Текст книги "Чудовище 4 (СИ)"

Автор книги: Динна Астрани

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)

Девчонкам было запрещено гулять по улицам города без сопровождения старших. Обычно они выходили за пределы усадьбы в обществе собственной матери и малолетних сестёр или тётушки Фиги, родной сестры матери, так и не обзаведшейся собственной семьёй, проживавшей в доме мужа сестры и помогавшей той справляться с многочисленным потомством. Но Эльге удавалось ускользать прямо из усадьбы через лазейку частокола и бегать на тренировочные поляны для юношей.

Ялли же, даже гуляя в сопровождении своих дуэний умудрялась находить себе приключения. Малолетний возраст не уберегал её от вожделенного внимания уже не только мальчишек, но и взрослых и даже немолодых мужчин и ей это внимание нравилось.

Случалось, её отцу приходили жалобы на неё от горожан, пострадавших от её красоты. Некий владелец огорода жаловался, что его сосед, сидевший на подоконнике в окне своего дома, загляделся на проходившую мимо Ялли и вывалился из окна со второго этажа прямо на грядки его, владельца огорода. И поскольку выпавший из окна сосед был весьма толстозад, он помял несколько грядок и теперь отказывался выплачивать денежную компенсацию за это. Но жаловался пострадавший огородник не на соседа, причинившего ему ущерб, а на красоту жреческой дочки, из-за которой всё это произошло. Были жалобы на Ялли и от горшечника, на тачку с посудой которого наехала тачка другого горшечника, заглядевшегося на Ялли; на Ялли жаловалась птичница, сын которой забывал запереть клеть с курами, потому что каждый раз бежал к забору, когда там появлялась Ялли; Ялли обвиняли в пожаре, который случился в ближнем трактире, потому что повар, заглядевшийся на девочку в окно, не заметил, как положил конец тряпичной салфетки в огонь печи. Аклин только пожимал плечами: ну, что он-то мог поделать, если одна из его дочерей уродилась такой красивой! А тётушка Фига бросала на Ялли укоризненные взгляды.

Но однажды для сестёр неожиданно открылась ещё одна лазейка-возможность поступать по собственному желанию.

Это случилось в тот день, когда их старшие братья Далг и Эфан отправлялись в соседний город Балок, где должны были состояться состязания юношей уже не на деревянных, а на настоящих металлических мечах. Братья владели настоящими мечами, Эльга умоляла их дать ей возможность также обучиться сражаться металлическим мечом, но они всё не решались доверить ей такой меч, девчонка всё-таки, сами недавно только выучились его держать в руках.

Эльга и Ялли тоже выразили желание отправиться в Балок. Эльга жаждала увидеть настоящие боевые соревнования, а Ялли просто хотелось покрасоваться перед юными воинами и покорить ещё непокорённые сердца. Они даже собрались в дорогу и вышли на крыльцо, но мать снова увела их в дом:

– Нет, дочки, это не для девушек забавы. Для чего вам это? Ступайте лучше в дом, посидите с младшими сёстрами.

Ялли только плечами пожала – нет, так нет, а Эльгу затрясло от ярости. Обе послушно отправились в дом, но когда они очутились в спальной, которую делили на двоих, Эльга издала истошный вопль, полный ярости и негодования.

– Ненавижу то, что я родилась девчонкой! – закричала она. – В чём разница между женщиной и мужчиной? То, что у меня между ног нет того, что у них есть? И из-за этого мне нельзя того, что можно им?

– Так ведь и им нельзя того, что можно нам! – ухмыльнулась Ялли, присев за туалетный столик, взяв в руки зеркальце и заглядывая в него. – У них гораздо больше обязанностей, чем у нас.

– А что можно нам? – Эльга металась по комнате, как тигрица в клетке. – Быть ряженой куклой, игрушкой сначала в руках родителей, потом – мужа, ухаживать за мелюзгой в доме? Ты вот посмотри: братья поехали в другой город, а нас мать оставила дома заниматься рукоделием и нянчить младших сестёр – как всегда! Неужели мы на большее не годимся?

– Неужели драться на мечах – больше? – лениво зевнула Ялли, разглаживая перед зеркалом свои тёмные, как бархат, брови. – Ты смотри: у тебя все руки в синяках из-за этих мечей, все пальцы отбиты! Ты же не снимаешь перчаток, хорошо ещё, что тебе верят, что это из-за того, что ты бережёшь руки! – она хихикнула.

– А может, я хочу выходить из дома, когда мне заблагорассудится и возвращаться тоже! Может, я хочу странствовать по всему миру, увидеть всё, что только возможно!

– Но ты сможешь это сделать, когда достигнешь совершеннолетия. Кто тогда удержит тебя? Только стоит ли это делать, сестричка?

– Стоит! – рявкнула Эльга и сверкнула глазами. – У меня уже сейчас как ураган внутри! Я бы села верхом на коня и понеслась бы по улицам города так, что ветер бы зашумел в ушах!

Эльга уже умела ездить верхом на коне и Ялли тоже. У них был один конь на двоих, принадлежавший Ялли. Правда, отец не торопился обучать дочерей подростков езде и не давал им коня из своей конюшни. Но у них появился своя собственная лошадь.

Княжич Карун старался как можно чаще приезжать из родного города Шабона в гости к Аклину и тот принимал его с распростёртыми объятиями. Что говорить, Карун – жених завидный для Ялли, сын князя, правящего большим городом и прилегающими к нему многочисленными деревнями и поселениями вокруг шахт, где в изобилии добывали металлы для всей Фаранаки.

Карун был рабом Ялли, он был готов выполнять все её прихоти и терпеть все капризы. Казалось, ему даже нравился её капризный характер. И когда он услышал от неё, что она хотела бы обучаться езде на лошади, он ей лошадь и подарил. И был вознаграждён тем, что теперь имел возможность подолгу обучать Ялли езде на лошади и проводить с ней дольше времени, чем обычно.

Эльге тоже разрешалось кататься верхом на лошади, но ей было мало обширной территории сада, ей хотелось большего простора, где можно было бы нестись сумасшедшим галопом, с криками и гиканьем.

И в тот день, когда её не пустили в соседний город вместе с братьями, она уже не смогла сдержать свой ураган, теснивший её изнутри. Она выскочила из спальной в смежную комнату, где Фига накрывала на стол, расставляя на нём многочисленные тарелки, миски, чашки для обеда. Буйство овладело ей настолько, что она принялась хватать посуду со стола и бить её об стены с протестующими воплями. Фига подняла крик, на который тут же примчалась мать и с ней – служанки и конюх. Все с ужасом и возгласами смотрели на бьющую посуду Эльгу и никто не решался остановить её.

Наконец, в столовой появилась огромная фигура Аклина, который громогласным криком вмиг приструнил буйную выходку дочери. Услышав властный голос отца, Эльга оцепенела и так замерла, втянув голову в плечи.

– Бес в тебя вселился, девчонка? – прогремел он. – Тогда отправишься на богомолье в загородный храм, завтра же!

Эльга помрачнела. Она была наслышана о богомольях в загородных храмах, что это дело было отнюдь не удовольствием. Богомольца запирали в подвальной келье на несколько дней, оставляя ему воды и сухпаёк на эти дни. При келье был и небольшой нужный чуланчик. И несколько дней надо было сидеть взаперти. Можно было молиться, а можно – смотреть в маленькое решетчатое окошко на однообразную картину жизни за ним или тупо валяться на лавке, застланной соломенным матрацем и думать о чём-нибудь.

Аклин встревожился, не причинила ли Эльга вреда Ялли и поспешил в спальную, чтобы взглянуть на свою дочь. Но обнаружил её на балконе. Она была разнаряжена в пух и прах, светлые золотистые кудри её были распущены по плечам, она стояла, опершись локтями на перила и изогнувшись, как кошка в позе готовности – совсем не по-детски. А под балконом находилась толпа юношей, с обожанием взиравших на неё.

– Это так ты ведёшь себя в отсутствие своего жениха! – взревел Аклин, покраснев, как варёный рак от возмущения. – Карун не чает в тебе души, а ты готова красоваться перед незнакомыми прохожими, выставлять себя напоказ! Негодная девчонка! Ты тоже отправишься на богомолье!!!

Сёстры сразу присмирели в надежде, что если они будут вести себя тише воды ниже травы, разгневанный родитель смилостивится и отменит наказание, да не тут-то было. На богомолье они отправились на следующий же день. Их посадили в карету – скисших, приунывших, в дурном настроении и повезли в загородный храм.

Когда их заперли в келье, они меньше всего ощущали потребность замаливать свои грехи. Половину дня они провалялись на лавках, ноя и сетуя друг другу на суровость отца и вспоминая развлечения на свободе.

А после обеда вдруг нечаянно сделали потрясающее открытие: решётка на окошке их кельи оказалась недостаточно закреплена, её было возможно аккуратно вытащить из кирпичей, поддерживавших её. Девочки именно так и сделали – и оказались на свободе в заброшенном саду.

Они погуляли по этому саду между неухоженных деревьев, из зелёной листвы которых тянулись во множестве сухие мёртвые ветви, и густой сорной травы. Затем порезвились, ещё по-детски поиграв в догонялки и прятки.

А после решились выйти за пределы сада, обоим стало любопытно, что там.

За садом оказалась всего лишь приморская деревня – домики, окружённые зелёными садами, море и пляж, на котором были разведены костры и вокруг этих костров развлекались, как могли, после повседневных забот селяне. Несколько человек извлекали из самодельных струнных, духовых и ударных музыкальных инструментов примитивную и однообразную, но весёлую мелодию, другие выплясывали под неё. Кто-то запекал на огне рыбу и другие дары моря. Повсюду были слышны громкие голоса, смех.

Сёстры переглянулись: они, девочки из богатой из знатной семьи, оказались среди простого народа, но это было лучше, чем томиться в заточении в подвальной келье. Сами они были одеты неброско, на богомолье их отправили в простых платьицах. Никто бы не догадался, чьими дочерями они являлись.

Их никто не гнал с сельского праздника и они примкнули к всеобщему развлечению. Им разрешили брать с большого блюда печёную рыбу и лангустов, танцевать в общей толпе – они воспользовались этим, проведя так время до ночи. А потом потихоньку вернулись в келью на ночлег, не забыв поставить на место решётку.

Отец определил им три дня моленья в келье, на три дня их заперли, а до истечения этого времени никто из жрецов загородного храма заглядывать в келью к богомольцу не имел права, следовательно, временный побег сестёр из неволи никем обнаружен быть не мог. Девочки воспользовались этим и на следующий день снова вырвались на свободу, отправившись бродить по окрестностям, а к вечеру снова заявившись на сельский праздник. Селяне были народом весёлым и после работ любили развлекаться каждый день. Это было купание в море и пляски у костра на пляже. Вместе с ними наслаждались весельем и сёстры.

И так девочки и провели все три дня вместо усердного замаливания грехов в келье.

Домой они вернулись весёлыми, глаза их жизнерадостно поблёскивали и даже на бледных щеках Эльги появилось подобие румянца.

Однако, жрец Аклин не заподозрил в этом подвоха. Он решил, что его дочери так выглядят от того, что сумели очиститься от своей вины и с чистой совестью могут снова жить в доме отца в довольстве и покое.

Но через несколько дней дочери просто поразили его своей набожностью, вновь испросив разрешение отправиться на богомолье дней эдак на десять. Аклин и в этот раз не догадался о хитрости девчонок и остался довольным, решив, что боги вразумили взбалмошную Эльгу и не в меру кокетливую Ялли, переменив их былые неправильные интересы на такие, какие нужно. И снова отправил их в загородный храм.

Но позже оказалось, что «набожность» девочек просто не знает границ. Едва вернувшись с богомолья, они снова и снова просились туда, с нетерпением ждали, когда опять окажутся в загородном храме. Радости Аклина не было предела. Уж лучше детям молиться, чем делать глупости!

Оказавшись за городом, покидая келью, сёстры пробовали на вкус неограниченную свободу. По целым дням они бродили, где только могли – по лесам, полям, купались в море. Если им хотелось перекусить, они могли зайти в любой дом в селении и их кормили. Селяне Фаранаки, в своём большинстве жили богато: земля была плодородна, давала обильные урожаи больше, чем можно было потребить; деревья ломились от фруктов; морские волны сами выбрасывали на песчаный берег свои дары. И народ Фаранаки был щедрым и гостеприимным и поэтому на этих землях не мог умереть от голода даже последний нищий.

Эльга бегала даже на луга, где юноши обучались фехтованию уже на настоящих металлических мечах и Ялли составляла ей компанию, потому что ей нравилось флиртовать со всеми юношами подряд.

Не гнушались сёстры и сельских праздников, которые наступали у селян каждый вечер после работ.

И так сёстры провели четыре года, чередуя развлечения на «богомольях» и дни в городе.

Обе не заметили, как превратились из девочек-подростков в девушек с такой же разной внешностью.

========== Глава 4. Дерево с белоснежной листвой. Лагерь воительниц ==========

Переходный возраст ничуть не испортил красоты Ялли – она просто плавно перешла из детской в девичью. А у Эльги только незначительно выросли груди, да ещё заострилась по бокам нижняя челюсть, сделавшись совсем как у юноши – и все перемены.

Карун был по-прежнему влюблён в Ялли. Он превратился из мальчика в юношу – очень высокого ростом, плечистого, черноволосого, смуглого. И теперь он был уже не княжичем, а настоящим князем Шабоны, год назад похоронив отца. Он был хозяином своего города и прилегающих к нему земель, а также своей судьбы. И он хотел в жёны шестнадцатилетнюю Ялли, не в силах дожидаться её совершеннолетия и брачного возраста ещё год. Он настоял на помолвке и Аклин капитулировал перед напором его просьб и уговоров, дав на это согласие.

Был помолвка, примерно через месяц после неё должна была состояться свадьба князя Каруна и Ялли.

Ялли не испытывала особого бурного радостного восторга по поводу того, что вскоре ей предстоит стать супругой и княгиней. Она привыкла к Каруну и его любви, как к своей собственности, как к чему-то само собой разумеющемуся, ведь все эти годы он не переставал часто наведываться в гости к её отцу и окружать её своим обожанием. И нисколько не сомневалась, что это обожание никуда не денется за годы и Карун не передумает сделать её своей женой. Ей хотелось бы ещё хоть год пожить свободной бесшабашной жизнью, но если отец решил выдать её замуж, опасаясь упустить такого значительного жениха для своей дочери, то она перечить не станет.

Напоследок ей хотелось отвести душу, погулять, как следует и она отпросилась на богомолье на целый месяц, под видом желания хорошенько очиститься духовно перед свадьбой. И отец не мог ей в этом отказать.

Её заперли в келье, оставив несколько кувшинов с водой, с расчётом, чтобы её хватило на месяц, большую корзину с сухарями, торбу с чесноком и луком – всё пропитание. Но Ялли знала, что там, на свободе, она найдёт для себя что-нибудь повкусней.

В этот раз Эльга не составила ей компанию. За день до её отъезда на богомолье, она вдруг начала собирать свои вещи в плетёный короб и на вопрос Ялли, куда это она собралась, ответила:

– Если ты выходишь замуж, то мне больше нет смысла оставаться в этом доме. Как ты знаешь, моё совершеннолетие уже наступило и я вправе сама выбирать свою судьбу. Брак в Абрази для меня не предвидится, так что я намерена воплотить свою давнишнюю мечту – я примкну к армии воительниц. Один из их отрядов как раз остановился у нас за городом, я видела – они разбили там свои шатры.

Большие глаза Ялли расширились ещё сильнее:

– Как, Эльга? Ты решила это всерьёз – уйти к этим воительницам?

Эльга ухмыльнулась:

– А ты не верила мне тогда, что я говорю всерьёз?

– Нет, конечно! Эльга, это глупо – уйти в женскую армию!

– Отчего же глупо? Я научилась владеть металлическим мечом, почему нет?

– Но… Но ведь это очень серьёзно! – Ялли задрожала от беспокойства. – Разве ты не понимаешь, что эти женщины принимают участие в настоящих битвах, тебя могут убить!

Эльга самодовольно улыбнулась:

– Считаешь меня неудачницей? А я вот думаю, что останусь жива, что я могу победить всех врагов, нажить богатство, сделать грандиозную карьеру и стать абсолютно свободной!

Ялли догадалась, что Эльга намерена действовать всерьёз и испугалась этого. Она любила сестру и боялась гибели той. Она принялась умолять Эльгу одуматься, приводя самые разнообразные аргументы, но та лишь смеялась – смех её чем-то напоминал веселье пьяного человека.

Ялли разрыдалась.

Вскоре сборы Эльги были замечены тётушкой Фигой, которая не замедлила поднять панику и созвать всех домочадцев в ту часть дома, где Эльга собирала свои вещи.

Мать Эльги, поняв, что её дочь собирается совершить немыслимое: покинуть родительский дом не для того, чтобы уйти в дом мужа, а для того, чтобы стать женщиной-воином, не поверила своим ушам. Но намерения явно были серьёзны, потому что она уже собрала все свои вещи в короб и, взяв его под мышку, направилась из дома прочь.

Мать, тётушка, сёстры, служанки толпой побежали за ней, наперебой что-то громко говоря и восклицая, каждая из них пыталась отговорить её от глупого, по их мнению, шага, но она как будто никого из них не слышала. Остановить её мог только суровый отец, но в ту пору он находился на службе в храме.

– Зовите мужа! – в отчаянии прокричала мать. – Бегите в храм, скажите, чтобы он пришёл: его дочь сошла с ума!

Одна из служанок поспешила исполнить приказ.

Но Аклин не успел вернуться домой, чтобы перегородить дочери путь к бегству.

Эльга успела зайти в конюшню, оседлать лошадь Ялли и выехать на нём за ворота родительской усадьбы. Она забрала лошадь сестры без зазрения совести. Ведь Ялли скоро станет княгиней и муж подарит ей не одну лошадь, а сколько она захочет. В этом Эльга не сомневалась. Ей, Эльге, эта лошадь сейчас нужнее.

Когда Аклин оказался у себя дома, он застал всех женщин в нём громко рыдающими. Он уже знал из слов посланной за ним служанки, что произошло и спешил домой, пылая праведным гневом на взбалмошную дочь. И не обнаружил её. Он созвал всех мужчин в усадьбе, в том числе и сыновей, приказал седлать лошадей и броситься в погоню за беглянкой.

Но Эльга так поймана и не была. Она успела покинуть город и добраться до лагеря воительниц, остановившихся неподалёку от ближайшей от города деревни.

На следующий день пора наступила для Ялли отправляться на богомолье. Она была расстроена из-за ухода Эльги, она плохо спала ночью накануне, проплакав почти до утра и терзаясь от чувства вины, что скрывала от родителей увлечение сестры фехтованием мечами и её планы примкнуть к воительницам. Кто же мог подумать, что это так серьёзно?

Не меньше страдали, ощущая себя виноватыми, Далг и Эфан. Ведь это они потакали сестрице, позволяя ей обучаться наравне с ними злополучным сражениям на мечах. Считали всё блажью и баловством, только посмеивались над пристрастиями боевой сестры, а вот теперь, кто знает, чем закончится её служба в армии женщин-воительниц. Только бы отец не догадался, как они виноваты!

Утром Ялли попрощалась с родителями, избегая смотреть им в глаза.

Очутившись в келье храма, она снова разрыдалась. Впервые она очутилась здесь одна, без сестры.

Вытащив решётку из окна, она выбралась наружу.

Ей очень хотелось солнечного света, свежего воздуха и поговорить с кем-нибудь, излить своё горе. Прежде у неё было много подруг среди селянок, она общалась с ними и узнавала от них многое, что прежде не могла услышать в городе, но в последнее время у неё подруг не осталось, потому что ухудшилась её репутация в селе.

Всё началось с того, что несколько месяцев назад из-за её внимания подрались двое юношей, прежде мирно флиртовавшие с ней. Ялли понравилось, что за неё могут драться мужчины и она сама не заметила, как вошла во вкус. Она научилась стравливать парней между собой и наслаждалась зрелищем драк, творившихся по её воле. Это не доставляло удовольствия её подругам, многие из которых были сёстрами воевавших из-за неё юношей и они начали избегать её общества.

А ведь Ялли именно теперь так необходимо с кем-нибудь побеседовать, быть кем-то понятой!

Она двигалась по заброшенному саду, вытирая слёзы, струившиеся из глаз. А ведь совсем недавно она гуляла по этому саду вместе с Эльгой!

Внезапно слёзы прекратили свой поток: перед ней предстало невиданное зрелище.

Дерево.

Могучее. Огромное. Как дуб, но это был не дуб.

Но чудо состояло не в том, что ствол и ветви этого дерева были очень мощны.

Его листва. Она была белой, белоснежной, как будто ветви были усеяны великим множеством диковинных цветов, превосходящих по красоте и пышности пионы и розы. И дерево благоухало – чем-то более дивным, чем все цветы Планеты.

Ялли остолбенела, не веря своим глазам.

А потом решила, почему бы нет, почему бы этому миру не дать место чудесам, если в нём существуют боги и, говорят, водились и демоны. Правда, возможно, ещё существовали и потомки, когда-то рождённые демонами, но они подвергались преследованиям – их сжигали в специальных дощатых домиках живьём, чтобы избавить Фаранаку от всего нечистого и на острове не могло повториться того, что когда-то происходило на материке Гобо – демонского обожествления и страшных человеческих жертвоприношений им.

Ялли медленно приблизилась к дереву с белоснежной листвой.

– Мне не следует бояться, – вслух проговорила она. – Жизнь неинтересна, если в ней не существует чего-то необычного, выходящего из ряда вон!

Лёгкий ветерок колыхал белоснежную листву, усиливая её сладкий головокружительный аромат.

Ялли протянула руки к ветвям, коснулась их, кисти рук утонули в белых листьях. Девушка засмеялась и нырнула в тень под эти ветви. Ей становилось всё забавнее. Она даже забыла о том, что её терзала горечь разлуки с сестрой и вина за судьбу той. На душе стало легко и появилось ощущение, что горя просто быть не может.

Она обошла ствол дерева кругом, попыталась обхватить его руками.

Затем, сама не зная почему, развернулась к нему спиной и оперлась на этот ствол, мечтательно приподняв личико вверх и пытаясь разглядеть что-то между листвой цвета очищенного сахара…

Внезапно эти ветви начали низко, очень низко склоняться – они как будто росли вниз.

– Ого! – растерянно усмехнулась Ялли и уже собралась выбраться из-под сени дерева, но ветки потянулись к ней и обвили её руки.

Затем под ногами начали вздыбливаться комья земли и из неё ввысь устремились корни, вероятно, принадлежавшие этому дереву и они обхватили запястья и лодыжки девушки. Ветви и корни как бы обняли её талию, грудь, бёдра, тесно прижав к стволу.

Ялли в ужасе закричала во всю мощь своих лёгких. Но спасение явно не спешило ни откуда.

Внезапно вокруг дерева куда-то начала проваливаться земля, образовалась огромная яма и дерево вместе с пленённой девушкой начало опускаться вниз – в недра земли.

Ялли снова завопила что есть мочи и кошмар, творившийся наяву, унёс её сознание.

Мечта Эльги сбылась: она гнала коня во весь опор вдоль берега моря и ветер свистел в ушах. Сначала был захлёб и пьянящая радость, но через некоторое время она утомилась, начали ныть и болеть мышцы бёдер и ягодиц. И пришлось пустить коня рысью.

Когда вдалеке она увидела шатры лагеря воительниц и вьющиеся в небо столбы дыма от костров, сердце её затрепетало. Она ощутила себя стоящей на пороге великих перемен и грандиозных открытий.

Она немного робела, неспешно приближаясь к лагерю верхом на коне.

Лагерь был полон женщин и когда Эльга оказалась на совсем коротком расстоянии от лагеря, она могла рассмотреть их.

Трудно было вообще предположить, что это были женщины. Большинство из них были одеты не в парадные бархатные камзолы и узкие брюки, а в повседневную одежду, которую они считали удобной. Одежда их была пошита из чёрной кожи: короткие топики, скорее, напоминавшие бюстгальтеры; шортики узенькой полоской, похожие на трусики; на ногах у женщин были полусапожки, мокасины или сандалии. Казалось, они гордились своими полуголыми телами, хотя далеко не у всех они были совершенны. Эльга засмущалась: она не привыкла видеть, чтобы женщины были так одеты. В городах и сёлах Фаранаки женщины носили длинные юбки и платья – до самых лодыжек или чуть выше, пёстрые, яркие и красочные блузки, но с завышенным декольте. Женщинам Фаранаки положено было выглядеть нарядными, но не нескромными.

Не по себе стало Эльге и от причёсок воительниц. Головы их были почти полностью выбриты и только на темени был небольшой островок коротких ершистых волос, смазанных чем-то, делающих волосы торчащими вверх, как иголки у ежа на спине.

Женщины были все при деле: кто-то до исступления точил мечи и кинжалы, очевидно, желая сделать их способными рассечь даже скалу; другие сидели у костров, что-то помешивая в кипящих над ними котлах на треножниках; третьи чистили или стирали одежду; четвёртые упражнялись с мечами и копьями или просто делали разминку с помощью гимнастических упражнений. Многие из них заметили Эльгу, подъезжавшую к ним на коне и с любопытством рассматривали её.

– Эй, тебе чего, лапочка, надо? – пренебрежительно окликнула её одна из женщин лет тридцати. – Пришла посмотреть на нас?

Ласковое слово «лапочка» воительницы применяли обычно отнюдь не для того, чтобы выразить нежность и расположение – так презрительно они называли гражданских женщин, не знавших битвы и не державших в руках оружия. Именно такой им показалась Эльга, одетая в платьице с яркими цветами и кружевами на рукавах-фонарях.

– Да, пришла посмотреть и надеюсь у вас остаться, – ответила Эльга, спешиваясь с седла.

Несколько женщин откровенно рассмеялись, услышав её, а та, что с ней заговорила, промолвила:

– Прости, мы не принимаем гостей из городов по той простой причине, что города не принимают нас. Ступай-ка лучше к родителям, пока они не хватились тебя и не наказали за побег из дома, лишив сладкого.

Эльгу серьёзно покоробили эти слова и лицо её начало заливаться краской гнева.

– Зачем унижаешь меня, не зная? – набычившись, проговорила она. – Я совершеннолетняя и сама решаю свою судьбу и мои родители уже об этом знают. А то, что на мне одето длинное пёстрое платье из города, то только потому, что у меня пока нет иной одежды. Но это не значит, что я не держала в руках настоящий металлический меч и не умею им владеть! – глаза её яростно сверкнули.

Женщины рассматривали её с неподдельным интересом, приостановив свои дела. Многие из них продолжали посмеиваться.

– Что-то я не вижу у тебя меча! – продолжала насмешница, скрестив руки на груди и приближаясь к Эльге. – Даже деревянного! Ты бы, лапочка, прежде, чем прийти в наш лагерь, хоть бы из доски себе меч выстругала, да покрасила серебряной краской, чтобы он с первого взгляда сошёл за настоящий!

Эта её острота так насмешила других воительниц, до которых она донеслась, что они принялись хохотать неестественно громко, до слёз, держась за животы.

Эльга же едва сдерживала слёзы обиды и злости. Уж такого приёма она никак не ожидала от женщин, которыми так восхищалась до сих пор. Гнев просто душил её, он рос в ней вместе с нарастающей волной смеха воительниц, который никак не умолкал. И она не смогла сдержать его. Бешено выпучив глаза, она заорала:

– Да, у меня нет собственного меча, потому что я училась фехтовать мечами моих братьев!!! Но если кто-нибудь одолжит мне меч, то я смогу доказать, что я владею им не хуже, чем каждая из вас!

– Ого! – удивлённо подняла светлые брови насмешница. – Она владеет мечом не хуже нас! Что она говорит! Что ж, – она приблизилась к одной воительниц, старательно точившей меч о камень, – Халти, одолжи-ка ей свой меч!

Она взяла из рук Халти меч и поднесла его Эльге. Затем взяла ещё один у другой воительницы.

– Ну-ка, покажи удаль! – промолвила она, глядя в глаза Эльге весёлым сумасбродным взглядом.

Эльга сжала рукоять меча и занесла его.

Женщины скрестили мечи. Эльга старалась изо всех сил, вспоминая уроки фехтования, которые она получала вместе с юношами, все приёмы, наставления. Но опытная воительница, поиграв с ней немного, как с котёнком, выбила из её рук меч и приставила ей остриё своего клинка к горлу:

– Говоришь, владеешь мечом не хуже нас?

Лицо Эльги из пунцово-красного сделалось бледным, как мел. Она решила, что воительница сейчас перережет ей горло за дерзость, но смерть не пугала её, наоборот, она захотела умереть, чтобы не испытывать на себе позора, какой только что претерпела похваставшись и осрамившись.

– Ну, убей меня! – рявкнула она, без страха глядя прямо в смеющиеся глаза воительницы. – Скорее убей! Я ненавижу сама себя, я ничего не стою, я ничтожество, так неужели ты рассчитываешь, что я буду унижаться, вымаливая помилование для моей никчёмной жизни, если, оказывается, я не умею владеть мечом как следует?!

Воительница улыбнулась и отвела остриё меча.

– Что же ты? – крикнула Эльга. – Я хочу смерти!

– Но ведь лучше умереть в бою, не так ли? – голос воительницы смягчился и в нём уже не было насмешки.

– Я не гожусь для боя! За все эти годы я, как выяснилось, ничему не научилась!

– В тебе есть кураж и мне это нравится, – лицо воительницы сделалось совершенно серьёзным. – В тебе есть задатки хорошего воина. Немного тренировок, уроки от опытных воинов, побольше труда, поменьше лени – и ты усовершенствуешь владение мечом. Главное, не бояться битвы. И, похоже, ты не испугаешься. Что ж, если ты совершеннолетняя и вправе распоряжаться своей судьбой, я, пожалуй, возьму тебя в свою сотню.

Она снова улыбнулась, но на этот раз более дружелюбно.

– Меня зовут Хайри, я сотник армии под началом генерала Вири, – представилась она. – А как твоё имя?

– Я Эльга.

– Что ж, для начала мы позволяем тебе испробовать наше гостеприимство. Садись обедать с нами.

Несколько воительниц уже брели по лагерю с горами металлических мисок и ложек, раздавая их женщинам-воинам, а те приближались к котлам, черпая из них какое-то аппетитно пахнущее варево в эти миски. Миска была протянута и Эльге и Хайри подала ей черпак.

– Перекуси-ка. Так тебе будет проще перенести встречу с генералом.

– Генералом?

– Её зовут Вири, может, слышала? Без её согласия никто не может поступить в нашу армию.

Эльга похлебала немного рыбного супа и Хайри повела её через весь лагерь к генеральскому шатру.

Лагерь воительниц состоял, преимущественно, из шатров, покрытых серым войлоком, но были и белые шатры, и красные. Хайри объяснила, что цвет шатра – это обозначение иерархии, существовавшей в их армии. В белых шатрах проживали сотники, в красных – помощницы генерала.

Шатёр же генерала был покрыт золотой парчой, ослепительно искрившейся на солнце.

Когда Хайри ввела Эльгу в шатёр генерала, та увидела приземистую тучную женщину лет сорока пяти, к которой Хайри обратилась: