Текст книги "Последний час (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

3

Поцеловаться или надрать задницу?

Чайки были странно молчаливы, пока парили в небе – не совсем таком голубом, как глаза Макани.

Вода в гавани казалась скорее густо-зелёной, чем синей; солнце серебрило каждую рябь.

Рыбы были в основном тенями – если кому-то хотелось перегнуться через леер и поискать их под поверхностью. Редкий морской лев, несмотря на исполинские размеры, бесшумно скользил по фарватеру, плывя больше чем наполовину под водой; кожа у него блестела, как мокрая резина.

В одних только хаки-шортах и с отличным загаром, развалившись в удобном шезлонге на кормовой палубе шестидесятивосьмифутового прибрежного круизера, Пого время от времени отрывался от «Приключений Оги Марча» и смотрел, как мимо проходят особенно красивые яхты и гоночные суда. В гавани стояли на швартовах тысячи кораблей – водная роскошь на сотни миллионов, – но он не желал ни одного.

Пого подрабатывал в серф-магазине «Pet the Cat» – неподалёку от первого из двух пирсов на полуострове Бальбоа, – но после того, как летний сезон закончился, по понедельникам магазин закрывался. Обычно Пого в такой день был бы на доске и в воде – будь то двухголовые грохочущие волны или те мелкие, быстрые береговые зипперы, которые тоже дарят чистое удовольствие. Но сегодня вечером у него было свидание – как принято говорить – с ангелом, и он решил поберечь силы для романтики.

Под романтикой он не имел в виду секс. Его свидание было с Макани, и они позволяли отношениям развиваться медленно. Он знал её больше двух лет, но о её психическом даре – о том, что она видит через прикосновение, – узнал лишь месяц назад. Он давно к ней тянулся. Но она всегда казалась сдержанной, будто удерживала при себе важную часть себя. Теперь он понимал почему – и это знание связало их так, как прежде не связывало ничто.

Она говорила, что он – единственный человек из всех, кого она когда-либо знала, в ком она ни разу не увидела тёмного намерения или извращённого желания. Пого не понимал, почему так. Хотя всё, чего он хотел от жизни, – море, серф, солнце, друзья, хорошая еда (закусочная или мексиканская), пиво, когда хочется пить, и книги, – он всё же полагал, что и у него время от времени бывают тёмные намерения, пусть он и не мог в себе распознать ничего по-настоящему извращённого… по крайней мере, ничего такого, что казалось бы ему извращённым.

Чаще всего он жил с двумя такими же серф-крысами, Майком и Нейтом, в студии над комиссионкой в Коста-Месе. Но нередко брался присматривать за домом или присматривать за лодкой, пока хозяева в отъезде. В этот раз он сторожил и дом на знаменитой гавани, и симпатичное судно, пришвартованное прямо перед домом, – жил в роскоши без затрат и нервов, без всякой нужды в юристе, бухгалтере или семейном трасте.

Он не услышал, как Макани прошла по причалу и поднялась на борт – такая же тихая, как чайки и рыбы, – пока она не шагнула через калитку в ограждении на кормовую палубу и не сказала:

– Пиво есть?

– А что это за яхта такая, если на ней нет пива?

В синих «Surf Siders», белых брюках и синем топе-халтере, с блестящими тёмными волосами, заколотыми двумя заколками, от которых свисали синие шёлковые ленты, Макани выглядела морской богиней, вышедшей на берег, чтобы найти себе смертного.

– Ты выглядишь как морская богиня, вышедшая на берег, чтобы найти себе смертного, – сказал он, потому что умел ценить удачную мысль.

– Просто скажи, где искать это чёртово пиво.

Он объяснил дорогу на камбуз, и минуту спустя она вернулась с двумя ледяными бутылками «Corona».

К тому времени он уже понял, что она в сильном напряжении, и хотя он бы не удивился, если бы ей понадобились обе бутылки, одну она протянула ему. Она присела на край шезлонга рядом с его, а он так и остался полулёжа.

Макани кивнула на книгу, которую он отложил:

– Сол Беллоу. И что бы сказали твои родители?

– Были бы в восторге.

Пого вырос в семье деятельных достигаторов, которые, знай они его настоящий IQ, выкручивали бы ему руки, пока он не пошёл бы на юрфак или в мед. С юных лет он понимал: ему нужна лишь жизнь из простых удовольствий; он рождён жить в настоящем мгновении – единственном месте, где, по его убеждению, вообще есть что-то настоящее. Грозное имя в свидетельстве о рождении – с римскими цифрами в конце – вешало на него тяжесть, которую он не собирался таскать. Ещё ребёнком он настоял, чтобы его звали Пого. От ожиданий семьи он ускользнул, тихо изображая простачка с ограниченным умом: скрывал страсть к книгам, держал стабильные 2,0 по учёбе и настолько долго оставался в образе, что величайшие актёры сцены и экрана оценили бы его игру.

– Иногда, – сказал он Макани, – мне становится не по себе: я же их обманываю. А потом я думаю про жизнь из загородных клубов, импортных машин, домов для отпусков, пятизвёздочных ресторанов – и меня прошибает холодный пот.

Она пожала плечами.

– Они любят тебя таким, каким тебя себе представляют, и ты любишь их. Для семей это почти потолок.

– Кстати… где Боб?

– На причале. Он любит свешивать голову через край и смотреть на рыбу.

Пого кивнул.

– Я для своей семьи – тот же Боб. Так… что тебя так разрывает?

– Откуда ты знаешь, что меня разрывает?

– Я не умею читать мысли, О’Брайен, но лицо читать умею.

Она смотрела, как рваный клин бурых пеликанов прорезает небо и не оставляет на нём шрама.

Мимо проплыла молодая пара – они гребли стоя на сапбордах, возможно, направлялись аж в заднюю бухту.

Макани никогда не молчала ради эффекта. Её молчание означало одно: то, что было у неё на уме, имело страшный вес.

Пого был образцом терпения. Он дал ей время.

* * *

Макани отпивала понемногу, пока не осилила половину бутылки.

Прошла пятидесятифутовая яхта-кеч: белые паруса подняты на грот-мачте и бизани, но пока что она шла под мотором – к выходу из гавани, к открытому морю. Макани тянулась к той свободе, которую она олицетворяла, – к свободе, которую её паранормальный дар, возможно, никогда ей не позволит.

Наконец она сказала:

– Если я расскажу, ты скажешь, что нужно что-то делать.

– Ты кого-то тронула, – догадался Пого. – И увидела что-то плохое.

– История моей жизни.

– Скажу я «делай что-то» или нет – ты всё равно что-то сделаешь.

– Я не обязана.

– Не обязана, но всегда делаешь.

– Этот случай меня пугает.

– Ты и раньше боялась.

– Может, не так.

– Это был он? – спросил Пого.

– Не он. Она.

– Она кто?

– Эта горячая белокурая психопатка в парке вдоль Океанского бульвара.

– Насколько горячая?

– У некоторых парней от одной мысли о том, как бы её затащить в постель, пломбы бы расплавились.

– Сведёшь меня с ней?

– Не смешно, Гиллиган.

Последнее, что было нужно Пого – идеальному калифорнийскому серферскому парню, – это чтобы он за кем-то бегал. В его случае обычно бегали за ним, а он был тем, за кем бегают, – истину, которую он, похоже, не любил признавать. Свою внешность он считал раздражающей – отчасти потому, что те, кого тянуло к нему лишь из-за лица, чаще всего оказывались утомительными.

Он был так поразительно красив, что Макани не могла подобрать ни одного слова, которое бы его описывало. Даже в гавайском языке, склонном к певучей гиперболе, не хватало слов. Он был не просто нохеа или майкаи. И хуа-пала куму тоже не годилось. Когда в чьей-то красоте присутствовал элемент сексуальной притягательности, гавайцы выражали это всегда поэтически – метафорой, с отсылкой к дождю, туману или брызгам, – потому что в гавайском не было слова, означающего сексуальный. В случае Пого ближе всего она могла подойти к описанию, прибегнув к слову слава как к синониму мужской красоты: Ханохано Пали-ули и ка уа ное, – так говорили о красивых мужчинах, и это значило: Слава Пали-Ули – туманная морось. Смотровая площадка Пали была самым драматичным местом на островах: впечатляющий тысячефутовый обрыв в низкой точке гор Кулау, где пассаты прорываются с громадной силой. Но, как ни странно, даже мощь тропических ливней и ярость ветра, вместе с головокружением от тысячефутового падения, не передавали того, что Пого делал с ней – в первый раз, когда она его увидела, и в десятитысячный тоже.

Если бы он умел читать её мысли, ему стало бы неловко. Ему хотелось быть просто одним из парней. При всей своей исключительности он искренне не видел в себе ничего исключительного. Если ему и хотелось, чтобы им восхищались, то только за серфинг. Он катался на ураганных волнах – дрожащих монолитах, – рвал их в клочья стилем, не позволяя себе страха, крича от восторга даже тогда, когда понимал, что скользит по водяному гробу, который вот-вот сложится и вышибет его с доски, словно молотом.

Он бы умер со стыда, если бы она сказала ему, что его скромность делает его для неё – да и для любой женщины с половиной мозга – ещё желаннее.

– Эту белокурую психопатку зовут Урсула Джин Лиддон, – сказала Макани. – Она держит сестру-близнеца в комнате без окон, мучает её, морит голодом. Скоро она её убьёт.

Пого сел ровно, свесил ноги с шезлонга и оказался напротив Макани – колено к колену.

– Какая комната? Где?

– Она живёт в одном из тех посёлков с охраной у ворот, в Ньюпорт-Кост.

Он нахмурился.

– Не похоже на место, где такое бывает.

– А где бывает? Мы должны исходить из того, что это её дом, – пока не обыщем его и не исключим.

Анонимный сигнал полиции не воспримут всерьёз – особенно когда обвиняемая богата и, по внешним признакам, безупречна.

Макани не смела раскрыть свой паранормальный дар, пытаясь добавить себе убедительности. Она могла бы прочитать у полицейских их тёмные секреты и желания и тем самым доказать, что не врёт, – но какой ценой? Её сочли бы фриком… и опасной.

Как всегда, делать то, что нужно, выпадало ей. А теперь – им с Пого.

– Расскажи остальное, – сказал он.

Она рассказала.

Пого покачал головой.

– Ну да, психопатка. Отшить тебя вот так – это уже диагноз.

– Она не по девочкам. И если ты подумаешь, то вспомнишь: я – тоже.

– Это не оправдание, – заявил Пого. – То есть… посмотри на себя.

Макани хотелось его поцеловать. Она замешкалась.

С каждым поцелуем, с каждым прикосновением она рисковала прочитать его. Хотя она ни разу не увидела в нём ни подлости, ни недостойного желания, он был человеком – и вероятность, что однажды он её разочарует или даже шокирует, нельзя было назвать ничтожной.

Тяжелее было ему: он знал, что для неё любой поцелуй или прикосновение может стать окном в его разум, в душу, которая в нём живёт. С ней у него не могло быть злых секретов; он не мог скрыть никакую порчу, никакую подлость, никакую аферу; не мог прикрыть ни одного порока. Он не мог бы её ни в чём обмануть – разве что в доброй внезапности, рождённой заботой или любовью, потому что в других она могла читать только тёмные места.

Пого протянул руку – и она тоже. Он взял её ладонь, сдавая свою приватность, и солнечный день не омрачился никаким откровением, поднявшимся от него к ней по телепатическому мосту, который её страшный дар прокладывал между людьми.

Она решилась на поцелуй – и он тоже.

Чайки летели в купели солнечного света. Рыбы плавали в прохладе гавани. Далёкий женский смех был так музыкален, перетекая над водой, что мог бы принадлежать и гулякам на одной из множества лодок; но в эту минуту тихого волшебства, быть может, это было веселье русалок.

Один поцелуй – и тогда она сказала:

– Ещё кое-что я увидела и не сказала тебе, а должна была… Эта тварь, Урсула Лиддон, если бы могла, вырезала бы мне глаза.

– Мы ей не дадим такой возможности.

– Значит, надо это сделать.

– О да, – согласился он. – Надо надрать кое-кому задницу.

– Или погибнуть, пытаясь.

– Такое тоже бывает.

4

Там, где она ступает, земля выжжена

Асфальт шоссе тёмен. Земля, которую оно рассекает, светла, а сентябрьское небо – ещё светлее.

Убраная крыша позволяет солнечным лучам ласкать её лицо, руки, голые ноги. Горячий свет чествует её безупречную кожу.

Урсула Лиддон думает: есть ли где-нибудь ещё одна такая, как она, кого солнечный свет любит столь же страстно. Его тепло – как прикосновение любовника, но лучше любовника, потому что ему ничего от неё не нужно, кроме как благоговеть перед ней – и восхвалять её красоту.

Под солнечным сиянием на шелковистой коже она испытывает восторг, будто в ожидании глубокого наслаждения. Это и есть идеальное состояние. По опыту она знает: дрожащая предвкушающая близость оргазма всегда приятнее, чем сам оргазм.

Она – неподвижная точка вращающегося мира.

А как же иначе?

Само солнце короновало её.

Если ей когда-нибудь встретится другая, кого, как и её, солнце любит столь же страстно, она будет недовольна. Тогда она сделает то, что уже делала прежде: позаботится, чтобы столь почитаемой была только она одна.

Чтобы солнце не завладело ею полностью, она носит сильно затемнённые очки. Ничто и никто никогда не будет владеть ею до конца.

Даже сквозь очки земля светла, а небо – ещё светлее. Защита всегда нужна, когда ты так желанна, как Урсула Джин.

Она едет к Ундине, своей сестре-близнецу. Такие визиты требуют большого мужества, потому что Ундина – зло.

На открытой дороге вроде этой Урсула всегда едет так быстро, как только осмеливается. Ограничение скорости – для других.

Она не признаёт ограничений.

Если время не может коснуться её, не может коснуться её и закон.

В тридцать она выглядит так же, как в двадцать.

Она живёт во времени, но времени не подвластна.

Быстро, быстрее. Ещё быстрее.

Возможно, она докажет, что время бессильно, и приедет к месту назначения раньше, чем выехала.

У неё восемь машин – по одной на каждый день недели, – и белый «Роллс-Ройс» для особых случаев. Этот серебристый кабриолет «Мерседес» – для понедельников.

Она помнит, как когда-то была довольна семью машинами. А потом она встретила женщину – Бенетту Норквист, – у которой было восемь.

У Бенетты ещё и муж оказался богатым – Проктор. И дом больше, роскошнее, чем тот, в котором жила Урсула.

Если на земле есть женщина, которая всем обязана хирургу, – так это Бенетта: шалава, перекроенная в конфетку для глаз.

Когда Урсула узнала, что Бенетта подписала брачный контракт, не было нужды убивать порочную, вечно загребающую сучку.

Столь же порочного и ещё большего дурака, Проктора, было легко соблазнить, зачаровать – и выйти за него замуж.

Бенетта-шалава подала в суд, пытаясь отменить брачный контракт. Она поливала мужа грязью как могла. Среди прочего она – к вящей выгоде для Урсулы – утверждала, что Проктор злоупотребляет кокаином. Суд она проиграла.

Бенетта всё ещё жива, но живёт в мучении: её гложет обида, она полна горечи и ненависти к себе за то, что согласилась получить по контракту всего четыре миллиона.

Один из главных пороков Бенетты – алчность.

Алчность разрушает её жизнь.

У Урсулы нет терпения к алчным.

Алчность и счастье не уживаются.

Урсула бы пожалела эту женщину, если бы не презирала её.

Соблазнить Проктора было легко; убить – ещё легче. Вот как:

Хотя сама Урсула к наркотикам не прикасается, у неё есть свои источники. Она вынимает его заначку кокаина из ящика комода и заменяет её неразбавленным героином смертельной чистоты – в пакете и декоративной коробочке, точно таких же, как те, в которых лежал кокаин.

Вскоре после этого он вдыхает себя до смерти.

Урсула возвращает кокаин в ящик комода. Две одинаковые заначки. Как глупо с его стороны – сделать так, чтобы легко перепутать их.

Под холодными взглядами властей она проливает обильные слёзы. Мужчин всегда до глубины души трогает, когда они видят такую плачущую картину.

Она говорит о том, как уговаривала Проктора лечь на реабилитацию. Обе домработницы подтверждают, что слышали эти разговоры.

Даже подозрительные детективы, расследующие убийства, не могут поверить, что поток слёз Урсулы может быть притворством. Посмотрите на скорбную мягкость её полных губ. Посмотрите, как нежный изгиб её горла судорожно вздрагивает от рыданий.

Бенетта, когда её спрашивают, говорит: «Счастливая сучка. Почему этот ублюдок не сдох от передоза, когда я была за ним замужем?»

Услышав об этом, Урсула плачет снова – ей невмоготу думать, что Проктора так ненавидела женщина, которая когда-то его любила.

Выждав приличный срок траура, Урсула возвращается к фамилии Лиддон. На этом эпизод заканчивается.

Она не подписывала брачного контракта. Проктор так обожал её, что отдал ей всё без всяких условий.

Теперь она мчит на своей понедельничной машине на высокой скорости, наслаждаясь солнцем, которое её обожает.

Урсула снижает скорость ровно настолько, насколько необходимо, чтобы свернуть на съезд, и въезжает в промышленный район – не так уж далеко от Ньюпорт-Бич, если мерить милями. Учитывая безобразную неграциозность здешних строений, учитывая жестокость, с которой солнечный свет падает на эти здания, и ту ярость, с которой они его отталкивают, это место могло бы находиться на другой планете – не на той, где сияет Ньюпорт.

Среди многочисленных владений отца, доставшихся ей по наследству, есть участок в четыре акра, окружённый высоким забором-рабицей. Ворота с приводом откликаются на её пульт.

Она паркуется между двумя большими зданиями из бетонных блоков и гофрированных стальных панелей. Она выходит из блестящей машины. Из багажной ниши за двумя сиденьями она достаёт небольшой холодильник для пикников.

Нависающая крыша рисует резкую чёрную тень на половине земли между строениями. Другую половину забирает солнце.

Она стоит на солнце. Хотя здесь некому на неё смотреть, ей приятно, как ослепительно она выглядит в этой грубой обстановке.

Ключом она отпирает два мощных ригеля. Она входит через дверь в большее из двух зданий.

На миг она замирает в тёплой бархатной темноте, которая кажется живой – настороженной – и одобряющей её.

Высоко над головой тянется ряд окон – настолько грязных, что полуденное солнце выглядит на стекле бледным и почти не в силах пробиться внутрь.

Когда она включает ряды люминесцентных ламп, проступает огромный пустой зал. Бетонный пол. Ряды стальных опор, уходящих вверх к массивным связывающим балкам. Высоко под потолком – переходная галерея. Оборудование давно вывезено.

Когда-то здесь что-то производили. Она не знает, что именно здесь делали. Её не интересует изготовление вещей – только отъём.

Взяв себя в руки перед предстоящей встречей и неся холодильник для пикников, она идёт к северному концу здания.

Урсулой движет не алчность, как у презренной Бенетты– этой скрытой шалавы в шкуре старлетки. У Урсулы миллионы – больше, чем ей когда-либо понадобится.

Алчность – больной мотив, причина нужды и разорения мира.

Алчность – кровь в жилах каждого кинозлодея.

Урсулу вдохновляет другое чувство, которое в её время принято чтить и прославлять: зависть. Она – правильно мыслящая женщина, которая хочет отнять лишь то, что у других есть, но чего они не заслуживают.

Выструганная, наколотая, подрезанная, растянутая и приколотая булавками, чтобы стать желанной, Бенетта не заслуживала богатого мужа.

Обманывая людей и заставляя их думать, будто им нужна земля, которую он осваивал, и дома, которые он строил – даже по возмутительным ценам, – Проктор был эксплуататором худшего сорта и не заслуживал ничего.

У северного конца строения стоят бок о бок одноэтажные офисы – коробки из гипсокартона с окнами на производственный зал. И дверь на лестничную клетку.

Лестница ведёт вниз – в темноту.

Она чувствует, как снизу исходит зло.

Она напоминает себе: весь солнечный свет, который её боготворил, теперь заключён в ней; она лучезарна; и она победит здесь, как всегда побеждает.

Она включает свет на лестнице.

Смело она спускается вниз, хотя внизу её ждёт чудовище – её сестра-близнец Ундина.

5

Необходимый компьютерный дока

В «Шеви» Макани 1954 года они с Пого и Бобом переправились через гавань на пароме, похожем на баржу, – в гости к Саймону Хантеру. Парковку нашли в квартале от нужного дома, в тени индийского лавра. День был тёплый, и они приоткрыли каждое из четырёх окон на пару дюймов – чтобы Бобу было комфортно.

– Караул, – сказала Макани лабрадору, запирая машину.

Боб был самым спокойным псом на свете, но на это слово отвечал рыком – с оборотнической угрозой. В отсутствие Макани, если бы кто-нибудь дёрнул двери, славный Боб зарычал бы так свирепо, что негодяю вспомнились бы лютые псы-убийцы, которые в кино часто охраняют самых мерзких суперзлодеев, – и он бы отступил. Если только это не Урсула Лиддон.

Платить за свой кров Бобу приходилось нечасто: время от времени его просили сделать всего несколько вещей – и он всегда гордился тем, что служит Макани. Он уселся у заднего окна, благородно подняв голову, – сама преданность в образе сторожа.

– Тебе иногда хочется уметь читать животных? – спросил Пого.

– О боже, нет. Хотя если бы я могла читать собачьи мысли, подозреваю, они заставили бы даже лучших людей выглядеть дьяволами.

– Кроме присутствующих? – уточнил он.

– Скорее всего, нет.

– Обожаю твою честность.

– Дружище, у тебя нет выбора.

Саймон Майкл Хантер не жил в лофте с индустриальным декором и не прятался в родительском подвале. Он не обитал в грязной квартире-муравейнике, окружённый вызывающе дорогими электронными игрушками. Он не жил в автодоме с генератором, поставленном в пещере, и не ютился в товарном вагончике посреди десятков ржавых вагонов на забытой запасной ветке, не обосновался в заброшенной ракетной шахте и не сидел в юрте.

Он владел домом у воды на острове Бальбоа.

Дом не был завален постерами и сувенирами «Звёздных войн» или «Звёздного пути». Никаких аркадных автоматов, восстановленных для домашней игры. Никаких плакатов Стива Джобса или Че Гевары. Никакой коллекции комиксов или графических романов. Никакого хлама и дикого беспорядка, которые, как принято считать, свидетельствуют о свободном духе и гениальном интеллекте.

В доме было аккуратно, чисто; интерьер – антикварная мебель ар-деко, скульптуры и картины.

Саймон не был ни странно худым, ни ожиревшим. Он не брил голову – и при этом не носил спутанной гривы. Он не ходил в кедах с развязанными шнурками. Он не носил дешёвые джинсы и фланелевые рубашки, не надевал футболки с лицами культурных икон и не щеголял футболками с надписями вроде: «ОТКРОЙ ДВЕРИ ШЛЮЗА, ХЭЛ».

Никаких короткорукавных белых рубашек с набитым ручками протектором кармана. И никаких брюк, подтянутых на четыре дюйма выше пупка.

Сегодня на нём были лоферы, белые чиносы и поло. Он был чисто выбрит, аккуратно подстрижен, приятен лицом; зубы – ослепительно белые, загар – вполне респектабельный, ногти – ухоженные; и от него веяло такой нормальностью, что, по мнению любого голливудского кастинг-директора, он бы не подошёл на роль компьютерного хакера.

В передней Пого и Саймон обнялись. Макани, впервые встречаясь с волшебником цифровой вселенной, сумела уклониться от прикосновения, никого не обидев.

– Не похож на образ, да? – спросил Пого у неё, пока Саймон вёл их по коридору первого этажа к своему кабинету. И, обращаясь к другу, добавил: – Наверняка ты прочёл каждый роман Уильяма Гибсона.

– Ни одного, – сказал Саймон. – Хотя собираюсь.

– Да ладно, ты хотя бы «Нейроманта» читал.

– Нет. Я профан.

– Ты, наверное, был первым подписчиком журнала Wired.

– Wired? Это журнал про то, как обкуриваться?

– А фильм про Джулиана Ассанжа сколько раз смотрел?

– Они сняли фильм? Должно быть, я уезжал в отпуск на те выходные, когда его показывали в кинотеатрах.

Макани почувствовала: этот разговор – почти ритуал, в той или иной форме, который они разыгрывают всякий раз, когда Пого знакомит Саймона с кем-то новым.

Кабинет был элегантным: письменный стол и буфет из амбойнового дерева с инкрустацией слоновой костью – гладкие, лакированные, золотистые. Пара удобных кресел из макассарского эбена могла быть работы Рульмана.

– Но всё же, – не унимался Пого, – в бунтарском духе видеопирата Кима Доткома ты наверняка устраиваешь безумные вечеринки: фонтаны шампанского, миски бесплатного кокаина и голые девчонки.

– Наркотики не употребляю. Пью только хорошие красные вина. И я гей.

Пого сказал Макани:

– Будь у хакеров профсоюз, они бы его оттуда выгнали.

– Хотя бы потому, – сказал Саймон, – что я зарабатываю тем, что вычисляю и взламываю других хакеров, которые украли деньги или данные.

Два его компьютера, принтеры и прочее оборудование стояли не на дорогой мебели, а на отдельном столе в нише.

– Он охотник за головами, – сказал Пого Макани. – Как Дуэйн «Дог» Чепмен из того старого реалити-шоу, только без мачизма.

– Я самый что ни на есть мачо, – сказал Саймон, усаживаясь в кресло перед компьютерами. – Ты просто завидуешь.

– Разве не бывает дней, – спросил Пого, – когда тебе хочется встать за баррикады и взбунтоваться против системы?

– Система придумала компьютеры и интернет, – сказал Саймон. – Без системы хакерам не было бы против чего бунтовать и чем бунтовать. А я так и остался бы бедняком.

Пого зловеще, как диктор старой радиопостановки, произнёс:

– Саймон Майкл Хантер – мудрец или продажный? Ответ скрыт лишь в тенях его собственного истерзанного сердца.

Саймон за клавиатурой размял пальцы, будто пианист, который сейчас извлечёт музыку из «Стейнвея».

– По телефону вы сказали: у этой женщины нет страницы в «Фейсбуке», нет сайта.

– Мы и сами кое-что умеем искать, – сказала Макани. – Насколько мы выяснили, она не ведёт блог, не твитит, у неё нет электронного адреса. Урсула Лиддон – вне сети.

– Никто не бывает вне сети, милая, – даже те, кто пахал до изнеможения, чтобы из неё выбраться. Ты дала мне её домашний адрес – это всё, что мне нужно, чтобы найти всё, что тебе нужно, – чем бы ты там ни занималась.

– Это не грязная работа, – сказал Пого. – Просто деликатная.

– Всё относительно, – сказал Саймон. – Для одного деликатное – для другого грязное.

– Я честный человек.

– Да, ты мне это уже говорил.

– Я дважды присматривал для тебя за домом. Хоть одна кружевная салфеточка пропала?

– В этом доме никогда не было ни одной чёртовой салфеточки, – сказал Саймон, – и никогда не будет.

– Вот видишь? Ни одна не пропала.

– Первые два раза ты мог просто подлавливать меня, втираться в доверие. В следующий раз я ожидаю вернуться домой и увидеть только пустые комнаты.

– У тебя проблемы с доверием. Мне жаль мужчину, с которым ты поженишься.

– Этого никогда не будет, – сказал Саймон.

Пого сказал Макани:

– Саймон – традиционалист. Он до сих пор открывает женщинам двери, в приличные рестораны ходит в пиджаке и при галстуке и скорбит о том, что простонародье всё меньше понимает, как правильно употреблять в речи «кто» и «кому».

– Мне надо было родиться где-нибудь около тысяча девятисотого. Ну, поехали.

Саймон указал на экран, потом на принтер; тот начал втягивать бумагу и выбрасывать листы в приёмный лоток.

– Я собрал для вас файл: всё полезное по Урсуле Джин Лиддон, которая недолго была Урсулой Джин Норквист – невестой и вдовой в пределах четырёх месяцев – а теперь снова Лиддон. Она держится в тени. К счастью, кокаиновый озабоченный кобель, который женился на этой красотке, хотел ею хвастаться, так что кое-что просочилось в то, что здесь на калифорнийской Ривьере сходит за светские издания, – в те самые глянцевые журналы про роскошную жизнь, на которые мы все любим пускать слюни. А теперь дай мне свой телефон.

Пого протянул ему телефон.

– Я поставлю тебе одно небольшое приложение, мою собственную разработку, но заточенную под ваши задачи с нашей пышной мисс Лиддон. С этим ты практически всегда будешь знать, где она находится, – двадцать четыре на семь.

Он коротко объяснил, как работает приложение; закончив установку, предложил:

– Скажи: «Спасибо, дорогой дядя Саймон», – и тихо исчезай. Мне нужно закончить оплачиваемую работу для компании из списка Fortune 500, и они никогда не оскорбили бы меня намёком, будто кружевные салфеточки – часть моего интерьера.