Текст книги "Последний час (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)

11

Все счастливые семьи похожи друг на друга

Ундина и представить не могла, что может быть так счастлива.

Она измождена, умирает с голоду, ноет от желания поесть, но от голода её восторг ничуть не меньше.

Толстой однажды сказал: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему».

Он был прав – если под «счастливыми семьями» имел в виду семьи, где все, кроме одного, мертвы.

Теперь они все мертвы: Мать, Отец и жадная сестра – сука-шлюха-свинья.

Ундина хотела их смерти с десяти лет. У неё есть тайный запас рисунков и картин, где они изображены изувеченными и мёртвыми – в самых гротескных позах и обстоятельствах.

Двадцать лет – рисовать их мёртвыми, хотеть их смерти. Терпение окупается.

Она назвала бы это чудом, если бы верила в чудеса, но она не верит ни во что, кроме себя. И денег.

Сексуальный, но, возможно, туповатый белый парень и его сексуальная, но дворняжья подружка смотрят вниз, потрясённые до оцепенения, на изрешечённое тело Урсулы, которое съехало с заляпанного кровью стула и упало на пол.

– Кто вы, чёрт вас подери? – спрашивает Ундина.

Уставившись на труп, они, кажется, забыли, кто они сами.

– Вы друзья этой вороватой свиньи?

– А похоже, что мы были друзьями? – спрашивает парень.

– Не знаю, на что это похоже. Что вы тут делаете?

Парень смотрит на девушку. Девушка смотрит на парня.

Наконец парень говорит:

– Мы просто шли за ней.

– Зачем?

Девушка пожимает плечами.

– А почему нет?

Они снова смотрят на труп, всё ещё оглушённые.

– Значит, вы чем-то нехорошим занимались, – говорит Ундина.

Парень говорит:

– Просто заняться было нечем.

– Следить за ней – это просто заняться было нечем?

– Ага.

Может быть, сейчас и не важно, кто они такие.

Ундину слегка ведёт – вертиго. Она заставляет себя стоять ровно. Теперь она – две близняшки в одной. В ней сила двоих.

– Мне нужна ваша помощь, – говорит она.

Они смотрят на неё уже во весь рост – растерянно, но понемногу осознавая последствия того, что произошло.

Девушка потеряла свой перцовый баллончик в возне с Урсулой.

У парня маленький баллончик всё ещё при нём. Ундина велит ему бросить его; он медлит; она направляет пистолет в его сторону – и он роняет перцовый баллончик на пол.

Чёрный лабрадор крадётся справа от Ундины – несомненно, с геройскими намерениями.

– Я застрелю твою собаку, если ты её не удержишь.

– Сюда, Боб, – говорит девушка. – Сюда, сейчас же.

Неохотно пёс возвращается, садится рядом с ней.

Ундина говорит:

– Что за имя для собаки – Боб? Почему не Блэки или Полночь, или Эбони?

– Ему больше всего подходит Боб, – говорит девушка.

– Боб – тупое имя для собаки, – настаивает Ундина. В конце концов, она поэт. Она кое-что понимает в именах и словах, в том, как они звучат, как отзываются.

– А тебя как зовут?

– Макани.

– Это имя? Что за имя такое?

– Гавайское.

– Гавайское. Господи. Всем сейчас подавай экзотику.

Когда спрашивают парня, он говорит, что его зовут Пого, и Ундина заявляет, что это было бы куда лучшим именем для собаки; после чего примерно полминуты никому из них, похоже, нечего сказать дальше.

Ундина нарушает молчание.

– Я слишком слаба, чтобы сделать то, что нужно, в одиночку. Помогите мне – и я сделаю вас богатыми.

Эти двое переглядываются, прикидывая то, что в их исполнении, видимо, считается размышлением.

Имена у них настолько невероятные, что Ундина уже успела их забыть и помнит только Боба.

Снова лёгкое вертиго. Слабее, чем прежде. В ней сила двоих. Она выравнивает свой мир.

Строка из Шекспира напоминает ей о ставках: Некоторые из их ростков уже плохо укоренились; малейший ветер на свете сдует их.

Ундина не только поэт, знающий Шекспира; она ещё и крепко укоренилась – ей не страшен никакой ветер.

Девушка спрашивает:

– Насколько богатыми ты нас сделаешь?

– По миллиону долларов каждому. Наличными.

– У тебя есть такие деньги? – спрашивает парень.

– Будут. Эта жирная сука облапошила нашего отца – тупоголового дерьмоеда – и выманила у него всё наследство себе, оставив мне только содержание.

– Она не была жирной, – говорит парень.

– Жирная – по сравнению со мной сейчас, эта мелкая ревнивая шлюха.

Девушка говорит:

– Если тебе положено только содержание…

– Я пришла к ней в тот безвкусный особняк с его тысячей тонн безобразной мебели – якобы поторговаться за прибавку к содержанию, поужинать вдвоём. Но я пришла не торговаться. Это было враньё. Я пришла убить эту злобную пиявку.

Красавчик-парень спрашивает – тем самым подтверждая подозрение Ундины, что он идиот:

– Но ты же тогда её не убила. Почему?

– Очевидно, – говорит Ундина, – у этой эгоистичной гнойной мешанины был свой план.

Девушка говорит:

– Заморить тебя голодом.

– Ваши дети наверняка будут гениями, – презрительно заявляет Ундина.

Она нуждается в этих двоих и не должна на них злиться, но она ненавидит тупость.

Её качает на ногах, и руки дрожат, и парень это видит.

– Этот пистолет тяжёлый.

– Он будет не таким тяжёлым, если я всажу тебе две пули в голову. Я могу выглядеть дрожащей, но не думай, что со мной можно играть.

Ундина чувствует, будто она наклоняется. Или комната наклоняется. Она говорит себе, что ни того, ни другого нет.

Девушка говорит:

– Он не будет ни с кем играть, если ты можешь сделать нас богатыми. Остынь, Пого.

Ундина говорит:

– План был такой: убить её, порубить, пропустить куски через промышленный Cuisinart, вывезти жижу далеко в пустыню, вылить – пусть змеи, жуки и крысы жрут, – а потом забрать её личность.

Парень говорит:

– Стать Урсулой.

– Ты и правда схватываешь на лету. Но теперь мне придётся затаиться на пару недель, набрать вес, вернуть внешность – прежде чем я смогу сойти за этого отвратительного паразита.

Девушка спрашивает:

– Так что ты хочешь, чтобы мы сделали?

Указывая на труп, Ундина говорит:

– Порубить, в Cuisinart, вывезти жижу.

– И всё это – всего за миллион?

– По миллиону каждому, – напоминает Ундина. – Два миллиона в сумме – за каких-то несколько часов ручной работы.

Они стоят и думают.

– Да о чём тут, к чёрту, думать? – требует Ундина.

Девушка спрашивает:

– Откуда нам знать, что ты не убьёшь нас после того, как мы это сделаем?

Девушка тупая. Ундина не убьёт их до тех пор, пока не пройдёт несколько недель и она не восстановится.

Ундина говорит:

– Убить вас? Вы что, совсем параноики? Если я убью вас, мне придётся рубить, в Cuisinart и вывозить жижу уже из вас двоих – а на это у меня сил нет, Боб!

Девушка смотрит на неё так, будто ей жаль её, когда говорит:

– Боб – это собака.

– Собака – это Боб, – соглашается парень.

Боб – это собака, собака – это Боб: что-то в этих строках, произнесённых одна за другой, действует на Ундину плохо, вызывает вертиго, которое она подавляла, – несомненно потому, что она поэт и потому особенно чувствительна к тому, как слова резонируют друг с другом, к тонким ритмам, которые обычным людям недоступны. Она наклоняется, наклоняется, и комната начинает вращаться. Боб – это собака, собака – это Боб, Боб – это собака – это собака – это Боб, Боб-Боб-Боб, Боб – это собака.

Хотя девушка не дала никакой команды, пёс рвётся с места – Боб рвётся, Боб-собака рвётся. Рвётся в медленно вращающуюся комнату. Не к Ундине. От неё. И это сбивает с толку – потому что она сама наклоняется. Она бы выстрелила, если бы он бросился на неё. А теперь между ней и Бобом-собакой – парень и девушка; собака – это Боб – это собака, а пол ходит волнами. Если она выстрелит, она может попасть в них. Они ей нужны. Отчаянно нужны – и она, силой двух близняшек в одном теле, приказывает комнате стоять смирно. Пёс лает тревожно – или это девушка? – кричит «Пого, нет!»; парень падает на колышущийся пол и снова подпрыгивает – уже с чем-то в руке, подпрыгивает, как прыгающий Боб, с перцовым баллончиком в руке, и Ундина стреляет дважды – в ту же секунду, когда жгучая, ослепляющая, душащая струя рисует Z: от глаза к глазу, по диагонали через нос, из одного уголка рта в другой. Боб-пёс делает круг – Боб-пёс уже у неё за спиной, зубы в её брюках, Боб-пёс тянет, Ундина наклоняется. Смазанная тень парня, когда мир белеет; парень на неё – как собака на двух ногах; Боб-пёс сзади, парень-пёс спереди, цепляется за пистолет; девушка лает: «Пого, Пого!» Ундина чувствует запах его крови. Руки у него скользкие от крови – он не может выдрать у неё пистолет. Убить его. Нажать. Звук – огромный, боль – огромная, и всё не так. Белая боль ярче белой слепоты от перца. Пистолет исчез. Вертиго. Кружит. Падает. Падает, падает… Как же она счастлива, когда они все мертвы. Отец, Мать, Урсула – мертвы, мертвы. Как счастлива – но как коротко было её счастье, как коротко, как…

12

Последний час

В Пого попала пуля. Ундина выстрелила дважды, пока Пого заливал её Sabre 5.0, и вторая пуля прошила его.

Макани не могла поверить, что он удержался на ногах, но он бросился на Ундину, сцепился с ней за пистолет, а Боб атаковал её сзади. Пистолет снова выстрелил, и этот звук словно пронзил Макани сердце, остановил дыхание: она была уверена, что Пого убит – выстрел в упор. Но упала женщина, всё ещё сжимая оружие, пока Боб юркнул в сторону, а Пого пошатнулся назад.

При жизни ослепительные голубые глаза обеих близняшек казались светящимися – хотя это сияние было демоническим. Теперь их бездонные взгляды погасли: в холодном люминесцентном блеске глаза стали плоскими, как пуговицы.

Пого сидел на стуле с жёсткой спинкой, тяжело дыша, и левой рукой легко прижимал рану на правом плече. Выходное отверстие тоже было. Он сказал, это хорошо. Значит, пуля не застряла в нём. Он сказал, так всё проще.

Макани хотела вызвать 911, но он не позволил – даже резко оборвал её, чего раньше никогда не делал, – «Нет!» – потому что на кону было слишком многое.

– Твоя жизнь на кону, чёрт тебя подери. Ты же истекаешь кровью.

– Именно. Моя жизнь, твоя жизнь, наше будущее. Мы должны действовать с умом.

То, как они действовали, было настолько страшно и напряжённо, что Макани поймала себя на том, что разговаривает вслух сама с собой, – и каждый раз это её встряхивало, когда она понимала, что делает.

Нужно было стереть всё, к чему они могли прикоснуться. В холодильнике для пикников лежали, помимо прочего, фольгированные пакетики с влажными салфетками. Она пользовалась ими и прятала каждый пустой квадратик фольги в карман – чтобы случайно не оставить отпечаток.

Она протёрла дверную ручку комнаты смерти, хотя не помнила, что касалась её. Пальцами, обёрнутыми салфеткой, она гасила свет в каждом помещении, откуда они уходили, и темнота затекала им за спину, наплывая к ним, как прилив.

Пого понадобилась её помощь, чтобы подняться по лестнице. Боб метнулся вперёд, но то и дело останавливался и оглядывался – явно тревожился.

На первом этаже Макани свет не выключала. Ей ещё предстояло вернуться.

Дневная яркость её удивила. Она знала, что до ночи ещё часы, но почему-то ожидала угрожающего сгустка тёмных туч – хотя раньше их не было, – и мёртвого света, который опровергал бы калифорнийское обещание золотой жизни.

Хотя Пого и не нужно было опираться на неё, чтобы дойти до «Хонды», расстояние казалось больше, чем раньше. Он устроился на переднем пассажирском сиденье – почти такого же серого цвета, как грунтовка на машине.

– Я не могу просто оставить тебя здесь одного.

– Со мной Боб, – сказал он, и с заднего сиденья пёс фыркнул. – Но поспеши.

Она закрыла дверь и вернулась на фабрику. С каждым шагом, уводившим её от Пого, ей казалось, будто она выходит из своей жизни – из этой жизни – и входит в другой, более злой мир, где она станет кем-то иным… и хуже… чем была до сих пор.

Вернувшись на фабрику, она побежала к южному торцу. Здесь, в более благополучные дни, огромные подъёмные ворота позволяли грузовикам заезжать в здание – частично, – чтобы грузиться или разгружаться. Скорее всего, ими не пользовались годами. Может, заработают. Может, нет. Она нашла блок управления. Скрежеща и постанывая, сегментированные ворота поползли вверх по ржавым направляющим – и ушли под потолок.

Снова снаружи, она взглянула на «Хонду». Она различала Боба на заднем сиденье. Пого не было видно: он обмяк в кресле.

С ним всё в порядке. Он жив. Это не смертельная рана.

Электронный ключ, который она взяла с тела Урсулы Лиддон, лежал в кармане, и кнопка запуска заставила двигатель «Мерседеса» взреветь и ожить. Макани развернулась, подъехала к открытым воротам, въехала в здание и припарковалась.

Новой влажной салфеткой она протёрла те части машины, которых касалась. Электронный ключ она оставила при себе.

Она открыла капот и, как Пого успел инструктировать по пути наружу, сняла клеммы с аккумулятора. Если таким образом машину «обездвижить», возможно, её транспондер перестанет выдавать сигнал – и её не найдут по GPS. Пого не был уверен. Саймон сможет разобраться с этим позже, сегодня же.

Через день-два – или через пять – в полицию сообщат, что Урсула Лиддон пропала. Когда выяснится, что из восьми её машин только «Мерседеса» нет в гараже, они попытаются найти по GPS и машину, и её. Надо было обязательно задержать их.

Машина Пого стояла внутри ворот из сетки-рабицы. Любой прохожий мог её увидеть. Она куда менее запоминающаяся, чем кастомный «Шеви» Макани, но «Хонда» всё же не настолько безликая, как автомобиль, только что выехавший из салона.

Если тела обнаружат через считаные дни, «Хонда» будет свежа в памяти у тех, кто её видел. Но если их не найдут месяцами или годами…

Она опустила подъёмные ворота, вышла к боковой двери, погасила свет и заперла всё другим ключом, тоже взятым у Урсулы.

День был не палящий – просто приятно тёплый, – но Макани вспотела так сильно, пока спешила обратно к «Хонде», что пот казался ледяной водой.

Подойдя к пассажирской двери проверить Пого, она увидела, что его глаза закрыты. Он был неподвижен и бледен, а вся передняя часть футболки пропиталась кровью.

Он открыл глаза.

Она увидела себя отражённой в них.

– Ворота, – напомнил он.

– Да. Я знаю. Мне просто нужно было… увидеть.

Часть кожуха, защищавшего мотор привода ворот, лежала на асфальте рядом с четырьмя винтами. Он описал ей перерезанные провода. Держа их за изоляцию, она коснулась оголёнными медными концами – искры брызнули, и ворота поехали в сторону, открываясь.

Выдвижной отвёрткой из швейцарского ножа Пого Макани прикрутила кожух на место – чтобы полицейский патруль, если когда-нибудь и заглянет вплотную, не заметил бы ничего странного и не заинтересовался. Хотя район давно перестал гудеть жизнью, по улице проезжали машины, и ей мерещилось, что каждая – чёрно-белая. Руки дрожали, винты падали из пальцев, и работа заняла больше времени, чем должна была.

Пого был в порядке. Он выглядел измученным, но он был в порядке.

Она выехала с территории и припарковалась на улице. Двигатель не глушила. Водительскую дверь оставила открытой, когда вышла.

С этой стороны ворота можно было закрыть только вручную. Она справилась.

Когда они снова покатили, она сказала:

– Тебе нужен врач.

– Он будет скоро.

Голос был хриплый и слабый. Ей показалось, что он бредит.

– Где? Где – скоро?

– Там, где я присматриваю за домом. Там, где ты оставила свой «Шеви».

– Хозяин – не врач. И вообще он в Европе.

Пого указал на телефон у себя на коленях.

– Я позвонил одному человеку.

– Кому?

– Твоему единственному надёжному ресурсу в минуты кризиса.

– Саймону? Но Саймон не врач.

– Он приведёт врача в дом – почти сразу после того, как мы приедем.

Ей не нравилось, как выглядит эта вязкая, тёмная, уже свёртывающаяся кровь, заливающая его от шеи до пояса, но она не могла не смотреть.

– Тебе нужен врач сейчас же, – не выдержала она.

– Любой врач, к которому ты меня привезёшь, обязан подать полицейский рапорт. Таков закон, когда огнестрельное ранение. Врач Саймона будет молчаливым.

– Как он может быть молчаливым, если это закон?

– Может, он лишён лицензии. Работает без неё. Или готов рисковать. Подрабатывает за правильные деньги. Врачи нынче зарабатывают не так, как раньше.

– Дерьмо.

– Дерьмо, – согласился он.

Боб лежал на заднем сиденье. Обычно в машине он любил сидеть, ловить взглядом всё, что мелькает за окнами. Сейчас он лежал тихо – будто ему не хотелось наслаждаться ничем.

Она взглянула на Пого.

– Ты выглядишь плохо.

– Жажда. Голова кружится. Усталость. И всё.

Она едва не проскочила на красный; затормозила вовремя. Последнее, что ей было нужно, – привлечь внимание полицейского.

Пого закрыл глаза.

Она смотрела на него.

– Пого?

– М-м?

– Только не вздумай никуда уходить.

– Только туда, куда ты меня повезёшь, – пообещал он.

Она не хотела расстраивать его слезами. Она не была девчонкой, которая часто и легко плачет. Но она тихо плакала всю дорогу – до дома у гавани.

* * *

Она загнала «Хонду» в гараж и помогла Пого добраться до кухни.

Он сел на деревянный пол, прислонившись спиной к одному из двух холодильников Sub-Zero, – беспокоился, как бы не запачкать кровью мебель.

– Не лучшим образом скажется на моей репутации хаус-ситтера.

Когда она дала ему бутылку воды из второго холодильника, он пил жадно. Глотать ему было, похоже, тяжело.

Макани быстро собрала одеяла и устроила на кухонном полу временную постель. Пого зашипел от боли, когда вытянулся на ней.

Она приподняла ему ноги подушками – на случай шока. Шок может убить.

Боб хотел лечь рядом со своим дядей Пого, и Макани сказала «нет», но Пого сказал «да». Боб прижался к нему, благородно подавляя обычное собачье желание – вылизывать кровь.

– Где этот чёртов врач? – не находила себе места Макани.

– Он едет.

– Что тебе принести?

– Я в порядке.

Она чувствовала себя бесполезной. Хуже того – чувствовала себя виноватой. Её дар. Её проклятие. И ради чего? Ни одна из близняшек не стоила спасения.

Когда она спросила, всё ли с ним хорошо, он не ответил. Он потерял сознание. Дыхание стало поверхностным.

Кожа – прохладная, липкая. Она нащупала пульс: частый.

Звонок в дверь.

* * *

Врач был в теннисных кроссовках на босу ногу, в шортах цвета хаки и в гавайской рубашке, пылавшей пёстрым рисунком попугаев и пальмовых листьев. Он принёс чёрную медицинскую сумку и небольшой термоконтейнер.

В контейнере лежали две дозы крови. Видимо, по телефону Пого сообщил Саймону свою группу.

Врач хотел уложить пациента на кухонный стол, подстелив мягкое, и провести «операцию» там. Макани быстро собрала ещё одеял, и они осторожно перенесли Пого с пола.

– Он без сознания. Почему он без сознания?

– Тело экономит ресурсы.

Врач был гладко выбрит, аккуратно подстрижен; лицо широкое, доброе. Он казался компетентным. Ей следовало бы ему поверить, но она не поверила.

В первый раз, когда она спросила имя, он просто улыбнулся. Во второй раз он сказал:

– Зови меня Гарри, – хотя она подозревала, что и это имя – ложь.

Он снял показатели, осмотрел рану, занялся ею, наложил швы – и на входном отверстии, и на выходном, – и перелил две дозы крови. После этого он решил, что можно рискнуть и перевезти Пого наверх – в спальню на втором этаже – на лифте.

Макани не знала, что в доме есть лифт, но Пого сообщил Саймону, что он существует.

Внизу, в кабинете, они нашли офисное кресло на колёсиках, усадили Пого в него и закатили в лифт. Он всё ещё был без сознания – и теперь уже под седативным.

– Это неправильно, – сказала Макани. – Это безумие. Он не получает нужной помощи.

– Клянусь вам, – сказал доктор Гарри, – это куда лучше, чем больница на государственном содержании.

– Он будет жить?

– Молодой, сильный… посмотрим.

Весь этот кошмар Макани старалась не касаться врача. Но дважды всё-таки задела его руку своей – и прочла его: авария на воде, когда он пил и не должен был стоять у руля; молодая жена и ребёнок утонули; маленький мальчик навсегда остался океану; затем – падение в ещё более тяжёлое пьянство; и наконец – трезвость.

Она увидела и другое: его вина была такой же грубой и колючей, как прежде; годы не смягчили её. Время не уменьшило его стыда. Он понимал, что продолжать страдать – лучший шанс на искупление, и сделал трудный выбор: игнорировать поп-психологию, которая советует отпустить и полюбить себя. Он находил своего рода счастье в том, что берёт ответственность. Мир спускался на него, когда он признавал: его эгоизм и безрассудство разрушили две жизни, и единственное справедливое последствие – чтобы перспективы его собственной жизни определялись и сжимались его же бездумными поступками; это был мир подлинного раскаяния.

После второго непреднамеренного прикосновения врач, похоже, уловил, что Макани смотрит на него иначе. Он встретил её взгляд с новой напряжённостью, наклонил голову и сказал:

– Вы хотите что-то сказать? Думаете, я чего-то не вижу? Говорите прямо. Вы меня не обидите.

Она кивнула.

– Простите, что я сорвалась на вас раньше. Вы делаете для него всё правильно. Я это знаю. Теперь знаю.

При всём ужасе и горе, которые приносил ей паранормальный дар, он иногда показывал ей и то, кому можно доверять.

– Просто… Пого для меня очень много значит. Каждый день я боюсь его потерять. Может, это звучит безумно. Но каждый день. Вот так я чувствую. Каждый день. А теперь ещё и это.

– Это не безумие, – заверил он. – Самое разумное на свете – жить, понимая, что каждый час может стать последним часом.

* * *

Над гаванью пылал красный закат – такой яркий, что казалось: даже солёная вода должна вспыхнуть от огненного отражения. Из окна спальни Пого Макани смотрела, как вид медленно темнеет, пока в нём не остаётся ни луча солнца и единственные огни на чёрной воде не начинают мерцать – от домов вокруг гавани, от причалов у домов и от стоящих на якоре лодок, которые мягко покачивались в отступающем приливе.

Пого очнулся вскоре после восьми. Он помнил, кто он. Помнил, где он. Сказал, что любит её.

Доктор Гарри оставался в доме сутки, а потом приезжал раз в день.

* * *

Иногда в декабре погодные эльфы одолевали погодных гремлинов, и Южная Калифорния получала среди зимы тёплый подарок: коронованное золотом солнце правило над этим земным раем, который, при всех своих изъянах, был достаточно совершенен. Если хотя бы слабый эффект Эль-Ниньо приносил тёплую воду от Южной Америки до этого благословенного берега, сёрферы могли не натягивать сезонные неопреновые гидрокостюмы и выходить на пляж так, словно приближается Четвёртое июля, а не Рождество.

Макани и Пого выгребли к лайн-апу, уселись верхом на доски и стали двумя буями – парой дизмо-уток, – уступая очередь и стараясь не мешать тем, кто поэнергичнее: тем, кто рвётся молотить волны – или быть смолотым ими. Они мало разговаривали: многое уже было сказано.

Два с половиной месяца, выполняя приказ врача, Пого не сёрфил – и это было для него почти пределом уныния. Макани не тревожилась за него: она знала, из какого он теста, знала, что он отскакивает обратно, как Silly Putty. Две недели назад он вернулся в море, но не сразу стал резать его, как прежде. Он проверял плечо, равновесие, навыки – постепенно возвращался: сперва лёгкие прокаты, потом инсайд-зипперы, потом волны посложнее.

Сегодня, когда они выгребли, сёрф был крепко-нормальный: пятифутовые волны – с ровно тем запасом силы, чтобы держать ветеранов в бою. Но пока они отмокали в лайн-апе, время от времени стали вклиниваться подкрадывающиеся сеты, а затем они росли и приходили чаще – и казалось, будто море знает: сегодня – День Пого, день, когда он хочет доказать, что вернулся домой и снова полностью стал тем, кем был.

Вынув ноги из воды и встав на колени на доске, он сказал:

– О’Брайен, ты веришь в зло?

– Что за вопрос?

– Важный.

– А как я могу не верить?

– От него нельзя просто уйти.

Она подумала об Урсуле и Ундине.

– Может, иногда лучше всего – уйти.

– А может – никогда. Знаешь, даже у пожарных не всегда есть кого спасать.

– Им больше нравится, когда есть.

– Но если в здании никого нет, они всё равно должны тушить пожар.

Большая Мамочка подкатила под них одну из своих лучших волн, а следующая в сете, казалось, раздувалась ещё больше, темнея за их спинами.

– Перестань мне жужжать про пожарных, – сказала Макани. – Ты же в голове лайн-апа, чувак. Иди на свой вайпаут как мужчина.

Он улыбался, когда поднялся, поймал волну, нашёл губу и ушёл в дроп, на миг пропав из виду.

Море было глубоким, и небо было глубже моря, и день был Днём – просто отпадным, сладким, радикальным, настолько живы, насколько вообще может быть день.