их в кружок вокруг себя и многое им поясняя. Он также не игнорировал тему рождения детей у смертных от богов и в прошлом – от демонов. И тут Ялли вспомнила: отец как-то говорил о том, что у смертной женщины может родиться безобразный ребёнок от божества в исключительном случае, если в предыдущих воплощениях женщина совершила слишком много зла.

Холод сдавил внутренности Ялли. Она вспомнила бога деревьев, попросившего её дать странную клятву: избегать совершать зло, преступления и несправедливость. Тогда её это очень удивило, как будто она была способна на это. Но, видимо, бог знал, о чём говорил. Он желал, чтобы в грядущем она не повторяла зла, которое совершила в прошлом. Потому что наверняка это было немыслимое зло. Поэтому бог и разлюбил её – так она предполагала.

Ялли заплакала, слёзы потекли на подушки. ” – Что же я совершила тогда?» – глубокая складка пролегла на её лбу.

Затем её насторожил плач младенца, рождённого ею.

Ялли приподняла голову, села на ложе, потом сошла с него и несмело подкралась к ящику, в котором лежал плод её чрева. Она наклонилась над ним. Затем присела на пол рядом с ящиком, внимательно рассматривая существо, которое родила.

Он на самом деле был схож с куском дерева, чурбаном, из которого торчали то ли мелкие веточки и сучки, то ли щупальца. Но у него также выступали крошечные ручки и ножки, как у самых обычных детей, можно было также понять, что ребёнок был мужского пола. И у него была голова. И детское личико, пусть не розовое и нежное, а цвета древесной коры, но черты были, как у всех новорождённых. И у него были большие глаза – синие, как у Ялли, но с сиреневым свечением. И ещё: они были не мутные, как у детей, только что появившихся на свет, более осмысленные. Он смотрел на свою мать и, казалось, видел её.

Ялли прижала ладонь к груди, ощущая, что задыхается от волнения.

– Так это же не кусок дерева, – пробормотала она, – это ребёнок!

Она протянула к нему руку, чтобы коснуться его, но тут же отдёрнула её, отвернувшись.

– Да, видимо, в прошлых воплощениях я совершила что-то особенно ужасное, – продолжала она говорить вслух, – такое же страшное, как… – она снова перевела взгляд на маленькое чудовище в ящике. – Но почему, в таком случае, за мои преступления, которые я даже не помню, должен расплачиваться этот несчастный малыш?.. Ведь он же дитя бога, это плод любви, я родила его от того, кого так сильно любила! – она зарыдала.

Хотелось плакать и плакать, она дала волю слезам сполна. Ей было страшно от незнания того, что творилось с ней раньше, ещё до настоящего воплощения и ей стало невыносимо жалко ребёнка, которого она только что родила. Она обхватила руками собственные плечи и, раскачиваясь из стороны в сторону, скорбно заголосила, продолжая обливаться слезами.

Она плакала долго, пока не распахнулась дверь в спальную и в неё не зашли Карун, Тафин и с ними ещё один незнакомец. Это был мужчина пятидесяти с лишним лет, невысокий, сухощавый, лицо его было длинным, худым, скуластым, тонкие губы его были, казалось, плотно сжаты, глаза – спокойные и холодные. Он был облачён в длинную бледно-зелёную хламиду и тёмно-зелёный плащ – такие одежды обычно носили жрецы.

Ялли вмиг прекратила плач, вопросительно уставившись на незнакомца. Тот обошёл её, как неодушевлённый предмет и заглянул в ящик, внимательно разглядывая лежавшее в нём существо. На лице его не дрогнул ни один мускул, оно было непроницаемо, как маска.

Затем он выпрямился. Тафин заботливо пододвинул ему кресло и он в него опустился. Затем знаком велел Тафину поставить табуретку напротив кресла и приказал Ялли сесть на неё.

Сердце Ялли заколотилось от недобрых предчувствий.

– Почему ты приказываешь мне? – между бровей её пролегла упрямая складка. – Кто ты такой и что делаешь в моей спальной?

– Я Шандрок, глава жреческой комиссии по делам, связанным с потомками демонов и полудемонов, – ровным и глухим голосом произнёс он, глядя на молодую женщину давящим ледяным взглядом.

– Демонов? – вспыхнула Ялли. – Что ты хочешь этим сказать? Что меня подозревают в том, что я родила демона?!

– Это очевидно, – всё также невозмутимо ответил Шандрок. – Ребёнок выглядит не просто уродливо, он слишком отличается от нормальных детей. Тебе лучше отвечать на мои вопросы, если не хочешь, чтобы это происходило в темнице при храме.

Ялли не верила своим ушам. Ей угрожали?! Она оглянулась на Каруна: он стерпит, чтобы его жену стращали какой-то темницей при храме? Но муж не проронил ни слова в её защиту. Он стоял, серый лицом, потупив взор и скрестив руки на груди.

Она села на табуретку напротив жреца. Тот начал выспрашивать подробно родословную её родителей. Она без утайки выложила то, что её мать была из семьи торговцев, а отец вырос в жреческом приюте и не знал своих родителей.

– Не знал родителей? – переспросил Шандрок. – Тогда ясно, – сделал он вывод. – Тогда нет сомнения, что один из неизвестных предков жреца Аклина – полудемон!

Ялли даже ничего не могла произнести в ответ, настолько поразило её услышанное. Шандрок смел обвинять её отца в происхождении от демона!

Шандрок перевёл взгляд на Каруна, который совсем низко опустил голову и плечи его тряслись.

– Князь, – промолвил жрец. – Я думаю, что это происшествие не стоит разглашать. Я не собираюсь чернить репутацию моего князя, передавая это дело на жреческий суд комиссии по делам потомков демонов. Думаю, мы сможем устроить всё сами. Я готов помочь тебе.

Карун поднял голову и уставился на жреца, не сводя с него взволнованных глаз. Тот продолжал всё тем же размеренным голосом:

– Прямо сейчас тебе следует отдать приказ всей твоей челяди покинуть твой дом и твою усадьбу. Хотя бы до завтрашнего вечера, мы всё успеем. Пусть уйдут все – слуги из дома, из сада, из конюшни, даже охрана. Ведь они, кажется, ещё не поставлены в известность о происшедшем, не так ли?

– Нет, – ответил за князя Тафин, – о рождённом чудовище знает только сам хозяин, я, да ещё та акушерка, но я не уверен, что она не повредилась рассудком от увиденного.

– Мои люди позаботятся, чтобы акушерка молчала, – пообещал Шандрок. – Ты, кажется, преданный слуга и можешь остаться, нам понадобится твоя помощь, – кивнул он Тафину. – Об этом узнают ещё только несколько человек, которые нам необходимы в деле, но и они будут молчать. Это будут два плотника, они принесут доски, дрова и сами сколотят ритуальный домик в глубине сада, подальше от посторонних глаз. И ещё два моих проверенных жреца, который и помогут мне совершить обряд очищения. Всё пройдёт в великой тайне. Никто не будет даже знать, что мы явились в твой сад – так мы запутаем следы.

Когда Ялли услышала о ритуальном домике из досок, страшная догадка пронзила её мозг.

– Вы хотите меня сжечь? – с ужасом проговорила она. – И моего ребёнка?

Карун передёрнулся всем телом, а Шандрок, игнорируя вопрос Ялли и даже не глядя на неё, как ни в чём не бывало, говорил дальше:

– Обряд лучше сделать ночью. Днём всё-таки больше может оказаться любопытных, желающих пробраться в княжескую усадьбу и быть свидетелем того, что мы хотим скрыть. А ведь мы хотим, верно, князь?

Карун не отвечал: его затрясло, как в лихорадке.

– Или ты предпочитаешь огласку? – спросил жрец. – Чтобы я передал это дело в суд, а суд дело публичное, значит, чуть ли не вся Фаранака узнает о том, что жена князя Шабоны оказалась с кровью демона и родила демонское отродье? Ты не хочешь утаить этот позор?

– Хозяин, соглашайся! – прошипел на ухо Каруну Тафин. – Подумай о своей чести!

– Я… Я должен согласиться, чтобы Ялли сожгли? – у Каруна от волнения застучали зубы.

– Да её всё равно сожгут теперь, хоть через суд, хоть без суда! – не унимался Тафин. – Она же нечиста!

Ялли пребывала в состоянии кошмара, не веря, что это происходит с ней. Её хотят сжечь?! Это ей, а не кому-нибудь угрожает такая страшная кончина?

Прежде от сильного страха она теряла сознание, но неожиданно в ней открылся скрытый резерв внутренних сил и она поняла, что должна спасаться, используя для этого всё, что может. Она поднялась к табуретки, подбежала к Каруну и положила похолодевшие ладони на его скрещенные руки:

– Карун, Карун, не слушай их! Вспомни, ведь я твоя жена, ты же любил меня с самого детства! Неужели ты позволишь им сжечь меня, твою Ялли? Ты же князь, на твоей стороне сила, тебе подчиняются воины! Неужели какая-то горстка жрецов может указывать тебе, как поступить с твоей женой? Разве ты не защитишь меня?

Карун молчал, глядя на неё печальными страдающими глазами. В Ялли всё больше пробуждался боец, готовый защищать не только собственную жизнь, но и своё потомство и для этого не брезгующий ничем, даже самой отъявленной ложью.

– Карун, ведь этот ребёнок, как бы он ни выглядел – твоя плоть и кровь! – она прямо смотрела мужу в глаза самым невинным взглядом. – Это твой сын, Карун! Ты и его сожжёшь, да? Но разве может отец сжечь своего родного сына?

Но муж был по-прежнему безмолвен – казалось, он умер живьём. В отчаянии Ялли пустила в ход третий аргумент, который считала самым сильным:

– Ты любил меня, но ведь я тоже всегда любила тебя! Ты согласишься на смерть женщины, которая подарила тебе взаимную любовь? Карун, вспомни, вспомни прошлое, вспомни нашу любовь, наши прогулки по саду, как ты держал меня за руку, как нам было хорошо! – последние слова она прокричала со слёзным надрывом.

Ей показалось, что Карун дрогнул, в глазах его мелькнули искры тепла и жалости, но Тафин протиснулся между им и ею:

– Хозяин, помни о долге и чести перед Фаранакой! – жёстко проговорил он, бесцеремонно оттесняя хозяина к двери и отстраняя Ялли, свою недавнюю хозяйку в глубину комнаты. Ялли попыталась его оттолкнуть и снова броситься к мужу, умолять о милости, но Тафин загораживал ей путь. Карун, не в силах выдерживать всё это, покинул спальню жены, Шандрок последовал за ним. Последним вышел из спальной Тафин, которого Ялли в бешенстве колотила по чём ни попадя, и не забыл запереть за собой дверь, взяв у хозяина ключ – чтобы преступница не сбежала.

Ялли забила кулаками в дверь, выкрикивая имя мужа.

Затем заметалась по комнате, сполна осознавая грозившую ей гибель. Она была в западне. В спальной не было никаких лазеек, на окнах стояли прочные решётки, такие были во всём княжеском доме, не то, что в келье загородного храма. ” – Карун, неужели ты сделаешь это? – её трясло, как в лихорадке. – Нет, ты не можешь, ты не станешь, ты же так любил меня! Не проще ли тебе убить этого жреца и Тафина, чтобы они не выдали меня? Карун, в твоём доме так много потайных комнат, неужели мы не смогли бы спрятать этого ребёнка в одной из них?»

Она приблизилась к ящику и, наконец, решилась протянуть руки к своему дитяте, коснуться его и поднять на руки. Она переложила его на край кровати, на которой она прежде спала с Каруном.

– Надо немного подождать, – вслух проговорила она, – Карун не допустит, чтобы мы были сожжены. Не бойся, сынок.

Она принялась рассматривать лежавшее на кровати дитя, осторожно ощупывая его. Кожа его оказалась шершавой, как кора дерева, а веточки и сучки – совсем мягкими, тянущаяся от него пуповина, лежащая на простыне – как у обычных новорожденных детей. И в голову вдруг заструились сладкие воспоминания о тех коротких днях счастья, когда она горячо любила бога деревьев, которому дала имя Али…

Внезапно грёзы были прерваны странным стуком, доносившимся из сада.

========== Глава 8. Первое проявление силы бога деревьев ==========

Ялли взволнованно придвинула табуретку к окну, поднялась на неё – так можно было лучше рассмотреть, что происходило в саду за окном спальной.

И чуть не упала с табуретки в обморок – из-за ветвей деревьев можно было рассмотреть двух незнакомых мужчин, что-то сооружавшим из досок.

Ялли поняла: ритуальный домик всё-таки строили. В нём должны были ночью сжечь её и её сына.

Каруну нелегко было согласиться на это. Он всё ещё любил Ялли, даже считая, что в ней течёт кровь полудемона. В его душе творилась буря, его одолевали сомнения, а не попытаться ли спасти любимую жену, не спрятать ли где-нибудь её вместе с её злосчастным плодом чрева. Но Шандрок и Тафин в два голоса твердили ему о долге и чести, о том, что это необходимо для спасения Фаранаки, приводили в пример историю прошлого на материке Гобо, когда к отродьям демонов относились более мягко и это закончилось внедрением страшного культа приношения в жертву детей демонам стихий и продлилось это не такое уж короткое время. И они всё же уломали Каруна, нажимая на его слабые места – повышенное чувство долга перед отчизной, перед Фаранакой. Они заставили его отдать приказ всем людям в его доме и усадьбе покинуть и дом и усадьбу. Это всё что от него требовалось. Дальше Шандрок и Тафин собирались всё взять на себя. А Карун заперся в спальной отца, ни живой ни мёртвый от горя.

Ялли сползла с табуретки, села на неё. Ей пришло в голову, что если бы она смогла послать весточку Эльге, находившейся неподалёку от Шабоны, та бы спасла её, приведя своих воительниц и напав на дом князя. Но оповестить Эльгу было невозможно никак.

За окном стоял вечер, ещё не стемнело, но солнце уже склонялось к закату.

– Значит, скоро мы умрём в огне, – пробормотала Ялли, поднимая с табурета, приближаясь к кровати и взяв с неё одну из подушек. – Гореть в огне, это очень больно сынок, – отрешённым голосом произнесла она. – Но я не допущу, чтобы ты принял такие страдания.

Она стояла над своим странным младенцем с подушкой в руках, никак не решаясь этой подушкой его задушить, чтобы избавить от мучений в огне. Слёзы лились из её глаз.

Внезапно до её слуха донёсся скрежет. Ялли удивилась: он был похож на крысиную возню, но крыс в княжеском доме не водилось. Она медленно повернула голову в сторону, откуда доносился этот звук.

И выронила подушку от изумления: из стены между кирпичей торчала ветка дерева и она росла, пробиваясь в комнату. Рядом появилась другая ветка, третья, четвёртая, а затем вся стена оказалась пронзённой множеством ветвей садовых деревьев, что росли за окном.

Кирпичи начали сдвигаться с места и один из них сполз на доски пола.

За ним посыпались другие кирпичи.

Ялли воскликнула от восторга. Она всё поняла и повернула сияющее лицо к лежащему на кровати младенцу-чудовищу:

– Это сделал ты, малыш! Ты – сын бога и в тебе сила бога! Ты – сын бога дерева и деревья повинуются тебе, уже сейчас, такому крохе!

Стена должна была рушиться с величайшим грохотом, но ветви стелились на доски пола и ловили кирпичи, смягчая шум.

Ялли засмеялась.

– Значит, мы будем жить! – проговорила она. – Самое главное было выйти из этой ловушки, что сейчас и будет сделано. Я отправлюсь в лагерь Эльги и попрошу защиты у неё!

Когда стена была развалена окончательно, Ялли принялась собираться в путь. Она открыла сундук с заготовленными ещё раньше пелёнками и взяв одну из них, аккуратно и осторожно запеленал сына. Затем, оглядевшись, бросилась к большой и глубокой корзине, в которой лежало всё для рукоделия – клубки, нитки, куски тканей. Вытряхнув всё это, она бросила на дно корзины подушку, уложила на неё сына и завешала саму корзину простынёй.