Текст книги "Последний час (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

6

Урсула и злой близнец

Подвал фабрики лежит под толстым полом основного цеха, который служит надёжной крышкой, не позволяющей звукам из комнат внизу подняться наверх.

Урсула заканчивает спуск по второму из двух широких лестничных маршей, ведущих к огнеупорной стальной двери.

Там, где проступи и подступенки сходятся в тугих углах, натянулась паутина, но на лестнице нет ни одного паука – будто ни один не посмел явиться к ней.

Она остро ощущает, с какой грацией и властью движется даже здесь – в этом унылом месте, при этих мрачных обстоятельствах.

В огнеупорной шахте есть грузовой лифт, но он больше не работает.

Ключом она отводит ригель. Тяжёлая дверь распахивается плавно, легко – на шарикоподшипниковых петлях.

Ещё один настенный выключатель. Ещё ряды люминесцентных панелей под потолком.

Потолок подземного помещения высокий, около одиннадцати футов. Стены – монолитный железобетон, залитый в опалубку.

Даже слабые звуки должны бы отскакивать от этих жёстких поверхностей, отдаваясь эхом, но этого не происходит. Здесь царит неестественная тишина – словно это единственное место на земле, куда в конце времён придут умирать все звуки.

В этом подземелье – да, это подземелье, которого заслуживает отвратительная Ундина, – нет окон.

Воздуховоды, которые гонят воздух с верхнего этажа, снабжены фильтрами, приглушающими любые крики о помощи. Эти крики дополнительно давит непрерывное ш-ш-ш вентиляторов, проталкивающих воздух по каналам.

Папочка был человеком предусмотрительным. Он сколотил состояние. И похоже, он знал, что его любимой дочери, Урсуле, понадобится такая тюрьма для той мерзости, которой является её сестра-близнец.

Папочке было всего пятьдесят шесть, когда он умер три года назад.

Она не то чтобы скучает по нему.

Но она часто чувствует его отсутствие. Как зуб, который вырвали – и не заменили имплантом. Зуб с абсцессом.

Подвал состоит из ряда больших помещений. Все отделены от коридоров толстыми огнеупорными стальными дверями.

В некоторых комнатах когда-то стояли огромные котлы, которые при отказе регулятора давления могли взорваться.

В других помещениях когда-то было столь же опасное оборудование, хотя ей никогда не приходило в голову выяснять, что именно здесь стояло.

Она воображает гигантские чаны с едкой кислотой, горны с расплавленным металлом, высокие баллоны со сжиженными газами под давлением, которые при случайном выбросе способны мгновенно убить всех, кто вдохнёт эти пары…

Её отец был алчным человеком: ему хотелось получить всё, что видели его глаза.

Он рискнул бы каждой жизнью в радиусе мили, лишь бы заработать доллар.

Папочка – причина, по которой Урсула презирает алчность.

То, что запоминается в зубе с абсцессом, – боль. Хотя отсутствие зуба ощущается, по боли не скучают.

Котлы и всё прочее опасное оборудование давно вывезли – выдрали и продали, на разбор или на металлолом.

За каждой дверью – большое пустое пространство, словно это унылые комнаты под пирамидой какого-нибудь мелкого фараона, у которого не хватило ресурсов устроить себе блистательные палаты настоящей царской гробницы.

Каждая следующая комната чуть холоднее предыдущей.

Её не раздражает прохлада на голых ногах, на голых руках. Когда она снова поднимется наверх, в свет, солнце будет любить её ещё сильнее.

Урсула подходит к двери той камеры, где обитает ненавистная тварь по имени Ундина.

Возможно, эта мерзавка умерла.

Найти её мёртвой было бы вполне удовлетворительно.

С другой стороны, Ундина ещё не заплатила достаточно высокую цену за своё предательство. Наказание этой мерзкой сучки ещё не завершено.

Ундина – самая алчная из алчных.

Урсула отпирает дверь, щёлкает выключателем и стоит, глядя на существо, с которым когда-то делила утробу.

На полу лежит матрас. Химический туалет. Пара упаковок бутилированной воды.

Вот и все удобства, до которых Ундина может дотянуться.

И это больше, чем она заслуживает.

Ундина прикована стальным кольцом к левой ноге. От кольца тянется цепь к рым-болту, намертво вбитому в пол.

Готовя это праведное заточение, Урсула заранее установила рым-болт и подготовила помещение.

В нескольких футах за пределами досягаемости Ундины стоит прямой стул с жёсткой спинкой. Урсула ставит на пол рядом с ним небольшой холодильник для пикников.

Ундина лежит на боку на матрасе – в никакущих брюках и никакущей блузке, купленных в каком-то третьесортном магазине, – в том, в чём она была, когда пришла ужинать к Урсуле шестнадцать дней назад.

– Не притворяйся, сестрёнка, – говорит Урсула, усаживаясь на стул. – Я знаю, что ты не спишь.

Урсула старше Ундины на пятьдесят секунд. Но мудрее – на десятилетия.

Ундина открывает глаза. Они того же синего цвета, что и глаза её близнеца.

Когда-то смотреть на Ундину было всё равно что смотреть в зеркало.

После более чем двух недель без еды Ундина бледна. Тёмные круги под глазами. Провалившиеся щёки.

Волосы у неё сальные, прилипшие. От неё пахнет застоявшимся потом.

Она больше не равна Урсуле внешностью. Если вообще когда-нибудь была равна. Ей всегда недоставало определённой… живости.

С каждым днём Ундина будет становиться всё более жуткой, пока внешнее не сравняется с внутренним. Это тоже будет справедливостью.

– Встань, – приказывает Урсула.

Ундина по горькому опыту знает, что с ней будет, если она ослушается.

Она скатывается с матраса, цепь звякает. Встаёт на четвереньки. С опущенной головой замирает.

Во всей её фигуре – воздух глубокой усталости, поражения.

Урсула подаётся вперёд, ожидая, что сестра заплачет.

Но Ундина удерживает слёзы. С трудом поднимается на ноги.

– Голова кружится? – осведомляется Урсула.

За молчание бывают последствия. Поэтому Ундина говорит:

– Да. Кружится.

Голос у неё слабый. Тонкий. Жалостливый? Возможно. Но недостаточно, чтобы удовлетворить сестру.

– Головокружение – от дефицита витамина B-12. Анемия, – поясняет Урсула. – В ушах звенит?

– Да.

– Снова B-12. Судороги в ногах?

– Да.

– Дефицит калия. Отказа органов пока нет, но он будет. Уже хочешь умереть?

– Нет.

– Захочешь достаточно скоро.

Урсула – сестра практичная. Она планирует. Взвешивает причины и последствия, сопоставляет одну стратегию с другой. Её ведут рассудок, факты, цифры.

Ундина – мечтательница. Поэт и художник, успешная в обоих искусствах. Она предпочитает эмоции разуму. Её всегда хвалили за воображение.

И всё же ей не хватило воображения представить, что в тот вечер, когда она пришла к сестре, в вино будет подмешан хлоралгидрат.

Она очнулась здесь – прикованная.

Теперь Урсула достаёт из холодильника маленькую бутылку хорошего пино гриджио, охлаждённую синими гелевыми охлаждающими пакетами. Кусок шампанского чеддера Dietz & Watson. Маленький нож.

В холодильнике есть ещё и два пистолета.

Она снимает восковую корку с сыра и нарезает себе небольшие кусочки.

Ундина смотрит. Если она не будет смотреть, её накажут.

Поедая ломтики чеддера прямо с лезвия ножа и запивая вином из бутылки, Урсула получает удовольствие не только от вкуса, но и от грубоватой, неотшлифованной манеры, с которой она это делает.

Чувствительная Ундина всегда думала – хотя никогда не решалась сказать это вслух, – что Урсула неэлегантна, груба, даже примитивна, вульгарна.

Но у кого есть сыр и вино, а у кого – нет?

– Твоя беда, – заявляет Урсула, – в том, что ты не понимала, как хорошо тебе жилось.

Ундина молчит. Часть её наказания – выслушивать наставления о собственных недостатках.

– Твоя беда, Ундина, в том, что ты всегда слишком высоко себя ставила. Ты воображала, что умнее, чем есть. Ты вообще не умная.

Немного сыра. Немного вина. Немного злобы и воздаяния. Весьма удовлетворительная трапеза.

Урсула продолжает:

– Твоя беда в том, что у тебя было всё – и всё равно тебе хотелось ещё.

Ноги Ундины дрожат от усилия, с которым она удерживается стоя. Она говорит:

– Я прощаю тебя за это.

– Я же сказала тебе: извинениями ты у меня ничего не добьёшься. Вообще ничего.

– Я не извиняюсь. Я прощаю тебя за то, что ты делаешь.

– Не смей снова туда лезть, – предупреждает Урсула. – Не смей.

Долгое молчание. Урсула сдерживает ярость.

Иметь дело с Ундиной всегда было невыносимо. Она была невозможным ребёнком – настолько уверенным в своей добродетели и настолько довольным ею. На самом деле она – алчная сучка.

Ундина осмеливается повторить:

– Я прощаю тебя.

Поставив на пол вино, сыр и нож, Урсула достаёт из холодильника для пикников один из пистолетов.

7

Она ступает в красоте, словно полиэфирная смола

Настроение Пого – хорошее ли, плохое – событиями расшевелить было нелегко. Он не был флегматиком, но был спокойным и ровным; не бесстрастным, но в целом безмятежным. В компании Макани он обнаруживал, что держит себя ещё заметно увереннее, чем обычно. Может, она привезла с Гавайев неторопливый дух островов. Но он подозревал, что она действовала бы на него так же, даже если бы выросла в Нью-Джерси. Она влияла на него тем, какая она есть, чем она является, и тем, чем они вдвоём однажды могли бы стать. Рядом с ней он при любых обстоятельствах оставался собранным.

Даже когда на кону была жизнь женщины и предстояло примерить на себя геройские ботинки, Пого и Макани сделали паузу – пообедать и изучить то, что дал им Саймон Майкл Хантер, хакер, который охотится на хакеров. Только олух или вэлли-ковбой, совсем не чувствующий серф, ринется в волны после предупреждения, что акулы сбились в стаю, – или, в данном случае, что где-то рядом бродит Большая Белая Сука, убивающая сестру.

Макани с извращённым упрямством захотелось пообедать в прибрежном парке вдоль Океанского бульвара, в Корона-дель-Мар, там, где утром она столкнулась с Урсулой Джин Лиддон. Ей казалось: если снова оказаться на этом месте, память подбросит какую-нибудь важную деталь, которую она упустила, – и Пого согласился.

В пиццерии они раздобыли пиццу с тремя сырами, крабом и чёрными оливками, бутылки холодного чая и бутылку воды для пса. Через пять минут они уже сидели на скамейке в парке, откуда открывался вид на Тихий океан, – и под заворожённым взглядом Боба.

У Макани было правило: не кормить своего пса слишком большим количеством человеческой еды, но у Пого было правило: не отказывать ему слишком часто. Налив воду в складную тканевую миску, Пого отдал Бобу два узких ломтика тонкой пиццы – и лабрадор уничтожил их с пылесосной эффективностью. Боб не брезговал попрошайничать, но достаточно хорошо знал меру, чтобы не тратить на третью порцию больше нескольких секунд; после этого он подошёл к близкому ограждению, положил подбородок на горизонтальную перекладину и уставился вниз на море, пенившееся у берега под обрывом.

Пока Макани и Пого ели, а коробка с пиццей лежала на скамейке между ними, они просматривали распечатки, которые подготовил Саймон.

Хеннинг Лиддон, отец близнецов и создатель семейного состояния, не просто держался в тени – он был скрытен, как Медичи, дергавшие за ниточки всех, от судей до кардиналов, в Италии XIV–XV веков. Он никогда не давал интервью. Его разнообразные предприятия были частными компаниями, а значит, ему не приходилось раскрывать ничего акционерам. В те редкие случаи, когда деловая пресса о нём писала, его называли «неизвестным и непознаваемым», «загадочным» или «немногословным». Он навязал своей жене Франсин и внушил двум детям свою одержимость приватностью. Когда близнецам было шестнадцать, Франсин погибла в несчастном случае во время верховой езды в их поместье в Монтецито, и в газете её некролог был так же краток, как у любого клерка или садовника. В медийных архивах, доступных онлайн, почти не было фотографий Лиддонов – пока Урсула не вышла за Проктора Норквиста.

К двадцати пяти Ундина уже снискала похвалы как поэт, а также стала успешной художницей. Однако о семье она не говорила ни слова, и факт состояния Лиддонов не появлялся в её официальной биографии до тех пор, пока её сестра-близнец не вышла замуж в двадцать девять. И даже тогда происхождению Ундины уделили мало внимания: её воспринимали как довольную одиночку с простыми потребностями, живущую ради искусства.

Возможно, Урсула не ценила приватность так, как Ундина или их отец; возможно, она даже злилась на анонимность, которая была её уделом, пока она не вышла за Норквиста. Но после свадьбы, когда она стала появляться с ним на благотворительных гала-вечерах, фотографии в глянцевых журналах о роскошной жизни (включённые в досье Саймона) показывали не только женщину ослепительной красоты, но и – на краях, в уголках её чудесного лица – нечто, что могло быть тревогой из-за внимания… или всего лишь нетерпением к нему.

– Не думаю, что ей вообще хотелось таскаться по всем этим благотворительным мероприятиям, – сказал Пого. – Она точно не как Фрэнки, вся на нервах из-за свадьбы Джарвиса.

– Фрэнки кто, какой Джарвис?

– Из романа. «Участница свадьбы» Кэрсон Маккаллерс.

– Не понимаю, когда ты успеваешь столько читать.

– А я не знаю, когда бы я этого не делал.

Вспомнив то, что прочла утром при прикосновении кожи к коже, Макани сказала:

– Урсула благотворительна не больше, чем змея.

День был тёплый, солнце напирало, но Макани поёжилась.

– Посмотри на Норквиста на этих фото. Он же ею хвастается, как думаешь? – Пого снова изучил лицо Урсулы. – Она это терпит, но ей не в радость.

– Терпеть ей пришлось недолго, – сказала Макани, когда Пого перевернул страницу и увидел газетную заметку о передозировке наркотиков Дж. Проктора Норквиста. – Похоже, у людей рядом с ней печальная привычка умирать раньше срока. А как откинулся её старик?

Некролог Хеннинга Лиддона был следующей страницей в досье Саймона.

Пробежав глазами некролог, Пого сказал:

– Три года назад.

– Свалился с высокой лестницы?

– Тут написано: ему было пятьдесят шесть.

– Отказали тормоза? – задумалась Макани. – Поджёг себя на барбекю? Случайно застрелился на охоте?

– Сердце. С пятидесяти лечился от сердечного заболевания. Обширный инфаркт.

– А вскрытие делали?

– Скорее всего, нет. Не думаю, что они утруждаются, если ты умираешь от уже имеющегося заболевания.

– А должны были.

– Ещё как, – согласился Пого.

Боб-пёс вернулся от своего созерцания моря, ткнул носом крышку коробки с пиццей и фыркнул с отвращением, обнаружив, что не осталось ни одного ломтика.

Макани сказала:

– Дядя Пого избаловал моего Бобби.

Пёс завилял хвостом, словно слово избаловал вдохнуло в него надежду.

Пого перелистнул страницы назад, снова разглядывая фотографии Урсулы.

– Ты была совершенно права: она – та ещё горячая штучка. Прямо дымится.

– О, прекрасно. Значит, теперь ты можешь доверить мне выбирать тебе девушек.

Он покачал головой.

– Я слишком мудр, чтобы отвечать на это хамским остроумием.

– Слишком мудр или просто не можешь ничего придумать? В любом случае: она горячая, но она жёсткая.

– У меня есть отличный ответ на это.

– Потому что тебе двадцать один, а ведёшь себя как четырнадцатилетний. Я серьёзно. Она идеальна, правда, но у неё эта лощёность…

– Лощёность?

Прикусив губу и пытаясь понять, что именно она имеет в виду, Макани сказала:

– Это такая отполированная красота, прямо до блеска, понимаешь? Не то чтобы ей помогал хирург – она достаточно настоящая, убер-реальная. Просто… у неё будто бы есть этот глянец, твёрдый блеск, как у только что навощённой доски, как у полиэфирной смолы или чего-то такого.

Возьми полиэфирную смолу – жидкий пластик, – смешай её с правильным катализатором и ускорителем, и получишь твёрдую внешнюю оболочку, которая облекает пенопластовый сердечник современной доски для серфинга.

– Гладкая, обтекаемая, – сказала Макани, – мерцающая, неотразимая, но с потайными крючьями.

– Ты так описываешь, будто она – рыболовная приманка.

– Это я имела в виду? По-моему, да. Как она была одета сегодня утром, как бежала – уверенная, что за ней смотрят, желая быть на виду. Словно она вышла ловить добычу.

Последним в досье Саймона Хантера была статья из глянцевого журнала о роскошной жизни: Урсула Норквист владеет восемью дорогими машинами. Она использует разную на каждый день недели – список дней и машин приводился – и «Роллс-Ройс» для особых случаев. Она позировала на фотографиях вместе с этой коллекцией – несомненно, по настоянию мужа. Судя по тому, как она была одета, немногие мужчины, наткнувшиеся на статью, уделили бы машинам много внимания.

– Саймон сказал, так мы почти всегда сможем знать, где она, – сказала Макани. – То приложение, которое он установил тебе на телефон.

Пого вынул из кармана смартфон и протянул ей.

– Посмотри, сможешь ли ты её найти.

– Класс, – сказала она, принимая телефон.

Боб снова ткнул носом крышку коробки с пиццей.

Она по-прежнему была пуста.

Когда крышка снова захлопнулась, лабрадор вздохнул.

Хотя упорная надежда пса должна была бы Пого развеселить, она его не развеселила.

Почему-то он подумал о надежде Макани прожить нормальную жизнь, несмотря на свой страшный дар.

Чаще всего, прикасаясь к кому-то, она словно открывала коробку. Но она не могла ожидать внутри чего-то хорошего – вроде пиццы с тремя сырами, крабом и чёрными оливками.

Каждая коробка, которую она открывала, могла оказаться гробом. Её собственным.

Пого почти пожалел, что любит её.

Он был хорош в серфинге, в том, чтобы изображать умственную ограниченность, в том, чтобы присматривать за домом, заводить друзей, читать книги и понимать их на разных уровнях.

Но вот с чем он был плох, так это с потерями. Он не умел терять людей. Он на этом облажался. Был жалок, когда требовалось принять, что смерть естественна, что она – часть жизни.

Он почти хотел, чтобы не любил Макани, но любил. Глубоко.

Боб снова ткнул носом крышку коробки с пиццей. Пусто. Он перевёл взгляд на Пого.

В глазах Боба не было ни разочарования, ни мольбы. Собаки бывают пугающе интуитивны. Спокойный взгляд лабрадора был торжественным, почти суровым, и светился сочувствием – словно он знал, что Пого плохо умеет справляться с потерями, и жалел его.

8

Стрелок и выстрел

Ундина смотрит, как Урсула достаёт один из пистолетов из холодильника для пикников.

Она делает вид, что ничуть не взволнована, словно смирилась с любым наказанием, какое сестра решит обрушить на неё, даже если это будет мучительная смерть.

Её равнодушие – ложь.

Ундина дорожит миром за красоту, которую видит в нём повсюду. Всегда дорожила. Дорожит и теперь. Она отчаянно хочет жить.

Ундина меньше заботится о собственной красоте – и о том, чего можно добиться ею, если умело пользоваться, – чем о красоте любого цветка или бабочки.

Она – дура. Непрактичная, по-детски романтичная, слабая и робкая дура. Но умная.

Она поступила в колледж в пятнадцать. Окончила в восемнадцать. Уехала в тот домик на окраине Санта-Барбары – писать свою приторную дребедень, свои стихи и рисовать.

Шесть лет папочка содержал Ундину, пока она не смогла платить за себя сама.

Что она сделала, чтобы заработать эти деньги? Ничего. Она – пиявка.

Непрактичная Ундина, глупая мечтательница, не заслуживала того, что дал ей папочка.

Урсула же – отнимательница, хотя она отнимает лишь то, что у других есть, но чего они не заслуживают.

Теперь Ундина с облегчением видит, какой именно пистолет Урсула вынимает из холодильника для пикников. Она притворяется равнодушной, но облегчение слишком заметно.

Хотя у неё едва хватает сил стоять на ногах, хотя у близняшки вся власть, а у неё – никакой, Ундина не может удержаться и не поддеть свою тюремщицу. Она говорит то, что ей запрещено говорить, несмотря на боль, которую это ей принесёт.

– Я прощаю тебя.

Этот пистолет – орудие контроля, а не смерти. Сжатый воздух выстреливает очередями твёрдых резиновых шариков – по три за раз.

Первая очередь щёлкает Ундину по горлу. Шарики жгут, как огнём.

На самом деле жгут так сильно, что её голос словно прокалывают, как воздушный шар, – и она не может вымолвить ни слова; из неё вырывается только короткий свистяще-шипящий выдох уходящего воздуха.

Вторая очередь расчерчивает верхнюю губу и левую щёку.

Ундина валится на матрас – будто по ней ударили кувалдой.

Как бы приятно было ударить её таким оружием. Но ещё не сейчас.

Люминесцентный свет лишён солнечного тепла, но Урсула знает, что он находит в ней другую красоту.

Она подходит ближе к сестре, возвышаясь над упавшей женщиной в жёстком белом свете.

Она – арктическая богиня, божество льда, снега и костяного холода; свет обнажает в ней столь изящную грацию, что взгляд не может оторваться, даже если от этого зрелища любой, кто смотрит слишком долго, мог бы ослепнуть от мороза.

К Ундине этот же свет немилосерден. Измождённая, бледная, с сальными прядями волос, она лежит, как сломанная карга, пристыженная славой своего близнеца.

Там, куда попали шарики, на лице вспухают красные волдыри – словно от ос; рот перекошен, верхняя губа разбухает.

Упавшая женщина поднимает раскрытые ладони, прикрывая лицо, глаза.

Две очереди впиваются в подставленные ладони.

Обожжённые пальцы дёргаются и судорожно хватают воздух – будто это лапки пауков-альбиносов.

– Ты ушла в пятнадцать, – говорит Урсула.

Ундина съёживается от вины.

– А я осталась, – говорит Урсула.

Ундина знает эту литанию, знает, что в ней правда.

– Ты не возвращалась – кроме как на их похороны. А я не уходила. Я всё делала. А ты не делала ничего.

Их мать, Франсин, не умела любить, но требовала, чтобы её любили, чтобы ей давали ласку и товарищество.

С детства Ундина не давала того, чего хотела мать, – она уходила в книги и рисунки, пряталась от женщины, изображая отрешённость, будто она не от мира сего, потерянная в фантазиях мечтательная душа, не способная сосредоточиться на более приземлённых вещах, которые мать любила.

Именно Урсулу вынуждали разделять материнскую страсть к лошадям. Урсула ненавидит лошадей. Грязные, пугающие твари.

И всё же с малых лет у неё не было выбора: приходилось притворяться, будто она их обожает. Чистить. Ездить верхом.

Именно Урсулу заставляли учиться стрельбе из лука и стендовой стрельбе, потому что мать любила – и превосходно умела – и то и другое.

В детстве Урсула до ужаса боялась оружия. Теперь – нет.

Именно Урсуле пришлось учиться теннису, хотя этот спорт ей был скучен. Таланта к нему у неё не было.

Именно Урсуле приходилось терпеть бесконечные сеты с матерью, которая играла агрессивно и всегда выигрывала, всегда торжествовала победу, всегда распекала дочь за плохую координацию.

Теперь, когда Ундина отворачивает лицо к матрасу, Урсула подходит вплотную и выпускает три очереди резиновых шариков в затылок сестры.

– Я всё делала. А ты не делала ничего.

Это Урсула выжидала, это Урсула с такой тщательностью всё спланировала, это она устроила «несчастный случай» с лошадью. Вот как:

Три раза в неделю от неё ждут, что она поедет верхом с матерью. Эти прогулки изображаются маленькими приключениями, девичьим временем, но на деле это горькая повинность: попробуй уклониться – и на тебя обрушится множество тонких наказаний.

Мать – состязательная натура. Часто прогулка превращается в гонку.

У них есть три тропы, по которым они ездят регулярно. Одна проходит через пустынное поле, пересечённое узкой дренажной канавой.

Лошади знают маршрут. Они обучены прыгать по команде.

На этом поле прогулка всегда превращается в гонку.

День прохладный. Пасмурно. На обеих – лёгкие свободные куртки.

Урсула пришила к своей куртке два крепких внутренних кармана. В первом – пневматический пистолет, стреляющий маленькими свинцовыми шариками.

Она нарочно держится почти вплотную позади матери, когда они приближаются к дренажной канаве.

Франсин окликает дочь, будто бы подбадривая, а на самом деле – насмехаясь.

Урсула вынимает пистолет. Быстро стреляет три раза. Один шарик попадает куда нужно – в круп материнской кобылы, Саффрон.

Уколотая болью, лошадь сбивается с хода и встаёт на дыбы, замечает канаву, но уже не в силах выполнить команду на прыжок.

Мать держится, падает вместе со своей кобылой.

Саффрон перекатывается. По матери. Потом вскакивает и трусит прочь – напуганная, растерянная, шумно фыркая.

Мать лежит на спине в дикой траве: одна рука прижата к груди, другая отброшена в сторону.

Урсула спешивается, прячет пистолет и бросается к матери, надеясь, что та сломала шею.

Всё оказывается не так просто.

Левая нога матери странно вывернута и явно сломана. При падении она ударилась головой о землю и ошеломлена.

Из второго внутреннего кармана куртки Урсула вынимает подкову. К отверстиям для гвоздей она заранее прикрепила две прочные проволоки.

Мать начинает приходить в себя и, злобно ругаясь, проклинает боль.

Пока Урсула сидит на земле и приматывает подкову к подошве правого ботинка, мать визжит, требуя, чтобы та бежала за помощью, чёрт возьми, чтобы шла сейчас же, сейчас, скорей, беги, беги, беги.

Урсула встаёт. Поднимает правую ногу.

Глаза матери расширяются.

Урсула изо всех сил наступает на открытое горло матери.

Срабатывает. И одного раза достаточно.

Урсула снимает проволоку, отходит ярдов на пятьдесят и бросает её в канаву. Подкову убирает в карман.

Она оставляет свою лошадь, Жасмин, и взбирается на Саффрон, которая уже достаточно успокоилась, чтобы на неё можно было сесть.

Её объяснение, почему она едет домой на Саффрон: материнская лошадь быстрее её собственной.

Как она рыдает и воет, когда приносит эту новость. Мать страшно ранена. Она может умереть. Урсула безутешна, наполовину обезумевшая от горя.

Почти все мчатся туда по земле – на внедорожниках и пикапе.

Двое слуг, оставшихся с Урсулой, не могут её утешить. Она твердит, что должна хоть что-то сделать для матери, но всё, что она может, – позаботиться о Саффрон. Под её слёзными мольбами слуги позволяют ей одной заняться кобылой в конюшне.

Саффрон – милашка. Она не брыкается и не шарахается, когда Урсула перочинным ножом выковыривает из её крупа единственный свинцовый шарик и обрабатывает крошечную ранку антисептиком.

Урсула снимает сбрую, вытирает кобылу, заводит её в стойло и привязывает кормовую сумку.

Лошадь, кажется, благодарна. Урсула понимает, почему.

С тех пор она больше никогда не ездит верхом. Как можно сесть на лошадь после того, как лошадь убила её любимую мать?

Теперь, в подвале фабрики, говоря с Ундиной, усыпанной волдырями, Урсула повторяет:

– Я всё делала. А ты не делала ничего. Ничего.

В люминесцентном свете, который так любит её, она возвращается к стулу с жёсткой спинкой – скромному трону ледяной королевы.

Она кладёт пистолет обратно в холодильник, рядом с другим.

Охлаждённое, освежающее пино гриджио. Она отрезает белый клин шампанского чеддера и ест сыр прямо с лезвия ножа.

Приниженная Ундина лежит на матрасе в молчании.

Через некоторое время Урсула говорит:

– Через несколько дней после похорон, когда ты вернулась в колледж, я пошла к папочке, изображая отчаяние. Из него вышел никудышный утешитель.

Ундина молчит. И это мудро.

– Прижаться к нему – всё равно что прижаться к пугалу, набитому метлами и соломой. Я сказала, что мать была так красива, что он, должно быть, полюбил её с первого взгляда.

Она съедает немного сыра.

– Знаешь, что он ответил? Он сказал: не материнская красота его покорила. Её сила. Её власть. Её соревновательный характер. Её настойчивость – выигрывать во всём, за что бы она ни бралась.

Пино гриджио превосходно.

– Я спросила: так же ли я хороша собой, как мать, – и бесчувственный ублюдок сказал: «Ты красивая девочка, Урсула, но и вполовину не так красива, как твоя мать. Никто не может быть».

Ундина переворачивается на бок, открывает глаза.

Урсула смакует сыр, прежде чем продолжить.

– Потом он сказал, что я действительно так же сильна, как мать, может, даже сильнее, не менее решительна, не менее соревновательна.

Кончиками пальцев Ундина осторожно ощупывает бугристые волдыри, уродующие лицо.

– Что-то было в том, как он это произнёс, что-то было в его взгляде… и мне показалось: этот сукин сын знает, что я её убила.

Ундина слышала многое из этого раньше – но не эту часть.

– У меня было чувство, что папочка с облегчением избавился от неё. И странно, правда, как после этого я стала его любимицей? Как он перестал настаивать, чтобы я поступала в колледж, и вместо этого начал баловать меня так, как никогда прежде.

Ундина закрывает глаза.

– Но не мог же он подозревать, что это я её убила. Если бы он подозревал, разве не понял бы он, что однажды я могу избавиться и от него тоже? Хотя… может, и нет. Папочка был самовлюблённым ублюдком. Он так любил себя, что не мог вообразить: кто-то не восхищается им и не обожает его.

Урсула и Ундина какое-то время молчат. Сёстры делят минуту близости.