Текст книги "Последний час (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

9

Ваш единственный надёжный ресурс в минуты кризиса

Они вернулись на полуостров Бальбоа – в дом у гавани, за которым Пого присматривал. Пистолета у Пого не было. У Макани тоже. Хозяин дома у воды оружия не держал, зато у него нашлось несколько небольших баллончиков Sabre 5.0 со струйной подачей – перцовый спрей высокой мощности, которым пользуются полиция и военные. Они взяли по баллончику.

Макани оставила свой кастомный «Шеви» 1954 года и пересела в немудрёную, тридцатилетнюю, грунтовочно-серую «Хонду» Пого. Её машина слишком приметная: Урсула Лиддон прекрасно знает эти колёса и без труда заметила бы их даже в плотном потоке.

Зато потрёпанное ведро с болтами Пого по чистой случайности выглядело так, что гарантированно будило подсознательную паранойю, поразившую водителей Южной Калифорнии. С первого взгляда они понимали – или думали, что понимают: за рулём неприятности. Хоть он и мог выглядеть социопатичным одиночкой, бандитом или пламенным джихадистом, на деле это было очередное воплощение древнего зла, которое уже никто не умел назвать – смутного и пугающе невыразимого. Лучше всего сделать вид, будто ты такую машину не заметил, и жизненно важно не смотреть водителю в глаза: стоит встретиться взглядом – и вот тебе дорожная ярость, погоня на высокой скорости и стрельба.

Боб-пёс «Хонду» знал и ничуть не считал унизительным ехать в ней. Он запрыгнул на заднее сиденье и с нетерпением подался вперёд, словно говоря: Ну, поехали.

Пого повёл машину вверх по полуострову, к Тихоокеанскому прибрежному шоссе, а Макани тем временем разбиралась с приложением на его смартфоне – тем самым, которое Саймон придумал для других клиентов и сегодня утром быстро переделал под нынешнюю задачу. Урсула Лиддон владела восемью сверкающими, новенькими, дорогими автомобилями: Ferrari, Maserati, Tesla, Bentley… Саймон взломал департамент автотранспорта и добыл регистрационные номера. По ним он сумел получить уникальный GPS-сигнал каждого автомобиля. Если только Урсула не считала, что морить голодом и убивать родную сестру – особый случай, сейчас она должна была быть не в «Роллс-Ройсе», а всё ещё в кабриолете «Мерседес», своей понедельничной машине. Макани выбрала значок этого автомобиля – и через мгновение на экране появилось: ОБЪЕКТ НЕ ДВИЖЕТСЯ, а следом адрес, который не имел ничего общего с поместьем Урсулы в Ньюпорт-Кост.

Она продиктовала адрес Пого.

– Далековато. И райончик стрёмный.

– В каком смысле стрёмный?

– Один из тех промышленных районов, откуда бизнес свалил в Техас чуть ли не эон назад.

Калифорния годами принимала законы так, будто целенаправленно выталкивала средний класс из рабочих мест – прямо в бедность.

– То есть просто пустые склады, что ли? Не похоже на прям-совсем стрёмное.

– Пустые старые здания обычно находят себе применение, – сказал Пого. – Ставки на петушиные бои, на собачьи.

Макани поморщилась.

– Жестоко. И незаконно.

– Беззаконие нынче в моде – разве тебе не разослали памятку? Такие места для одноночных рейвов с базаром наркотиков, ночлежек для нелегалов, которых гоняют за гроши в подпольных швейных цехах, борделей по сарафанному радио – что угодно.

– Что ей там делать?

– Давай узнаем.

Макани включила GPS – на экране появилась карта. Мигающая зелёная точка показывала местоположение смартфона Пого: «Хонда» ехала по главной улице полуострова.

Из телефона прозвучал холодный, уверенный, при этом соблазнительный женский голос: сообщил, сколько осталось до следующего поворота. А потом шелковистая рободевушка произнесла: «Эта помощь предоставляется Simon Says – вашим единственным надёжным ресурсом в минуты кризиса».

На востоке послеобеденное небо выгибалось чистой дугой – прозрачное, как стекло Лалика. На западе тянулись лишь несколько длинных, низких, бугристых слоистых облаков, а высоко над ними расползались тонкие перистые – распластываясь слоями, будто тесто фило в слоёных пирожных.

– А как ты вообще познакомился с Саймоном Хантером? – спросила Макани.

– Я как-то ночью, часа в два, катался на сап-борде по Бэк-Бэй…

– В это время же нельзя, да?

– Много чего нельзя. Короче, я грёб под мостом – и тут останавливается машина, и Саймон прямо рядом плюхается в воду: брызги такие, что меня качнуло и я свалился с доски.

– Он прыгнул с моста?

– Нет. Его сбросили.

– Кто сбросил?

– Парни из машины. Сбросили – и укатили. Конечно, у него был кляп, он был связан, руки и ноги стянуты вместе.

– И это происходит в самом центре Ньюпорт-Бич?

– По моему опыту – нечасто. Одна из их ошибок была в том, что они использовали верёвки, а не цепи.

– И почему это ошибка?

– В те времена я повсюду таскал с собой швейцарский нож.

– Когда это было?

– Мне было пятнадцать, лет шесть назад. Эти ребята слишком тупые, чтобы тянуть на главзлодеев. Ещё одна их ошибка – они не утяжелили его мешком кирпичей или чем-то таким.

– Он бы и так не утонул?

– Утонул бы, но с кирпичами было бы быстрее. А так у меня хватило времени затащить его на сап-борд и начать резать верёвки.

– А зачем они хотели его убить?

– Он сказал, что они разозлились.

– Очевидно. Из-за чего?

– Он не сказал. Мне и не нужно знать.

– Ты спас ему жизнь.

– Ну, я был рядом. Делать всё равно было нечего.

Рободевушка сообщила, что через двести ярдов они пересекут Прибрежное шоссе и дальше должны ехать прямо ещё три четверти мили. А потом заявила: «Simon Says – ваш единственный надёжный ресурс в минуты кризиса».

– Почему ты вообще носил с собой швейцарский нож? – спросила Макани.

– Я же пацаном был. Там семнадцать инструментов и двадцать шесть функций. Я думал: пока он при мне, я справлюсь с чем угодно.

– И справился. Ты спас Саймона.

– Это единственный раз, когда он реально пригодился. Ну, кроме того, что им удобно открывать бутылки с пивом.

– Тебе не стоило пить пиво в пятнадцать.

– Не мамкай мне, вахине.

– Да, – согласилась она. – Извини. Похоже, ты вырос в законопослушного гражданина.

– Не будем так уж далеко заходить.

Макани прочла инструкцию на этикетке маленького баллончика Sabre 5.0.

– Какая-то это ерунда.

– Это не пистолет и, конечно, не бог весть что, но это не ерунда. И у нас на стороне Боб.

– Я не хочу, чтобы Бобби пострадал.

– Без проблем. Если выяснится, что кого-то нужно кусать, я сделаю это за него.

Рободевушка предупредила о скором повороте.

Макани сказала:

– Я рада, что ты со мной.

Пого улыбнулся.

– Я тоже рад, что ты со мной.

Макани сказала:

– Ты – мой швейцарский нож.

10

Пауза в дневных занятиях, известная как детский час

Урсула ждёт, чтобы понять, не станет ли этот час последним в жизни её сестры.

Поведение Ундины решит, умрёт ли она через несколько дней от голода – или получит пулю в свой безупречно белокурый череп уже через считаные минуты.

Лишь изредка Урсулу посещают глубокие философские мысли. Есть тысяча куда более занимательных способов скучать.

Но, сидя в тишине фабричного подвала, пока её молчаливая сестра лежит на грязном матрасе – угрюмая и отчаявшаяся, – Урсула думает: природа вовсе не совершенна, как верят язычники и экологи; природа ошибается.

Близнецы – такая же ошибка природы, как телёнок с двумя головами.

Более того, близнецы – ошибка куда серьёзнее.

Единственная в своём роде красота Урсулы перестаёт быть единственной, пока рядом существует другая – в точности такая же. Две ослепительные, безупречные копии – это уже слишком; добра должно быть в меру.

Один телёнок с двумя головами – случай уникальный.

Урсула и Ундина – избыточны. Младшая сестра одним фактом своего существования умаляет Урсулу.

Она не позволит себя умалять.

У неё одна жизнь – и эта жизнь должна принадлежать только ей.

Жадная Ундина хочет и свою жизнь, и жизнь Урсулы. Она ведёт хитрую игру: прикидывается смиренной, изображает тягу к простоте. Но ей нужно всё.

Ундина, похоже, и вправду верила: если она будет разыгрывать святую терпимость, если станет отвечать на жестокость прощением, то выторгует себе свободу.

Я прощаю тебя, Урсула. Я прощаю тебя. Я прощаю тебя за то, что ты сделала. Я люблю тебя и прощаю.

Такова – неубедительная, откровенно нелепая – стратегия, которой она пыталась добиться освобождения вот уже шестнадцать дней.

Сначала Урсула забавлялась.

Но недолго.

Жадная Ундина жаждет всего, что принадлежит Урсуле, хочет жиреть за её счёт. Поэтому её держат голодной – так, чтобы она истончалась день за днём.

Урсула надеется сломать Ундину. Вынудить её признаться в истинных намерениях.

Но она устала ждать признания своего злого близнеца.

Четыре дня назад Ундина едва не зашла слишком далеко, попыталась всучить одну ложь – настолько несносную, что стерпеть её было невозможно. В бешенстве Урсула выхватила из холодильника более смертоносный пистолет и едва не выстрелила сестре в лицо.

С тех пор Ундина сбавила обороты.

Теперь ей, кажется, мерещится, будто молчание её спасёт.

Папочка знал уродливую правду об Ундине. Папочка оставил всё Урсуле, потребовав лишь одного: чтобы Ундина получала справедливое ежегодное содержание.

Хотя Урсула щедра – более чем щедра, – Ундина не удовлетворена. Она говорит, что паршивая экономика ударила по продажам её картин. О, бедная нищая поэтесса! О, великая художница, доведённая до разорения!

Ундина уверяет, что ей нужно лишь увеличить содержание и погасить ипотеку на её «домик».

То, что она называет домиком, бедные толпы мира назвали бы дворцом.

На самом деле жадная свинья, разъярённая завещанием Папочки, рвётся к корыту. Она пришла убить Урсулу.

Она никогда не признается. Она не способна подарить Урсуле удовольствие – униженно признаться, покаяться и умолять о жизни.

Ундина – ошибка природы. Уродство, появившееся на свет на пятьдесят секунд позже истинной и законной наследницы состояния Лиддонов.

Из холодильника Урсула достаёт смертоносный пистолет.

* * *

Когда-то процветавший район напоминал о золотом прошлом Калифорнии – и одновременно показывал, каким может стать её будущее: запустение, распад, беспорядок. Пустыри там, где когда-то стояли машины смены рабочих. Облезлая штукатурка. Крошащаяся кладка. Где-то окна выбиты, где-то заколочены. Квартал за кварталом здания, в которых люди труда строили достойную жизнь, теперь стояли будто чуть перекошенные – словно их снова и снова, снова и снова едва заметно подкручивали землетрясения, которых никто не чувствовал, готовя к быстрому обвалу, когда придёт Большое. Везде этот перекрученный, слегка накренившийся силуэт архитектуры был памятником дурным идеям, насаждённым из самых благих побуждений. Здесь, где трудовые люди когда-то процветали, идеи самоназначенных лучших пришли умирать – кладбище идей, напоминавшее Пого, почему он никогда не хотел считать, что вправе учить других, как им жить и что для них лучше.

Пока на заднем сиденье Боб зевал, Пого остановил «Хонду» перед воротами из сетки-рабицы, и из телефона заговорила рободевушка: – Вы прибыли. Пожалуйста, помните: Simon Says – ваш единственный надёжный ресурс в минуты кризиса.

Футах в пятидесяти за оградой, между двумя большими зданиями, стоял серебристый кабриолет «Мерседес».

– Она здесь, это точно. Похоже ли это место на такое, где кто-то держал бы сестру взаперти – в комнате без окон?

– По-моему, весь этот район построили именно для этого, – сказал Пого.

* * *

В магазине – десять патронов.

Урсула сидит, положив пистолет на напряжённые, безупречно гладкие, идеальных пропорций обнажённые бёдра, и смотрит на сестру: та лежит на матрасе – грязная, сломленная, уродливо состарившаяся, но всё равно строящая планы.

Ей нравится ощущение оружия.

Она никогда раньше не убивала из пистолета. Ей это было не нужно.

А теперь – нужно. Нужно так сильно, что желание нажать на спуск наполняет её изысканной дрожью, почти эротическим удовольствием.

Ундина открывает глаза. Она смотрит на Урсулу, на пистолет – смотрит с животной хитростью и отчаянной надеждой.

– Ты правда меня прощаешь? – спрашивает Урсула.

Она хочет заставить злого близнеца перейти от нелепых заявлений о прощении к той большей лжи, из-за которой четыре дня назад она чуть не умерла. Когда Ундина повторит те слова, Урсула выстрелит суке прямо в лживый рот.

– Ты правда, правда меня прощаешь, Ундина?

* * *

– О’Брайен, откроешь бардачок и дашь мне нож? – сказал Пого.

– Какой нож? – спросила Макани, нажимая защёлку, но тут же увидела швейцарский нож, когда крышка откинулась.

– Я больше не ношу его при себе постоянно, – сказал он. – Но стараюсь держать под рукой. Никогда не знаешь, когда кого-то могут сбросить с моста. Жди здесь.

Он вышел из машины, легко перелез через ворота и приземлился по ту сторону – такой же ловкий, как и красивый. Он присел возле металлического кожуха, защищавшего мотор и две звёздочки цепного привода, который двигал ворота.

Макани не знала, какой из двадцати шести режимов семнадцати маленьких инструментов он использовал. Но за две минуты он снял часть кожуха; должно быть, замкнул нужные провода – потому что ворота дрогнули и начали откатываться в сторону.

– Не знаю, как у нас с этим мужчиной всё сложится, – сказала Макани Бобу. – С моей ведьминской силой и с тем, что у него нет никакой приватности каждый раз, когда я к нему прикасаюсь. Но так или иначе, Бобби, тот парень – когда-нибудь станет твоим папой.

Боб радостно тявкнул, будто понял.

* * *

Хотя Урсула сидит неподвижно, она остро чувствует свою готовность к скорости. В футболке, шортах, кроссовках – она ураганный ветер, который только ждёт, когда шторм соберётся в кулак. Она молния, которая только ждёт вспышки.

Пистолет лежит поперёк её бёдер, а руки по бокам – будто обрамляют его.

Её бёдра такие тёплые под ладонями.

Её руки, которые не знают покоя, кажутся такими сильными на её бёдрах.

Она – хозяйка своего мира, этого мира. Ей не нужен никто, кроме неё самой. И уж точно ей не нужна никакая вторая Урсула по имени Ундина.

– Ну так что, Ундина? Ты правда, правда меня прощаешь?

Пока Урсула настойчиво повторяет вопрос, Ундина приподнимает голову.

Злобный близнец знает, какой из двух пистолетов лежит поперёк бёдер сестры. И всё же, возможно, она дерзает надеяться.

– Когда ты начала нестись через школу, – сказала Урсула, – сначала на год впереди меня, потом вдруг на два… я каждую чёртову ночь ложилась спать и желала, чтобы с тобой случился инсульт или кровоизлияние в мозг – что угодно, лишь бы ты стала дурой.

Ундина никогда прежде этого не слышала. Заинтересовавшись, словно гадая, к чему приведёт это признание, она приподнимается, садится.

– Я могла лежать в постели час, больше – просто кипела от несправедливости и желала тебе повреждения мозга. У тебя не было права быть умнее меня. Мы должны быть одинаковыми.

Сидя, широко раскинув ноги, как ребёнок, Ундина упирается ладонями в матрас по обе стороны от себя – будто упадёт навзничь, если не подстрахуется.

– Ты ничего не сделала, чтобы заслужить свои мозги. Я завидовала тебе, завидовала твоему уму. И почему бы нет? У жадных всегда есть то, чего они не заслуживают. Я всегда – всегда – презирала людей, у которых есть то, чего они не заслуживают.

Грязные спутанные волосы Ундины сползли на лицо. Она смотрит сквозь эти сальные золотистые пряди; зло так и бьёт из её голубых глаз. Какая ярость в этом голубом.

– А когда ты пролетела колледж и уехала жить одна – писать и рисовать, – а я осталась под крышей Папочки, под его большим пальцем… я уже не желала, чтобы у тебя случился инсульт и ты оглупела. Я желала тебе смерти. Тысячу раз. Тысячу раз по тысяче.

Снова прибегнув к стратегии, которая раньше уже проваливалась, Ундина заговорила голосом, в котором было столько же сострадания, сколько боли от голода и усталости:

– Всё хорошо. Я понимаю. Правда понимаю. Я люблю тебя. А как же иначе? Ты моя сестра. Моя единственная сестра. Я прощаю тебя.

Вот что нужно Урсуле.

Эта фальшивая доброта.

Это неискреннее милосердие.

Этот густо налитый сироп, эта патока липкой, притворной жалости.

Это бесит её. Это оправдывает её. Это ведёт их к самой возмутительной из всех лжей Ундины – той, что прозвучала четыре дня назад и которая, если повторится, станет её последним обманом, последними словами в её жизни.

Урсула подзуживает:

– Я делала такие жестокие вещи. Посмотри на себя – во что я тебя превратила, какое ты теперь жалкое зрелище. И знаешь что, Ундина? Мне это нравилось. Мне нравилась каждая сладкая минута.

* * *

Пого загнал «Хонду» внутрь территории, носом к улице, и закрыл ворота.

Макани подумала, не оставить ли Боба в машине – в безопасности, – но Пого хотел, чтобы пёс пошёл с ними. Между лабрадором и этой необычной женщиной была связь – больше, чем просто пёс и хозяйка; возможно, в этом было что-то от её паранормального дара, пусть животных она и не читала прикосновением. Пого чувствовал: Боб не сорвётся в самый неподходящий момент – не залает, не выдаст их, не унесётся за каким-нибудь запахом, интересным ему, но никак не связанным с их целью. Как сёрфер, который давно научился угадывать, какая волна из серии стоит того, чтобы на ней встать, он привык доверять своему чутью.

Они поспешили к «Мерседесу», стоявшему в густой лиловой тени большого здания, в десяти футах от двери человеческого роста. Пого попробовал – дверь оказалась не заперта. За ней, под рядами верхних ламп, открывалось огромное пустое помещение – мрачное, как заброшенный бункер давно проигранной войны.

Сжимая баллончик в правой руке, с указательным пальцем под откидным предохранителем, он был готов нажать на клапан. Макани тоже держала свой баллончик наготове.

Пого стало немного неловко – будто они пришли на перестрелку с водяными пистолетами. Потом он подумал, что хотя бы мог взять с яхты багор или из «Хонды» монтировку.

Вооружённый собачьим дыханием и полным ртом зубов, Боб протиснулся между ними, проскочил мимо Пого и первым вошёл в здание.

* * *

– Ты меня не прощала, – сказала Урсула. – Нас носили в одной утробе, кормили одним молоком, мы росли у колен одного отца. Ты не способна на прощение, не больше, чем я.

– Я знаю, что ты меня не отпустишь, – сказала Ундина. – Я с этим смирилась.

Она сидит, раскинув ноги, сломленная – оборванная, треснувшая кукла.

– Я смирилась со смертью, – тихо сказала она.

– Ты ни с чем не смирилась, Ундина. Ты всегда строишь планы. Всегда была такой. Я знаю тебя.

– Я смирилась, – повторила Ундина. – Значит, остаётся либо злость, либо жалость; либо горечь, либо прощение. Я не хочу умирать злой и горькой.

Сука снова собирается туда – к большой лжи, за которую получит пулю сквозь зубы, и выйдет она у неё из затылка.

Урсула выуживает из кармана шорт маленький ключик, отпирающий кандалы на лодыжке Ундины. Есть возможность для последнего изысканного мучительства.

Пистолет в правой руке – и Урсула поднимается со стула.

Ундина тщеславна. Глядя снизу вверх на сияющую сестру, она должна задыхаться от горя: непорочная красота Урсулы – жгучее напоминание о том, в какого отталкивающего урода превратилась она сама.

– Единственная разница между нами, – говорит Урсула, – в том, что тобой движет жадность, которую ты прячешь за всей этой своей поэтической чушью, за всей этой чувствительной художнической чушью. Я презираю жадность – особенно твою. Я всё сделала, чтобы заслужить то, что у меня есть, а ты не сделала ничего.

От этой тирады Ундина дрожащими усилиями поднимается на ноги.

Мгновение приближается.

Это последняя минута последнего часа.

Из-за грязных прядей Ундины её измученное лицо кривится, изображая оскорблённость – нет, не просто оскорблённость, а глубокую рану: будто её добродетель поставили под сомнение, её мотивы опорочили.

– Признай правду о себе, Ундина. – Урсула поднимает ключик между большим и указательным пальцами. – Признай правду – и я отпущу тебя.

Ундина смотрит на ключ с таким голодом, будто это еда.

– Признай правду. Это ведь так просто.

Но Ундина знает: её никогда не отпустят. К тому же Урсула – такая патологическая лгунья, что вкус правды слишком отвратителен ей, чтобы произнести хоть слово.

Вместо этого Ундина говорит:

– Я прощаю тебя.

– Лгунья.

Ундина изображает печаль и сострадание так убедительно, что почти сама себе верит:

– Ты больна, Медвежонок.

Так её называли в детстве – прозвище, которое дала ей эта лживая сестра. Имя Урсула происходит от латинского ursa – «медведица».

– Это не твоя вина, Медвежонок. Ты очень больна.

Медвежонок поднимает пистолет.

Она направляет его в лицо своей ненавистной сестры.

Ундина не вздрагивает и даже не моргает.

– Я очень больна? – спрашивает Медвежонок.

– Да, милая. Очень. Правда очень.

– И что ты собираешься с этим делать? – спрашивает Медвежонок.

– Ничего я не могу сделать. Не сейчас.

– Есть одно, – говорит Медвежонок, плотнее кладя палец на спуск.

* * *

Боб, конечно, видел, слышал, чувствовал и ощущал вкус – но бо́льшая часть его обширного знания о мире приходила через прекрасный нос: в нём было на двадцать мышц больше, чем в жалком четырёхмышечном человеческом, а обоняние превосходило Пого во много тысяч раз. Одним этим чувством он получал больше данных, чем все пять человеческих чувств вместе взятые.

Едва Боб пересёк порог заброшенной фабрики, он уловил запах, который его заинтересовал – возможно, знакомый; возможно, запах той дерзкой женщины, что в парковке супермаркета недавно вытеснила его с переднего сиденья «Шеви» Макани и тем самым задела его гордость. Он затрусил к северному концу здания, носом к полу, следуя тропе следов, недоступной двум его спутникам.

Пого поразился, как бесшумно Боб начал поиск. Казалось, у него кошачья способность убирать когти, чтобы они не цокали по бетону, – хотя собака так уметь не должна. И несмотря на напряжение и возбуждение, Боб не задыхался, не пыхтел, не выражал своего мнения о добыче голосом – не рычал и не ворчал, сближаясь с ней.

Они подошли к двери. За дверью вниз вели ступени.

Внизу был лабиринт коридоров и комнат.

Впереди – голоса.

* * *

Ундина ни разу не бросает взгляд на зловещий чёрный зев пистолета, откуда вырвется её смерть – вспышкой огня.

Она смотрит в глаза Медвежонку и не отводит взгляда, словно её последняя надежда – загипнотизировать свою палачиху.

Медвежонок говорит:

– Скажи мне одну вещь, которую ты сделаешь для старшей сестры. Одну – помимо того, что простишь меня.

Хотя Ундина физически сломана, ум её остаётся острым. Она понимает, что Медвежонок вынуждает её произнести.

– Скажи, что ты сказала мне четыре дня назад. Ту ложь, из-за которой тебя тогда чуть не убили. Закончим твою агонию – скажи.

– Это не ложь.

– Тогда скажи.

Ундина колеблется.

– Я прощаю тебя… я буду молиться за тебя.

– Лгунья. Ни ты, ни я, ни кто угодно в этой чокнутой семейке никогда ни за кого не молились и не будут.

С такого расстояния Медвежонок собирается разнести Ундине ненавистное лицо, но пёс прыгает ей на спину и валит на пол.

* * *

Пистолет выстрелил, и пуля рикошетом ушла по комнате, никого не задев, – звякнула о металлический отражатель, направлявший свет потолочных ламп к полу, и разбила где-то вдали люминесцентную трубку.

Боб одним прыжком слетел с Урсулы, а та – на четвереньках – рванулась к пистолету, который, вылетев из её руки, с грохотом покатился по бетону.

Макани метнулась вперёд и пнула оружие ещё дальше от её руки.

Когда блондинка подняла голову, выражение лица у неё было дементным и в то же время странно детским: ярость ребёнка, которому впервые отказали и чьё достоинство посмели задеть – будто ей никогда прежде не отказывали.

Макани нажала на клапан перцового баллончика, и односекундная струя забрызгала Урсуле глаза и нос, вырвав у неё визг боли и ярости.

Когда зрачки мгновенно сузились, когда зрение тут же поплыло, когда холодный люминесцентный свет стал ослепительной белизной, когда каждый вдох жёг огнём, Урсула должна была рухнуть, признать поражение, – но она не рухнула. Её ярость была яростью раненого кабана, энергия – демонической, и она, с неестественным чутьём на местоположение пистолета, рванулась к нему.

Макани рухнула на обезумевшую женщину, прижала её к полу, читая в ней одно: убивать, убивать, убивать. Она вцепилась в густые золотые волосы, выкрутила их безжалостно. Сквозь крики Урсулы Макани крикнула: «Замри, чёрт тебя побери!» Ругаясь и плюясь, блондинка попыталась сбросить её, билась и извивалась.

Оседлав вдову Проктора Норквиста, будто вставая на штормовую волну, Макани сама себе удивилась: она придавила лицо противницы к полу и снова перекрутила кулак волос – перекрутила и потянула с жестокой решимостью, так что сила сопротивления у Урсулы быстро угасла. С самых ранних дней на Оаху она была сорванцом; но до этой минуты не знала, что, столкнувшись с дикой и злой адской кошкой, способна играть в жёсткого копа вполне уверенно.

* * *

Храбрый пёс прыгнул, Макани довела приём до конца так, будто уже тысячу раз скручивала мерзких подозреваемых, а Пого на миг остолбенел, чувствуя себя бесполезным остолопом – одним из тех трусов, одним из тех бесхребетных сёрферов, что качаются в линии вместе со всеми, но так ни разу и не встают на доску, чтобы поймать волну.

Он увидел, как пистолет вылетел из руки Урсулы. Увидел, как в воздухе блеснул ключик, описал дугу и упал на грязный матрас – и увидел, как голодающая сестра расплакалась при виде его.

– О боже, о боже, о боже, – выдохнула она, хватая ключ трясущимися руками – так сильно трясущимися, что она раз за разом роняла его.

Пого наклонился, схватил Урсулу за руку и сжал безжалостно крепко, давая Макани возможность слезть с неё. Блондинка хрипела и кашляла, захлёбываясь воздухом, который жадно втягивала. Даже со вторых рук Пого чувствовал, как мучительны эти сверхжгучие перцовые пары. Ей, вероятно, казалось, что она задыхается, хотя это было не так. Действие перцового спрея всегда временно; постоянного вреда он не оставляет.

Вместе он и Макани подняли её на ноги и усадили на стул рядом с холодильником для пикников.

– Дёрнешься хоть на полдвижения не туда, – предупредил Пого, – и я вылью тебе в лицо весь баллон. Слышишь?

Урсула только хрипела и вытирала нос ладонью, и он повторил: «Слышишь?»

Она сказала, что слышит. Голос у неё был сорван и хрипел от жгучих паров; она выдавила целую очередь ругательств, определяя Пого то одной, то другой частью человеческой анатомии – и мужской, и женской: в выборе терминов она гендерных предпочтений не проявляла.

Когда Макани отвернулась от Урсулы, чтобы подобрать пистолет, пленница – теперь уже освобождённая близняшка – успела поднять оружие с пола и встала, держа его двумя руками. Хоть она была слаба и её трясло, Ундина оказалась отличным стрелком – по крайней мере, с такого расстояния: она всадила две пули в безупречную грудь Урсулы и убила её мгновенно.