Текст книги "Чудовище 4 (СИ)"

Автор книги: Динна Астрани

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)

А через несколько месяцев такой «линьки» у него местами на теле начала розоветь обычная человеческая кожа.

Дан превращался из живого дерева в мальчика. Красивого ребёнка, белокурого и синеглазого, необыкновенно похожего на свою мать – прямо одно лицо.

И он перестал неестественно быстро расти. Где-то к десяти годам он был почти одного роста со своей матерью, но после рост его замедлился.

Однажды, когда Ялли вместе с Эльгой обсуждали перемены во внешности Дана, Эльга высказала предположение:

– Если, Ялли, твой сын – сын бога, но был рождён с внешностью чудовища за твои грехи в прошлом воплощении, то теперь, когда он изменился и сделался не просто обычным ребёнком, но и таким красивым, не значит ли это, что твои грехи искупаются?

Ялли улыбалась:

– Я и сама ощущаю себя иной. Меня больше не душит ни ярость, ни гнев. Может, только печаль о потерянной любви бога деревьев. Но пусть теперь утешением мне станет сын! А что меня теперь может ещё утешить?

И сын на самом деле занимал почти все мысли Ялли, кроме заботы о княжестве.

К двенадцати годам Дан на голову перерос Ялли и для него наступила пора обучаться управлению княжеством, которое в грядущем должно было перейти к нему, но он не испытывал к этому охоты. Ему больше нравилось подолгу рисовать или проводить время в саду со своими друзьями, которые были приставлены к нему княгиней-матерью. Обучался он весьма неохотно, как бы заставляя себя.

– Когда ему коснётся править княжеством, он справится, – утешала себя Ялли. – Я ведь тоже не обучалась править и я женщина, а пришлось – и я сумела. Так неужели это не получится у мужчины, тем более, у сына бога?

Дан превращался в юношу и Ялли всё больше задумывалась о том, что однажды для него наступит пора жениться. Она была матерью единственного ребёнка, которого обожала и это поневоле сделало её придирчивой к будущим невесткам, которых ещё и не было в помине. Она начала критически относиться к молодым девушкам, примеряя то одну, то другую на роль будущей жены своего сына – и все отбраковывались, как негодные.

Эльга то и дело мечтала вслух о том, что неплохо было бы выдать замуж за Дана её дочь Тамину. Но Ялли только помалкивала в ответ. Она любила сестру, но брак сына с племянницей Таминой не улыбался ей. Дочь Эльги чисто внешне уродилась не в мать, а в одного из красивых любовников той: девочки росла хорошенькой, у неё были тёмные волосы и глаза, от матери ей достались разве что полные губы, но они напоминали пышные ягоды и не были такими тяжёлыми и грубыми, как у Эльги. Чисто внешне девочка была, бесспорно, хороша, но её характер оставлял желать лучшего. Она была слишком своевольна, с трудом поддавалась воспитанию, хотя Эльга держала её в большой строгости и за малейшее неповиновение порола так, что розги оглушительно свистели в воздухе, да и рукой могла ударить так, что девчонка кубарем летела через голову. Однако, материнские колотушки шли ей не в прок, девчонка становилась только более хитрой и изворотливой и эти качества в племяннице не восхищали Ялли.

По счастью, Дан так же не испытывал никакого интереса к Тамине, которая была младше его на несколько лет и всё ещё пребывала в поре детства. Да и Тамина не проявляла симпатий к двоюродному братцу, которого считала странным из-за его пристрастия к рисованию.

И ещё Дан часто бывал в новоотстроенном храме Светоносного. В этом храме было всего несколько жрецов, следивших за чистотой и за тем, не требовалось ли в нём что-нибудь починить или отреставрировать. В отличие от других храмов, в этом не пели гимны богам, не совершали определённых ритуалов, жрецы не проводили никаких религиозных процессий, не существовало даже никаких молитв некоему абстрактному Несомому Свету. В храм просто приходили те, кто желал это сделать и молились своими словами. Чаще всего это были люди в депрессии или опечаленные невзгодами. Но, помолившись в этом храме импровизированными молитвами, почти все ощущали какое-то облегчение и обретали надежду даже в том случае, если её и быть не могло.

Дан не молился – он просто находился в этом храме. А иногда он рисовал что-то на каменном полу перед алтарём и никто не смел этого ему запретить. Его самого воспринимали кем-то вроде хозяина этого храма. И никто не имел права помыть пол, пока на это не получал разрешение Дана.

Сама Ялли наведывалась в этот храм, чтобы посмотреть рисунки сына. И однажды одна из картин сильно поразила её.

К тому времени Дану исполнилось шестнадцать лет. И на такой же возраст выглядела сама Ялли. Дар бога деревьев, данный ей когда-то действовал в её теле – она совершенно не старела и не выглядела матерью сына-юноши. Внешне она сама была юной девушкой, разве что в глазах её царила усталость человека, немало повидавшего на своём веку. Она всё так же была похожа на красивую куклу и так же были бледны её щёки, навсегда утратившие румянец с тех пор, как её оставил бог деревьев.

Многим была непонятна удивительная моложавость княгини Шабоны. Такое чудо приписывали тому, что она являлась матерью сына бога, а кое-кто считал, что это – результат её воздержания. Слуги княгини знали точно, что после смерти князя Каруна у княгини так и не было любовников. Один, правда, заходил её в спальную, но, кажется, так и не разделил с ней постель, упав горлом на нож, которым чистил апельсин – так говорила сама княгиня… Другой также бывал в её спальной, но она слишком быстро прогнала его оттуда. И с тех пор княгиня не зналась ни с одним мужчиной.

Ялли никому ничего не объясняла, почему ей не желанен никто из мужчин. Она просто загружала себя заботами о княжестве и сыне – и тема любви была у неё закрыта совершенно.

И ещё её заботили рисунки сына. Она знала, что они не могли быть обычными.

И вот однажды, войдя в храм Светоносного вместе с Эльгой, она увидела своего сына сидящим на каменном полу и склонившимся над очередной картиной.

На картине был изображён странный мир – он был весь белый и домики из брёвен были покрыты белым налётом. На Фаранаке с её мягким климатом никогда не шёл снег, его видели только в книгах на картинках и Ялли не сразу поняла, что на картине Дана изображён именно снег – глубокие сугробы, толстые его слои, осевшие на крышах домов. Домики окружали хвойные деревья. На картине также присутствовали люди – одеты в серые и тёмные одежды. А в центре самой картины, на крыльце одного из бревенчатых домов стояла высокая женщина в одной длинной холщовой рубашке, державшая на вытянутых руках нечто безобразное: тощее маленькое существо с куриными ножками и ручками, перепачканное кровью. Лицо женщины было искажено от дикой ярости и гнева, глаза безумно выпучены, рот раскрыт, она явно что-то кричала.

– Что же это может быть? – удивлённо проговорила Ялли. – Какое страшное лицо у этой женщины! О чём она вопит?

– Она требует, чтобы окружающие развели костёр, на котором она могла бы сжечь ребёнка, которого только что родила, – бесстрастно ответил Дан.

Эльга вздрогнула и по лицу её побежали судороги; Ялли же не могла совершенно сдержать своего ужаса, всё тело её затряслось и она сжала свои щёки ладонями:

– Сжечь своего ребёнка?! – воскликнула она. – Да у неё нет сердца! Ни разу в жизни не видела такую мать, что хотела бы убить того, кого родила! Как она может такого желать!

– Но ты же видишь, что это за ребёнок, мама. Посмотри: это же настоящее чудовище.

– Ну и что? Ведь ты тоже родился у меня необычным, мало чем отличался по виду от сучковатого полена, но я же любила тебя! Я всегда очень любила тебя! Так почему у этой женщины нет чувств к своему ребёнку, пусть даже такому?

– Хочешь, спроси у неё самой. Она до сих пор жива.

– До сих пор жива? А давно это произошло, когда она родила чудовище и пыталась его сжечь?

– Давно. Столько не живут обычные люди. Но ведь она теперь дерево.

– Как – дерево?

Дан поднялся с пола и вытер руки, перепачканные цветными мелками, о полотенце.

– Это произошло ещё во времена, когда демоны не были пленены стихиями и повелевали ими, – пояснил он. – Эта женщина продала душу демону деревьев Нэгогу и он прибрал её на остров Плачущих Деревьев, когда срок истёк и настала ей пора платить по счетам.

Ялли и Эльга удивлённо переглянулись. От своего отца они слышали об этом острове, который мореплаватели обходили стороной. Там находились плакучие ивы и почва вокруг них была покрыта белой солью – деревья плакали не водой, а самыми настоящими человеческими слезами. В них томились души, что были проданы Нэгогу. Говорили, что их страдания давали дополнительную энергию самому Нэгогу.

– Что ж, поделом ей! – жёстко произнесла Ялли. – Матери, что желала сжечь своего ребёнка самое место в таком аду!

Эльга кивнула в знак согласия с ней.

Но Дан сокрушённо покачал головой.

– Лучше было бы, если бы ты пожелала ей освобождения, – промолвил он. – Простила её. Ты же сама прежде, в предыдущих жизнях совершала ещё худшие поступки.

Ялли с досадой всплеснула руками:

– Почему я слышу только намёки, что я там натворила в прошлых воплощениях? Почему бы мне просто не узнать, в чём я виновна и как это искупить?

– Эта женщина знает всё лучше меня.

– Откуда?

– Она ведь непростое дерево. Она страдающее, живое дерево. Мучения помогли обрести ей дар ясновидения, она им только и пользовалась для того, чтобы постоянно видеть тебя. Все твои воплощения.

– Она постоянно наблюдала за мной, применяя ясновидение? Зачем ей это было нужно?

– А ты, мама, не догадалась сама?

– Нет, конечно. Какая у меня могла быть связь с ней?

– Самая близкая. Она дала тебе начало в мире Великой Тыквы.

Ялли снова растерянно переглянулась с Эльгой, ощущая, как нуждается в моральной поддержке той. Затем перевела вопрошающий взгляд на сына.

– Она была твоей матерью, – продолжил пояснения Дан. – Это ты родилась у неё чудовищем от демона огня. И это тебя она стремилась сжечь на костре за это.

Ялли ничего не ответила, замерев в оцепенении, выпрямившись, как статуя. Она понимала – сын не лжёт ей. Что-то из глубины души говорило о том, что всё это правда. И она вдруг поняла, что хочет ещё больше этой правды. Всю её.

– Я хочу знать, – только и произнесла она.

– Тогда отправляйся на остров Плачущих Деревьев, – ответил Дан.

========== Глава 13. Остров Плачущих Деревьев ==========

Земля плотно сжимала нижние конечности, которые теперь стали корнями. Но корни эти, в отличие от корней обычного дерева, были наделены нервами и ощущали боль, дискомфорт, давление.

И эта омерзительная неподвижность – сколько времени? Тысячи тысячелетий? А может, всего несколько дней, которые растянулись на вечность? Она потеряла счёт времени. Она просто страдала. И солёные слёзы стекали с ивовых ветвей на белую от соли землю…

Страдания её превзошли ту колоссальную ненависть, что она испытывала когда-то к демону Свири, изнасиловавшему её и результату этого изнасилования – дочери-демонице. С тех пор, как облик дерева пленил её, заключив в ужас бессилия и неподвижности, ненависть прожила в ней совсем недолго – только первое время. А затем её вытеснили муки. Муки ада.

Прошло, может, всего несколько дней в состоянии: корни – погрязшие в давящей и душащей их земле, раскинутые под солнцем верхние конечности в форме сотен изогнутых ветвей, которыми играл ветер, страх, наваливающийся опрокинутой горой – и обиды прошлого стали казаться какой-то бытовой ерундой. Всего лишь изнасилование – какие пустяки! Всего-то несколько минут надругательства – что это, в сравнении с жутким пленом в чуждом и неестественном облике? Да, это был демон, нечистое и грязное существо, да, к тому же, она так испугалась, что он изжарит её живую – но не изжарил же! Правда, оставил ей на память о себе «сувенир» – ей пришлось выносить в себе целых девять месяцев то существо с куриными лапками вместо рук и ног, да, к тому же, впоследствии, у него выросли рога, зубы и хвост – и что с того? Стоило ли вообще желать мстить этому жалкому существу, несчастному уже из-за того, что оно просто появилось на свет, да ещё и ради ненужной мести продать душу другому демону – Нэгогу?

Да и отомстить-то не удалось. Она отчётливо помнила это время: начало своей погибели. Она попыталась сжечь дочь-демоницу в огне домашнего очага, а та не сгорела. И вот мать несгоревшей демоницы помчалась в лес, чтобы повеситься от горя и там состоялась роковая встреча с демоном Нэгогом, не назвавшим своё подлинное имя, но представившимся Мудрецом. Он тогда спросил: на что она готова ради того, чтобы отомстить несчастному демонёнку, рождённому ею, считая, что так она накажет самого демона Свири? Она в ответ говорил разные глупости, что, мол, согласна, чтобы после осуществления мести Свири с неё живой содрали кожу или была готова за отмщение отродью демона Свири быть после изнасилованной несчитанное количество раз. Она и не подозревала, что Нэгог подвергнет её ещё более тяжким испытаниям.

Нэгог предложил ей сделку: она продаёт ему душу в обмен на совет, как возможно погубить Джанку, того демонёнка, что она родила от демона Свири. И она, не раздумывая, согласилась. Ей тогда не хотелось думать – для мыслей в голове не осталось места, там всё занимала месть. Она заключила сделку, получила совет и даже не поняла, что оказалась в власти демона, впоследствии поступившего с ней гораздо хуже, чем Свири.

Но совет Нэгога не пригодился. Она просто не смогла заставить упрямую Джанку постоянно называть её мамой, чтобы иметь возможность проклясть ту. Не помогали даже побои. Зато однажды, когда Полок заметил, как она избивает демонёнка, приказал своим помощникам тайно вывести её за город и утопить в реке.

Она была спасена тем, кому теперь принадлежала её душа. Люди Полока тащили её через лес к реке и лесные деревья под влиянием демона деревьев сделали своё дело: слуги Полока заблудились в чаще и бросили свою пленницу, пытаясь спастись, найти дорогу.

А Нэгог предъявил ей счёт и утащил её на остров Плачущих Деревьев, где она и осталась на долгое время – деревом.

И теперь у неё не осталось ничего, кроме ясновидения.

И взгляд её был устремлён на ту, кого она когда-то ненавидела чуть меньше, чем самого демона Свири.

Она вдруг поняла – она хочет быть прощённой своей бывшей дочерью. Сначала ей казалось, что если бы та, что была Джанкой, простила её, она бы смогла избавиться от страшного плена, в котором пребывала. Но время шло и Джанка даже не догадывалась, в каком аду пребывала когда-то родившая её. И не прощала.

Затем к мукам женщины в облике плакучей ивы добавились другие – угрызения совести, нараставшие с течением времени. Осознание того, что она заслужила свой ад и не скоро от него избавится. А возможно – никогда. Чувство вины давило так же сильно, как страх.

Перед ней, как на киноплёнке, пробежала жизнь Джанки – подростковый возраст, выход из повиновения у Полока, замужество, предательство, дети, красивые, послушные, причина для гордости, но всё же убившие свою мать; жизнь Майи – невероятно красивой женщины со странным сердцем и душой, которая была способна творить преступления, от которых у обычного человека встали бы дыбом волосы на голове и одновременно беззаветно и безрассудно любить демона с бычьей головой; несуразная судьба простолюдинки Решмы, чем-то напоминавшая бурную извилистую реку, мечущуюся в бессмысленном существовании; и вот – Ялли, снова в возвышении, снова в княжении, у власти, достигшая пика своей внешней красоты, не принесшей ей счастья…

Малентина знала: корабль, на котором находится её бывшая дочь, уже приближался к острову Плачущих Деревьев. Дан укажет ей, какое из деревьев – та, что дала ей начало начал в мире Великой Тыквы…

Внутреннее зрение напряглось, нервы натянулись, как струны.

Вот она, вот она. Совсем другая, такая красивая, краше солнца. Она сошла на берег – тёмно-красное шёлковое платье облегало её стан, приталенное кожаным поясом, расшитым драгоценными каменьями. Белокурые волосы вокруг головы напоминали ореол, нимб, они падали на плечи, рассыпались по ним золотом, искрящимся на солнце. А тогда-то и волос никаких не было, рога вздымались – её слабое место, её смерть. И вокруг рогов – что-то вроде пуха, жиденького, липкого. Вот оно, преображение. Что уж говорить о чертах лица: теперь они такие утончённые, правильные, яркие. Красота, добытая ею – за муки всеми ненавистной демоницы…

И возраст не имел власти над ней. Рядом со своим шестнадцатилетним сыном – долговязым, немного сутулившимся, одетым в белые лёгкие одежды, она казалась его сестрой-двойняшкой, настолько они были похожи. И ничуть не старше его.

Их сопровождала её сестра, так и не решившаяся отпустить Ялли без своего сопровождения в дальнее странствие. Она шагала рядом – прямая и высокая, плечистая, в коричневом военном кафтане и сапогах, широко, по-мужски расставляя большие ноги и чуть раскачиваясь при ходьбе. Рука её постоянно лежала на рукояти меча – очевидно, эта мужеподобная сильная женщина всегда была начеку.

Они сошли на остров – первая на его землю ступила Эльга, настороженно озираясь кругом. Следом – Ялли, за ней – её сын, а за ними – ещё несколько солдат-телохранителей.

– Солдаты могут остаться на берегу, – сказал Дан. – Нам ничего не грозит. Это всего лишь остров очень, очень несчастных живых существ. Здесь нет ни нечисти, ни разбойников.

– И всё же я отправлюсь с вами, – ответила Эльга. – Отпустить вас в глубь неизвестного места одних? Да никогда!

Княгиня отдала приказ солдатам оставаться на берегу и вместе с сыном и сестрой направилась к чаще ивовых деревьев.

Оказавшись в самой чаще, странники на самом деле не обнаружили ничего опасного для себя, кроме дискомфорта, который создавали для них плачущие деревья, поливая из солёными слезами – быть намоченными такой влагой было не очень приятное ощущение. Ялли то и дело раздражённо вздрагивала и морщилась от брезгливости, Эльга старалась сносить всё более мужественно, но слёзы ив также вызывали в ней отвращение и она то и дело поводила плечами, что было у неё признаком величайшей досады.

И только Дан, казалось, совершенно не придавал значения, что его белоснежная рубашка промокла насквозь от древесных слёз, он пристально озирался кругом, подняв ладони и поворачиваясь в пространстве.

Малентина видела: они приближались. И слёзы хлынули из неё так, что это были уже не капли, но струи.

Дан первым приблизился к ней и его ладони легли на ствол ивы. Он повернул лицо в строну, где находилась его мать, удивлённо смотревшая на происходящее.

– Я знаю, мама, ты простила её, – произнёс он. – Душа твоя простила. Давно ведь это было. Значит, – он вновь обратился к иве, – именем бога деревьев, моего отца Али, я освобождаю тебя от власти демона Нэгога.

Малентине показалось, что её насквозь пронзила сильнейшая судорога – тысячи острых спиц. Она бы закричала от невыносимой боли, но не могла. Дерево задрожало, изогнутые ветви его затряслись и с них посыпались листья – обильнейшим листопадом.

Затем начали ломаться ветви и несчастная Малентина испытывала такие же страдания, как если бы её начали дробить кости.

Кора шелушилась на её стволе и отпадала огромными кусками – это была мучительнейшее ощущение, когда сдирают кожу живьём.

Корни тянулись из земли вверх – это было что-то подобное растягиванию на дыбе.

И когда начал сжиматься ствол, обретая контуры человеческого тела, это оказалось ужаснее всего, потому что Малентине казалось, что на неё навалилась огромная скала, которая давит нестерпимой тяжестью, но никак не расплющит настолько, чтобы смерть избавила от мук.

Она завалилась на бок – корни больше не держали её в вертикальном положении, потому что они обратились в нормальные человеческие конечности – ноги, только очень грязные, перепачканные землёй. Она разбросала в разные стороны не ветви – руки. И глаза её, уже не внутреннее зрение, а обычные глаза смотрели неотрывно в синее небо, парящее над ней бездонным океаном. Она не могла произнести ни звука – силы куда-то исчезли совершенно после пережитых страданий. Боли уже не осталось, только совершенное бессилие.

Ялли склонилась над ней. И не могла понять, каковы черты лица этой женщины – настолько оно было бледным и искажённым.

– Теперь остаётся только отправить её на материк, – промолвила она, – значит, надо позвать солдат и приказать им взять для неё носилки. Но, – обратилась она к сыну, – что же теперь будет с другими деревьями? Ведь мы-то знаем теперь, что все они – несчастные мученики, страдания их ни с чем не сравнимы. Только никакие страдания не должны длиться вечно. Когда же наступит освобождение для них?

– Когда их простят, как ты простила её, – ответил Дан, махнув в сторону лежащей на земле Малентины.

– Простят? Значит, они в чём-то виновны?

– И не за мелкие проступки.

– Ну, что ж, если они всё ещё виновны, значит, мы бессильны, – промолвила Ялли. – Но как бы ни были страшны их преступления, – пожелаем им добра – обрести как можно скорее прощение и освобождение!

– И себе пожелай того же, – разбухшими и растрескавшимися губами произнесла Малентина. – Императрица Майя!..

– Что? – удивилась Ялли.

Корабль покачивался на океанских волнах, направляясь к берегам острова Фаранаки.

В каюте княгини царил полумрак – горел лишь один светильник, его золотое сияние освещало жалкую ссутуленную фигуру Малентины, укутанную в тёплый шерстяной плед, ютившуюся в глубоком кресле.

Малентине было очень холодно, несмотря на то, что погода над океаном стояла довольно жаркая. В руках её была кружка с горячим напитком из трав, она то и дело прихлёбывала его, но согреться никак не могла. Вероятно, циркуляция крови в её теле была нарушена после того, как оно пробыло не один век в состоянии дерева.

Ялли восседала в другом кресле напротив – величественно, как на троне, глядя сверху вниз на свою гостью. Она простила Малентину, но не уважала и не испытывала к той ни малейшей симпатии.

Дан находился позади её кресла, опершись локтями на его спинку.

– Итак, – надменно произнесла Ялли, – может, ответишь мне, когда я смогу услышать от тебя то, что хочу и ради чего я тебя спасла? Ведь ты знаешь обо мне больше, чем я сама, не так ли?

Малентина бросила на неё напряжённый нервный взгляд.

– Это так, – ответила она, – я знаю. Только почему ты считаешь, что я обязана всё это тебе пересказать?

– Потому что я так решила! – голос Ялли сделался холодным, как лёд и жёстким, как сталь. – Я – княгиня, я никого ни о чём не прошу – я приказываю. И даже мои соседи, такие же князья, как и я, выполняют мои требования! И кто этого не делает, жалеют об этом.

– Ты угрожаешь мне? – глаза Малентины сощурились, как у кошки и в них заиграл зелёный злой огонёк. – А ты не забыла, что поклялась своим сыном, что не станешь причинять зла? Или тебя настолько изнуряет любопытство о твоих прошлых воплощениях, что ты готова пожертвовать им?

Глаза Ялли также сузились и взгляд их сделался острым, как кинжал.

– А я и не собираюсь причинять тебе вреда! – голос её зазвучал приторно-елейно. – Я не перережу тебе глотку и за борт не вышвырну. Более того, я доставлю тебя на твою родину – на материк Гобо, в ту самую деревню лесорубов, где ты родилась и жила!

Малентина отставила кружку в строну на небольшой круглый столик рядом с её креслом и глаза её округлились – уже от испуга:

– В деревню лесорубов?! Но той деревни уже и в помине нет, она исчезла с Планеты с тех пор, когда демон Лир вызвал землетрясение в земле Шерноддан! Там теперь лес, сплошной лес!

– Отлично, – голос Ялли всё также был сладок, – тогда я подыщу тебе другую деревню, где ты можешь поселиться у кого-нибудь в качестве батрачки. Обещаю, что это будет тоже деревня лесорубов. Ведь тебе привычна такая работа – валить деревья? Ты, наверно, соскучилась по ней?

По лицу Малентины заходили желваки:

– Я не знаю… Я не уверена, что мои руки сильны, как тогда… За годы этой страшной неподвижности, я, должно быть, утратила силу…

Ялли гордо выпрямилась в кресле:

– Чувствую, что перенесённые тобою адские страдания подорвали в тебе не только силы телесные, но и душевные. После всего этого кошмара тебе хочется только одного: покоя, комфорта, удовольствий, хотя бы маленьких, но радостей жизни. Но кто тебе может предоставить их? Может, я? Вот только с какой стати? Я, конечно, не очень осведомлена о своих прошлых воплощениях, но о том, что ты тогда хотела сжечь меня и пыталась проклясть, мне известно! И только из-за того, что в том воплощении я родилась совершенно непохожей на других детей! Да как же это возможно, чтобы мать так ненавидела своего ребёнка, что же это за каменное сердце должно быть у неё? Ты, наверно, знаешь, как я любила своего Дана, хоть он и был прежде похож на дерево? Я его грудью кормила, мне было сладко его обнимать и целовать, я видела его очень, очень красивым, самым красивым он был для меня!

– Но ведь ты родила его от того, кого любила, а не от демона, изнасиловавшего тебя! – тихо промолвила Малентина.

Лицо Ялли сделалось неподвижным, как камень.

– Вот поэтому я и простила тебя, – ответила она. – Только за то, что твой рассудок, вероятно, не мог перенести такого горя, он сделался безумным и именно поэтому ты и стала такой ужасной матерью для той меня – матерью, какую не пожелаешь и врагу! Но это не значит, что за твои страдания я буду холить и пестовать тебя. Не хочешь мне помочь – и я тебе не помогу. Высажу на берегу материка Гобо – и выживай себе, как знаешь, трудись в поте лица и думай каждый день только о корке хлеба!

– Не надо, – тихо прошептала Малентина.

– Что – не надо?

– Не бросай меня на берегу… Я не хочу бороться за выживание… Я уже не та… Возьми меня в свой дом, давай мне одежду и хорошую еду, да ещё немного покоя – я всё сделаю, как ты скажешь!

– Ну, смотри же! Всё это ты получишь, но не вздумай перечить!

Малентине было дано некоторое время на отдых. ” – Пусть наберётся сил здесь, на корабле, – решила Ялли, – а уж там, в моём доме, она расскажет мне всё.»

Она позвала служанку и приказала отвести Малентину в отведённую для той небольшую каюту, рядом с каютами для прислуги. В этой каюте была узкая лежанка, столик, две табуретки.

Малентина на самом деле чувствовала себя весьма усталой. Она приблизилась к гамаку и легла на него, поплотнее укутавшись в плед.

Она вспоминала.

В память назойливо забирался тот самый страшный день в её жизни, когда она оказалась на острове Плачущих Деревьев и перед ней предстал Нэгог, злорадно улыбавшийся. В ушах отчётливо стоял скрипучий голос, произносивший напутствие перед её длительными мучениями: ” Запомни, Малентина, какие бы страдания ни выпали тебе, никогда не допускай мыслей, что это наказание! Считай испытанием, но не наказанием! Потому, что если ты начнёшь думать, что тебя наказали, поневоле возникнет вопрос: за что? И тут ты начнёшь копаться в себе и, глядишь, нароешь что-нибудь, да и поймёшь, насколько была неправа в том-то или в том-то. А ощущать себя неправым – тяжелоооо! Тут можно даже додуматься до покаяния. Покаешься – тут и накроет тебя чувство вины. А чувство вины, дорогуша, оно наказания требует. Вот тут ты и станешь неудачницей, потому что начнёшь наказывать себя. Тут и врагов не нужно, чтобы создать проблемы – тут ты станешь себе главным врагом! Выход, конечно, есть: можно простить себя. А вот это как раз и есть самое сложное. Многие так и не прощают себя и карают, карают, карают! А если не карают, то снова и снова повторяют преступления, совершённые прежде, опускаясь на духовное дно. Запомни это последнее наставление Мудреца. Это тебе мой подарок. Может, когда-нибудь твои испытания придут к концу и ты вспомнишь об этом наставлении и оно пригодится тебе, весьма пригодится!»

– Пригодится!.. – вслух произнесла Малентина.

Мозг начал лихорадочно работать. И где-то из глубин души этой женщины начала подниматься древняя ярость, застарелые обиды и желание оплатить долги: ” Ведь это всё из-за неё, это было всё из-за неё! Если бы я не желала тогда уничтожить её любой ценой, если бы я не продала Мудрецу душу только за совет, как погубить её, ничего бы этого не было – этих страшных веков в ипостаси дерева! Она, она, опять она! Причина того, что я не могу жить!»

Она поднялась с гамаки и беспокойно заходила по каюте – от стены к стене. ” – Но ведь она стала совершенно другой, – пронзали мозг мысли озарением, – она не такая, как прежде! Что если бы сейчас она узнала, насколько ужасные преступления она творила прежде, хотя бы когда была в ипостаси императрицы Майи? Ощутила бы она вину за совершённое прежде? Неужели ты сама роешь себе могилу, требуя, чтобы я рассказала тебе о прошлом, Джанка? Что если ты не простишь сама себя? Что если ты сама пожелаешь подвергнуть себя таким мучениям, какие испытала я? Неужели таким образом я буду всё же отмщена?»

Сердцем Малентины овладела буйная нездоровая радость. Ей показалось, что у ней прибавилось сил и кровь бешено заходила по её жилам, согревая тело настолько, что ему даже стало жарко. Ей захотелось есть, хотя до сих пор она не испытала этого желания за века в ипостаси дерева отвыкнув от человеческой пищи.

Она выбралась из каюты и, забредя в соседнюю каюту для прислуги, попросила поесть.

Через несколько минут одна из служанок принесла в её каюту кувшин с молоком, тарелку с жареным цыплёнком, большой кусок хлеба, виноград, апельсины. Малентина жадно набросилась на еду и уничтожила всё это всего за несколько минут.

– Ну, теперь я готова, – вслух проговорила она.

Затем, поднявшись с табурета, вновь вызвала служанку, громко постучав в стену, смежную с каютой для прислуги.

– Передай княгине, что я готова рассказать ей всё, что она пожелает! – повелительно произнесла Малентина и рысьи глаза её запылали сумасшедшими огнями.

========== Глава 14. Во власти океана ==========

Ялли была готова слушать её чуть ли не в любое время суток. И Малентина решила было, что по такому поводу она имеет право просить княгиню о чём угодно, какими бы странными её просьбы ни являлись.

Усаживаясь в кресло напротив княгини, она произнесла:

– Могу ли я попросить тебя, чтобы ты называла меня мамой?

У Ялли от удивления приподнялись брови и округлились глаза:

– Ты обезумела? Мне называть мамой – тебя? Да ты помнишь ли, с кем разговариваешь? Даже если бы я была самой последней простолюдинкой в нашем княжестве, я бы и тогда не назвала тебя своей матерью, ибо у меня жива моя родная мать, но даже если бы я была сиротой, я бы никогда не сказала тебе «мама»! И что за наглость? Ты обезумела и не отдаёшь себе отчёта в том, что говоришь с княгиней? Что за дерзость? Ты испытываешь моё терпение себе на горе?

– Но ведь когда-то я была твоей матерью.