Текст книги "Последний час (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 6 страниц)

От переводчика

Это вторая из двух новелл Дина Кунца, которые были изданы в виде электронных книг перед публикацией романа «Эшли Белл» (2015). Несмотря, на то, что новелла выпущена перед полноформатным романом, это отдельная история. В печатном виде не издавалась, поэтому ожидать официального издания на русском особенно не стоит. Смотри, но не трогай :)

Ваши Goudron и ChatGPT 5.2 (Extended thinking)

Дин Кунц

Последний час

1

Нежеланное знание

В тот сентябрьский день береговой бриз отполировал стеклянные валы прибоя: ласковые десятифутовые гребни накатывали мощными сетами, и хотя Макани хотелось быть в воде и ловить волну, случайная встреча со злой женщиной заставила её вместо этого оседлать волны ужаса и хаоса.

Утро взошло над рассыпанными рифами восточных облаков, окрашенных ранним светом в кораллово-розовый. От высоких холмов с прекрасными домами, порозовевшими и позолоченными солнцем, до гавани, где стояли на якоре тысячи стремительных судов, Ньюпорт-Бич словно складывался из самого солнечного сияния – будто это была фата-моргана, слишком прекрасная, чтобы оказаться чем-то иным, кроме миража.

Некоторые мужчины говорили, что Макани Хисока-О’Брайен тоже слишком красива, чтобы быть настоящей, но она была вполне реальна: в двадцать шесть – уже местная легенда сёрфинга, предпринимательница, чья мастерская по кастомизации машин брала столько заказов, сколько могла вытянуть, поклонница хотродов, способная собрать стильного пожирателя улиц с нуля, женщина с тайной, которая отдаляла её от тех, кого она любила, и долго делала саму мысль о любовнике слишком опасной.

Проблема реальности была в том, что она всё время вторгалась в жизнь, которая со стороны казалась сном. На рассвете, выгуляв своего чёрного лабрадора Боба, она вместе с ним поехала в офис при мастерской «Колёса в колёсах». Терпение – сердце надежды, а у славного Боба была почти героическая способность надеяться: он обожал смотреть на хозяйку, пока она просматривала счета к оплате, ожидая ласки или угощения, а потом семенил рядом, когда она обходила просторный цех и проверяла, как продвигаются четыре текущих проекта. Главным был изящный «Форд Тюдор» 1949 года, коричнево-янтарного цвета, как рутбир: крышу опустили на полтора дюйма, нос – на два, крышку багажника удлинили на пять, поставили кастомную решётку радиатора и добавили столько благородного блеска, что он затмил бы любую платформу Парада роз.

Когда приехали сотрудники, двое из них пришли к ней со своими бедами. Они были хорошими людьми – трудолюбивыми, одарёнными стилистами и механиками, – но они оставались людьми, а значит, у каждого имелись тревоги и неудовлетворённость. Помимо роли начальницы Макани приходилось слушать и сочувствовать, высказывать взвешенное мнение, давать вдумчивые советы и держать кошелёк наготове. Возникали финансовые кризисы, дети попадали в неприятности, жёны и мужья изменяли, умирали любимые родители – и в той или иной степени проблемы её сотрудников становились её проблемами.

Сильнее, чем она сама понимала, работавшие с ней считали её необычайно заботливой. В «Колёсах в колёсах» действительно ощущалась семейность; Макани видели щедрой, эмоционально доступной, но все также замечали: физически она держится отстранённо. Кроме Боба, она не была из тех, кто любит прикасаться, и личное пространство она охраняла бесчисленными мелкими уловками и уклонениями. Теория о том, что она, возможно, лесбиянка – физически доступная и полностью свободная только с женщинами, – то всплывала, то исчезала, то возвращалась, но никто так и не убеждался в ней окончательно. Возможно, мужчина слишком глупый, чтобы понять, какое сокровище ему досталось, когда-то причинил ей боль. Возможно, она пережила такую страшную потерю, что не могла о ней говорить – и теперь считала себя навсегда вдовой. Время от времени расцветали новые версии – и увядали. Все они были неверны.

Её дар – её проклятие, она сама не знала, что именно, – заключался в том, что при прикосновении, кожа к коже, она видела самую тёмную тайну другого человека или ту ненависть, едкую зависть, недостойное желание, которые в эту минуту разъедали ему душу. Если в сердце другого сворачивалось насилие, Макани ощущала это так остро, как змеиный укус. Чаще всего их злость, ревность и обиды были мелочными, но слишком часто одно лишь зрелище этой мелочности унижало людей в её глазах – и само прикосновение грозило лишить её благословения дружбы, оставив в одиночестве. Умей она читать их мысли целиком или видеть достойное – это могло бы помочь, – но она была устроена так, что принимала только их самые тёмные эмоции и самые злые желания.

Единственной защитой для неё оставалась дистанция – жёстко установленное личное пространство, из-за которого другие недоумевали, откуда такая замкнутость.

К моменту, когда Макани и Боб уехали из «Колёс в колёсах» – незадолго до одиннадцати утра, – тяга к океану была не слабее, чем при пробуждении, когда она увидела расписанные облака и позолоченный утренний свет. Мастерская стояла в глубине от гавани, но за считаные минуты она могла оказаться на полуострове Бальбоа. На его оконечности был сёрф-спот под названием «Ведж», где Тихий океан нередко взмывал к берегу с пугающей мощью. В экстремальные дни сёрферы гибли на камнях у волнолома, перекрывающего вход в канал, и потому, бросая вызов этим волнам, она чувствовала смертельную ставку всем телом, чувствовала связь со всеми, кто живёт ради любви к этому полёту и кто ярче всего ощущает правду вечности, когда становится единым с вечным морем.

С её идеального гавайского детства на острове Оаху и до сегодняшнего дня лучшим другом Макани оставался океан – тот, что не прятал ничего худшего, чем акулы и отбойные течения. Он был не способен на расчётливую ложь. Даже у Боба при всей его сладости и преданности имелась собственная повестка, а у моря – никакой.

В любой другой день, когда доска уже лежала на заднем сиденье в мягком виниловом чехле, она бы оставила Боба на попечение сотрудников и поехала на своём стритроде – полностью кастомизированном, глянцево-чёрном «Шевроле Бел-Эйр» 1954 года – прямо на «Ведж». Но этим вечером к ней должен был прийти мужчина на ужин – первая за долгое, одинокое время надежда на романтику, да что там, лучший шанс за всю жизнь, – и ей предстояло подготовиться.

Боб ехал на переднем сиденье.

Вместо «Веджа» она позволила себе короткую поездку в ту часть Корона-дель-Мар, которую местные называли «Виллидж», взяла большой латте, припарковалась у бордюра на Океанском бульваре и уселась с Бобом на скамейке в прибрежном парке. Она смотрела, как клинья пеликанов режут воздух, лишь изредка взмахивая крыльями; как стая дельфинов уходит на юг сквозь глубину, прошитую солнечными блёстками; как гладкий прибой ломается на пляже и оставляет филигрань пены на отступающей воде.

Допив латте, она выбросила стаканчик в урну и, ведя Боба на поводке, направилась к машине – и в этот момент уберегла одну молодую женщину от серьёзного падения, а вместе с тем впустила в день темноту.

Незнакомке было около тридцати: блондинка в бейсболке, в жёлтой майке, плотно облегающей фигуру, в белых шортах умного кроя и в беговых кроссовках – типичная конфетка для глаз, вовсе не редкость в богатых кварталах Ньюпорта. К поясу у неё был прицеплен iPod, провод тянулся к левому уху, а шаг её оставался беспощадно ровным – шаг девушки, которая знает социальную и финансовую цену хорошо прорисованных мышц и которой ещё нужно намотать немало миль, прежде чем она позволит себе обед из дыни и тонких ломтиков итальянской ветчины. Лицо было сжато в гримасе суровой решимости. За обтекаемыми солнцезащитными очками, должно быть, глаза смотрели строго вперёд – с решимостью человека, который не смеет оглянуться.

Возможно, женщина была потеряна в музыке, которую гнала себе в ухо, а возможно, её отвлекали мысли, которые Макани вскоре прочтёт: размышления об убийстве и о награде, которую оно принесёт. Она не услышала двух грубых – и, возможно, накуренных – подростков, нарушавших сразу несколько городских правил, когда они накатили на неё сзади, улюлюкая и горланя, соревнуясь, кто сумеет ехать на скейтборде безрассуднее: они мчались бок о бок, размахивали руками и норовили задеть друг друга в надежде выбить соперника из равновесия.

Парк сейчас был почти пуст, и мальчишки были так же слепы к женщине, как она – к ним. Только Макани видела их троих и неизбежность столкновения.

Она схватила блондинку за руку и рывком стянула с тротуара на траву, пока подростки, грохоча колёсами и визжа идиотским смехом, пронеслись мимо. По инерции бегунья несколько шагов шаталась вместе со своей спасительницей, рискуя запнуться о пса и поводок, – и только потом они удержали равновесие.

Оглядываясь вслед скейтбордистам, блондинка процедила:

– Тупые мелкие засранцы.

Сначала Макани не могла вымолвить ни слова: она заглянула в крысиный лабиринт сознания незнакомки и увидела в самом центре комнату без окон, где женщину держали в цепях – истязали и морили голодом до смерти. Эта комната существовала где-то на самом деле – так же реально, как этот парк и отвесно падающее солнце, сжавшее позднеутренние тени. Реальна была и жертва – в отчаянном состоянии, бледная, исхудавшая, с провалившимися глазами, – и блондинка ненавидела её с такой яростью, что желала пленнице медленной и мучительной смерти.

– Кому-нибудь надо отрезать им их жалкие писюны, – сказала незнакомка. – Чтоб урок усвоили.

Макани в ужасе отдёрнула руку – от того, что увидела. Её всё ещё трясло от шока, и она спросила:

– Почему?

Блондинка, глядя на свою спасительницу сквозь чёрную пластиковую дугу очков, которая не показывала ни цвета глаз, ни тем более выражения в них, сказала:

– Почему? Сейчас скажу почему. Их никчёмные говномозглые родители не умеют даже написать слово дисциплина, не говоря уже о том, чтобы хоть что-то там соблюдалось.

Боб людей любил больше, чем других собак, но этой женщине он хвостом не вильнул.

Пока видение отдавалось эхом в голове Макани, она поняла, что волосы у пленницы были того же оттенка, что и у её мучительницы, и, несмотря на страшную худобу и измученность, она тоже была похожа на эту женщину, которая хотела её смерти. Макани с дрожью облегчения подумала, что, возможно, ошиблась: увиденное – не чужая реальность, а мысленный образ самой бегуньи, которая представляет себя жертвой: будто её держат в ловушке – может быть, в плохом браке или в каких-то отношениях, где она чувствует себя истерзанной и голодной до любви.

– С вами всё в порядке? – спросила бегунья и сдвинула очки вниз по точёному носу, впившись в Макани холодным голубым взглядом.

Глаза у Макани тоже были голубые – но совсем иного, тёплого оттенка, как у некоторых гортензий, и он резко контрастировал с её гавайскими чертами и смуглой кожей.

Блондинка всматривалась в её глаза так, словно и сама была ясновидящей и искала тайного знания.

– Эй, вы тут? С вами точно всё нормально?

– Нет… то есть да. Ничего, нет. Я просто… Это было близко. Я имею в виду, они же могли вас сильно травмировать, шею сломать или ещё что.

Боб отступил так далеко, насколько позволял поводок.

Блондинка – столь же интуитивная, сколь и безупречно собранная, – посмотрела на Макани с подозрением.

– Тут что-то не так.

И потому что она не могла вынести незавершённости, Макани протянула руку и с той нерешительностью, что могла бы показаться нежностью, коснулась голой руки бегуньи. И сразу поняла: увиденное было не мысленным образом этой женщины, рождённым жалостью к себе. Пленница была настоящей – сейчас ещё живой, но её морили голодом до смерти, – и она была родной сестрой-близнецом этой убийственной твари.

Блондинка выдёрнула руку, будто почувствовала, как между ними дрожит и мечется переменный ток. Она потерла место, где к ней прикоснулись, и, тяжело презирая, сказала:

– Ты чего на меня так жуть наводишь?

Глаза у неё расширились.

– Ты, значит, по девчонкам, да? Я не по этой части, милая. Найди себе какую-нибудь Джейн-Тарзана – или иди домой и трахайся с зеркалом.

Она подтолкнула очки выше на переносицу и снова побежала. Оглянулась всего раз – с лёгким презрением, не так, словно ожидала погони, а так, будто знала по опыту: если она кого-то оттолкнула, то оттолкнула надолго.

Охваченная внезапной решимостью, Макани поспешила с Бобом через улицу к машине. Она завела двигатель и подождала, пока блондинка почти не скроется из виду, и только потом выехала на дорогу и поехала следом на расстоянии.

2

Вайпаут без накладки на нос

Ехавший рядом – шотган, но без дробовика, – Боб издал хрипловатый звук, будто задавал вопрос.

Пока вела машину, Макани сказала:

– Не знаю. Что я делаю, а? Почему мне всё время кажется, что я должна что-то сделать? Не то чтобы я видела их мысли – от этого у меня неприятности, – а от того, что у меня эта опасная навязчивая потребность что-то с этим делать.

Последнее, чего хотел любой досочник, – это отвечать за кого-то, кроме своей семьи и друзей-сёрферов. Когда отдаёшь сёрфингу жизнь – либо целиком, либо, как она, настолько, насколько можешь после того, как потратишь на зарабатывание денег как можно меньше часов, – весь смысл в том, чтобы вежливо показать средний палец всем и каждой общественной силе, которая норовит загнать тебя в загон, оседлать и сломать, как дикого коня. Время станет твоим тюремщиком, если ты ему позволишь. Вневременное море – это свобода, а жизнь сёрфера в идеале должна проживаться всегда в настоящем мгновении, без стремления и борьбы, просто, без зависти, которая и к сожалениям о прошлом ведёт, и заставляет смотреть в будущее ценой того, что есть сейчас. Те, кто хочет изменить мир, наверняка нанесут ему страшный вред; а те, кто любит мир таким, каким он им достался, кто сторонится политики и теорий, могут обнаружить в себе благодать, равную благодати моря; могут прожить жизнь, которая станет прекрасной линией каллиграфии, написанной не чернилами, а солнечным светом и морской пылью, – линией, которую вырезаешь на воде, когда ведёшь доску по лицу волны, и от которой не остаётся ни следа, когда ты уходишь с этой планеты, – ни пятна, ни обломков.

Неутомимая бегущая блондинка свернула с Океанского бульвара налево, на улицу Пуансеттии – улицу очаровательных домов самых разных стилей, как и большинство уютных улочек в Виллидже. За годы здесь кое-где приподняли тротуары, чтобы дать место корням деревьев; поэтому она бежала по асфальту, а машин в этот час было немного – туристический сезон уже прошёл.

– Что за человек способен заморить до смерти сестру-близнеца? – спросила Макани.

Боб заскулил.

– Ну да, мы знаем, какой. Грязные сумасшедшие калифорнийские девчонки.

В тот день, когда она шесть лет назад уехала с Оаху – против воли семьи, – двоюродная бабушка Локемеле, которая ни разу не бывала за пределами островов, предупредила её: Держись подальше от грязных сумасшедших калифорнийских девчонок и от болтливых мерзких парней, – и с этими наставлениями торжественно согласились бабушка Колокеа и дядя Пилипо, плакавший навзрыд.

Она прижалась к бордюру и остановилась, снова тронувшись вперёд только когда бегунья почти скрылась из виду. Три квартала – и налево на Третью авеню, ещё налево на Орхидею, обратно к Океанскому бульвару и направо, потом ещё направо – и снова в глубь города, по улице Нарцисса. Женщина была машиной для бега; маршрут у неё, очевидно, был запрограммирован: на перекрёстках она ни разу не замешкалась и ни разу не оглянулась. Она бежала по параллельным улицам, названным цветами, так что её следующий шаг легко угадывался, и можно было время от времени позволять ей выходить из виду.

Макани сказала Бобу:

– Да у неё этими ягодицами можно орехи колоть.

И пёс ухмыльнулся ей.

Она уехала с Оаху в двадцать лет – боялась, что, оставаясь рядом с семьёй, со временем из-за своего страшного дара отдалится от них. Они были хорошими людьми; однако прикосновение, объятие, поцелуй показывали бы ей только их тёмные мысли. Она отказалась от своего островного первородства, чтобы сохранить в сердце любовь семьи, без которой не могла бы жить.

Наконец белокурая бегунья остановилась у серебристого спортивного «Мерседеса»-кабриолета с опущенным верхом, открытого солнцу. Припарковавшись у бордюра в квартале от неё, Макани видела, как женщина выхватила полотенце из ниши за двумя ковшеобразными сиденьями и промокнула потное лицо, шею и руки-ноги.

Слежка усложнялась, когда преследуемая и преследовательница катились на резине. Макани надо было держаться достаточно далеко, чтобы не быть замеченной, позволяя другим машинам вклиниваться между её «Шеви» и «Мерседесом» – тем более что её глубоко кастомизированный «Шевроле» 1954 года бросался в глаза и не давал той анонимности, что была у большинства автомобилей. И всё же ей нужно было проскочить те светофоры, которые блондинка успевала пройти, – иначе она бы отстала на перекрёстке.

Она ни разу не оказывалась достаточно близко, чтобы прочитать номер на табличке кабриолета – а это была минимальная информация, которая ей требовалась. Но когда блондинка въехала на парковку супермаркета Gelson’s, у Макани появился шанс записать номер и, возможно, узнать больше.

Она припарковалась поодаль от будущей убийцы и смотрела, как женщина уходит по выжженному солнцем чёрному асфальту. От покрытия поднимались волнистые струи жара, слегка искажая подтянутую фигуру блондинки, словно её тело могло быть лишь великолепной иллюзией – маскарадом, за которым нечто демоническое выдаёт себя за человека.

Как только женщина вошла в супермаркет, Макани сказала Бобу:

– Жди мамочку.

Она выскочила из «Шеви» и поспешила к кабриолету-«Мерседесу». Фломастером, который достала из сумочки, она быстро записала номерной знак на ладони левой руки.

Даже если блондинка намеревалась купить в магазине всего одну-две вещи, она всё равно отсутствовала бы как минимум пять минут. Скорее – десять. Опущенный верх кабриолета был приглашением.

Макани открыла пассажирскую дверь, скользнула на сиденье и приподняла крышку отсека в центральной консоли. Жвачка, коробочка мятных драже для дыхания, маленькая, размером со спичечный коробок, папка с салфетками для протирки линз тех самых обтекаемых очков, шариковая ручка, прицепленная к небольшому блокноту, обязательное подтверждение страховки, с десяток визиток местных магазинов и ресторанов… Она вынула регистрационное свидетельство, из которого следовало, что владелица – Урсула Джин Лиддон; там же был знакомый Макани адрес: название улицы она знала – в охраняемом посёлке в том районе Ньюпорт-Бич, который называют Ньюпорт-Кост.

Потратив на «расследование» меньше трёх минут, она положила свидетельство обратно в отсек, закрыла крышку и вылезла из кабриолета. Возвращаясь к своему «Шевроле» 1954 года, она увидела, что пикапа, который прежде стоял рядом, больше нет. Водительская дверь была распахнута, а длинноногая блондинка сидела боком на водительском сиденье и читала регистрационное свидетельство.

Боб либо сам сиганул на заднее сиденье, либо его туда пересадили.

Он высунул голову в окно и выглядел обиженным.

Увидев Макани, блондинка швырнула свидетельство на асфальт.

Макани поспешила поднять смятый листок, пока лёгкий бриз не погнал его по парковке. Когда Макани распрямилась, держа свидетельство в руке, Урсула Лиддон стояла меньше чем в футе от неё и нависала над ней.

Тот пронзительный голубой взгляд, который раньше был холодным, теперь был горячим – сиял злобой и презрением.

– Макани, значит? Хисока-О’Брайен. Детка, извини, но этот претенциозный дефис не скрывает того, что это две дворняжные расы, так что ты – дворняга вдвойне.

Макани ничего не ответила, но и взгляд не отвела.

Урсула Лиддон сказала:

– Думаешь, я тупая и не замечу твою форсированную клоунскую тачку? Я же сказала, буч, мне не нужно то, что ты предлагаешь.

Приняв прикрытие, которое давало ей это заблуждение блондинки, Макани сказала:

– Не узнаешь, пока не попробуешь.

Урсула сказала:

– Думаешь, я чего только не пробовала? Ну да, ты меня хочешь. Все меня хотят. Смирись. Ещё раз ко мне подойдёшь – в лучшем случае получишь мерзкий шрам.

Четырёхдюймовое лезвие щёлкнуло из жёлтой пластиковой рукояти ножа, появившегося в правой руке блондинки столь же загадочно, как голубь возникает из шёлкового платка фокусника. Остриё остановилось в полудюйме от пупка Макани. Они стояли так близко, что случайный прохожий, вероятно, и не заметил бы ничего неладного.

Хотя первым порывом Макани было отобрать у Лиддон оружие, она сдержалась по двум причинам. Во-первых, оставался небольшой шанс, что у неё не получится, и тогда блондинка, выглядевшая куда менее устойчивой, чем гироскоп, в панике может резануть и ударить. Во-вторых, если Макани проявит физическую сноровку и уличную хватку, это может подсказать Лиддон, что она не та, за кого её приняли, что её мотивы никак не связаны с девчачьей романтикой или сексуальным желанием. Тот, кто способен заморить и убить собственную сестру-близнеца, наверняка смотрит на мир через линзу паранойи; подозрительность у неё всегда наготове – стоит её задеть, и она отбросит образ Макани как преследовательницы-лесбиянки и решит, что перед ней угроза неизвестного рода.

Изображая больше страха, чем чувствовала, но не переигрывая, Макани отступила от лезвия.

– Мне не нужны проблемы.

– Не нужны, значит?

– Конечно, не нужны.

– Ну вот я перед тобой.

– Я просто подумала…

– Я знаю, что ты подумала, буч.

– Не называй меня так. Это обидно.

– Жалкая маленькая буч.

Макани уставилась на нож так, словно боялась сильнее. Яркий полуденный свет вместо того, чтобы блеснуть на кромке, будто раздвигался вокруг лезвия, мягкий, как масло.

Лезвие щёлкнуло обратно в рукоять. Блондинка убрала нож в карман.

– У меня есть твой адрес, Хисока-О’Брайен.

Макани хотелось, чтобы ответ прозвучал как дрожащая имитация уверенности.

– А у меня – твой, Урсула Джин Лиддон.

Улыбка блондинки была и ухмылкой.

– Почему бы тебе как-нибудь не заглянуть? Принеси и свой нож.

Она оглядела парковку, ряды сияющих машин – словно убеждалась, что их стычка не привлекла внимания. Как и многое из того, что делала Лиддон, следующий удар оказался неожиданным: жестокая пощёчина обожгла лицо, а затем последовал ещё более сильный удар тыльной стороной ладони – и слёзы сами брызнули из глаз.

Инстинкт подсказывал Макани ответить хуже, чем получила, но расплатиться насилием за насилие означало бы показать: она не та робкая, одержимая желанием девчонка, за которую её принимает Лиддон. Она расслабила рот, чтобы слёзы выглядели слезами разочарования и унижения.

Блондинка подмигнула и отвернулась от Макани. Гибкая, нарочно соблазнительная, она пошла прочь и ни разу не оглянулась.

Каждая пощёчина была прикосновением. Каждое прикосновение открывало одно и то же – яростное, злобное желание. Урсула Лиддон считала себя ловушкой для мужчин исключительной эффективности. То, что её приняли за свою девчонку, задело её самолюбие до живого и так разъярило, что ей хотелось расплатиться с Макани: остаться с ней наедине и вырезать ей глаза.

Макани села на водительское сиденье «Шеви», оставив дверь открытой. Она вытащила из консоли салфетки «Клинекс». Она чуяла кровь и почувствовала её вкус, когда облизнула губы. В зеркале заднего вида виднелась алая нитка, тянувшаяся из левой ноздри.

Несколько десятилетий назад, когда остроконечные носы досок впервые стали популярны, травм при вайпаутах стало больше из-за этого опасного «клюва». Мягкую силиконово-пластиковую накладку на нос, которую приклеивают к доске, изобрели, чтобы решить проблему. И хотя она позволила блондинке взять над собой верх не без причины, Макани чувствовала себя так, будто просто облажалась и получила вайпаут без накладки на нос.

На заднем сиденье Боб заскулил.

Макани заверила его:

– Это не то, что ты думаешь, Бобби. Я позволила этой сучке влепить мне.

В этот момент Урсула Лиддон проехала мимо и дважды коротко нажала на клаксон – будто бодро прощалась.

Когда Боб снова заскулил – определённо, – Макани на этот раз поняла, что он хочет сказать. Ему нужно было пописать.

Она повела его на поводке к полосе травы за парковкой, где он облегчился, задрав лапу на столбик с дорожным знаком.

Знак гласил: СНИЗЬТЕ СКОРОСТЬ ВПЕРЕДИ. Не раз сталкиваясь с абсолютным злом и оставаясь в живых, Макани знала: для неё этот совет не имеет никакой ценности, хотя всем сердцем ей хотелось ему последовать. Однако единственный способ иметь дело с такими, как Урсула Лиддон, – вдавить педаль газа и переехать их.