Текст книги "Последний свет (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

4

Уход в дроп

Когда сёрфер выходил на гребень волны и, используя её скорость, оставался впереди заворачивающейся кромки, он «уходил в дроп», и впереди его ждали либо сладкий проезд, либо вайпаут – в зависимости главным образом от его мастерства и от крутизны изогнутого лица волны между гребнем и подошвой. Если с дропом что-то шло не так, райдер и доска могли сорваться в свободное падение по лицу волны и либо разбиться в вылете, либо выправиться ровно настолько, чтобы счесть это ничьей с океаном.

В каком-то смысле Макани тоже ушла в дроп, когда приняла руку Рэйнерa, – и волна, по лицу которой она сорвалась в свободное падение, была грозовой, тёмной, угрожающей и странной. В те несколько страшных секунд, что последовали за прикосновением, из тьмы, которая жила в самом ядре этого человека, в её сознание хлынули лица женщин и мужчин, детей – рты раскрыты в беззвучных криках, глаза распахнуты от ужаса, – а ещё драгоценные, хорошо запомнившиеся узоры крови в галерее его памяти, потому что кровь была для него искусством, кровь – его страстью, кровь – и его деньгами тоже; и в его голове образы проливаемой крови смешивались с густыми фонтанами стодолларовых купюр, хлещущих из ран его жертв: убийство ради денег, убийство ради удовольствия, убийство ради самого убийства. Она увидела и себя – предмет его яростного желания, воображённую в разных позах, нагую и уязвимую, пугающе покорную. Во время этого потопа шокирующих образов она ощутила ещё и то, что он в чём-то похож на неё: прикосновением он раскрывал своих жертв и узнавал, почему ему будет выгодно убить их.

Контакт оказался куда более сильным, чем всё, что она испытывала прежде, словно она ухватилась за кабель, по которому шёл мощный ток, – и разжать пальцы было нелегко. Когда она дёрнула руку и вырвала её из его ладони, разрыв обжёг, и внутри её головы – каким-то путём, не через уши – щёлкнуло и зашипело, как электрическая дуга.

Его ошеломление наверняка было не меньше её. Но с быстротой, выдававшей умственные рефлексы совершенного хищника, он перестроил лицо тонкой, расчётливой хитростью; и в его глазах – серых, с зелёными прожилками, – тёплое очарование потенциального влюблённого сменилось ледяным вычислением.

– Я не знал, что есть другие такие, как я.

Она не была такой, как он, ни в чём, кроме одного. Она страдала от психического проклятия, которое для этого человека было драгоценным даром. Он вылепил из себя нигилистическое чудовище, уверенное, что все чужие жизни даны ему, чтобы пользоваться ими, – создание без морали и без границ.

Почти слишком поздно Макани поняла, что он мог увидеть в ней не так глубоко, как она увидела в нём, что он, возможно, не знает о ней ничего, кроме того, что у неё есть сила, похожая на его. Если она выкажет отвращение или страх, если назовёт его мерзостью, он тут же станет её врагом – и вычисление в его глазах превратится в ядовитое намерение. Если же он подумает, что она упивается своим диким талантом, как упивается он, что она разделяет его презрение к обычному человечеству, – она выиграет время, чтобы придумать, как с ним справиться… или как от него уйти.

Он откинулся в кабинке.

– Вот почему ты так меня встряхнула, когда я впервые увидел тебя, – помимо твоих очевидных чар.

Окидывая взглядом других посетителей и снующих официантов, Макани сказала так, словно они с ним сообщники и никак не могут оказаться по разные стороны:

– Осторожнее с тем, что ты говоришь.

– Не беспокойся о них, – сказал он. – Я никогда не беспокоился. И никогда не буду.

– Всё равно будь осторожнее, – настояла она и допила пиво до дна. Потом сказала то, что, казалось, сказала бы, будь она и вправду холоднокровным экземпляром вроде него. – Нечего пугать овец. Мне нужно ещё по кругу.

Едва Макани это произнесла, как их официантка появилась так, будто ей приказали подойти, и Рэйнер заказал две бутылки Corona и два свежих, запотевших бокала.

– Когда к тебе впервые пришла сила? – спросил он.

– В шестнадцать. Через два месяца после того, как ты видел меня на пляже. А тебе сколько было, когда это случилось?

– Четырнадцать. Кто-нибудь знает?

– Кто бы поверил? Зачем мне говорить? А ты кому-то говорил?

– Чёрта с два. Это как быть взрослым в мире беспомощных детей – только если притвориться таким же ребёнком, как они, ты там просто царишь на площадке.

Она взглянула на соседние столики и сказала:

– Потише, ладно? Может, по сравнению с нами они и дети, но дети бывают злыми, как змеи, и их в разы больше.

Переходя на сценический шёпот, который, вероятно, разносился не хуже его обычного голоса, Рэйнер сказал:

– Я буду скрытен, как исповедник.

Она свирепо посмотрела на него.

– Я серьёзно.

– Знаю. Очень мило.

Он наклонился вперёд, перестал изображать сценический шёпот, но говорил не тише, чем раньше.

– Так что именно приносит тебе прикосновение?

Она не смела сказать, что видит в людях зло, их тёмные и самые тёмные секреты. Потому что за считаные секунды прочла его насквозь, она выдала свой дар за то, что знала его даром. Она говорила тихо, пока лгала:

– Я вижу их самую большую проблему на данный момент – то, что их тревожит и раздражает.

– С таким ты можешь стать всем лучшим другом.

Она улыбнулась.

– Они думают, что я такая чуткая и заботливая.

– Ты и выглядишь чуткой и заботливой.

– Да пошли они, – сказала она.

– В любых отношениях у тебя колоссальное преимущество – особенно если на самом деле тебе на них плевать. Сладко, а?

– Сладко, – согласилась она. И всё сильнее убеждалась: он не понимает, насколько глубоко она его прочла, а он не прочёл её так же.

Официантка вернулась с двумя холодными бутылками пива и двумя запотевшими бокалами.

– Уже готовы заказывать ужин? – спросила она.

– Пока нет, – сказала Макани. – Дайте нам десять минут.

– О, конечно, не спешите.

Когда официантка ушла, Макани спросила Рэйнерa:

– А у тебя? Что приходит к тебе с прикосновением?

– То же, что и к тебе. Их главная проблема, то, чем они одержимы. Может, у неё непристойно богатый муж, которого она ненавидит, – и ей нужно, чтобы он исчез навсегда. А может, это богатый муж: у него жена куда моложе, ошибка, и она родила ему ребёнка, которого он никогда не хотел, а развод обойдётся слишком дорого. Я решаю их проблемы.

Он наклонил бутылку и налил пиво в бокал.

– А какова моя главная проблема, Макани? Что ты увидела, когда взяла меня за руку?

Теперь, когда это было ей выгодно, она сказала часть правды.

– Ты уникален. У тебя нет проблемы. По крайней мере я не увидела ничего, что тебя тревожит или раздражает.

– И ты увидела, что у меня есть сила.

– Скорее почувствовала, поняла – больше, чем увидела. Почти как электрический удар. Он бы сбил меня с ног, будь я на ногах. Как и ты, я всегда думала, что есть… только я.

– Ни у кого из нас не должно быть проблем, разочарований, – сказал он. – С этой силой я – король мира. А ты – королева среди миллиардов бестолковых простолюдинов.

Он наклонился вперёд и посмотрел на неё с желанием, которое раньше она принимала, а теперь оно вызывало у неё тошноту.

– До того, как ты взяла меня за руку, до того, как мы коснулись друг друга, я спросил, веришь ли ты в судьбу. Ты сказала, что иногда задаёшься вопросом. Ну вот, теперь ты знаешь. То, что мы должны были встретиться, то, что мы должны были захотеть друг друга ещё до того, как поняли, что мы похожи… – это и есть само определение судьбы.

Ей придётся убить его. Это осознание потрясло её. Её замутило. Но лечь с ним в постель она не могла, вынести его не могла. Соблазнение стремительно катилось к развязке. Если её прежний интерес к нему не разгорится – даже тогда, когда его интерес превращался из тлеющих углей в настоящее пламя, – он заподозрит, что она его обманывает. Пистолета у неё не было. Он был крупнее и сильнее. Когда они останутся одни – пока он ещё думает, что их королевства сольются, – ей понадобится нож и миг, когда он повернётся к ней спиной.

Макани удивилась, что способна изобразить сладострастную улыбку.

– Каким это будет… мы вдвоём – вся твоя сила в моей и вся моя в твоей?

– Мы стены сотрясём, – сказал он. – Но одно меня тревожит. У меня проблемы нет, а у тебя есть. И твоя проблема, как я её увидел, в том, что ты ненавидишь силу, которую тебе дали.

– Но это не так, – солгала она.

– Так.

Печаль не была ему свойственна, и потому ему пришлось вылепить печальную улыбку.

– Прикосновением я прочёл тебя не меньше, чем ты прочла меня. Я знаю, что я увидел. И я знаю, что увидела ты. Столько убийств. И столько ещё впереди – начиная с тебя.

5

Одинока больше, чем любая девушка на свете

Объявив о своём намерении убить её таким тоном, будто речь шла о пустяке, Рэйнер Спаркс сказал:

– О, мне следовало прошептать такую компрометирующую угрозу? Я себя подставил? Вообще-то нет. Знаешь почему?

Она не покажет страха.

– Уверена, ты мне расскажешь, – сказала Макани и сделала глоток пива.

– Красотка Макани, какая смелая. Ты прочла не так глубоко, как думала. Одиннадцать лет у меня была только способность видеть их проблемы от прикосновения. А пять лет назад из первой силы пророс ещё один трюк. Не знаю почему и как. И знать не нужно. Невидимым я стать не могу – никакой там дешёвой чуши из Уэллса. Но если я хочу, чтобы люди рядом – в комнате, на улице, в парке – оставили меня в покое, всё, что мне нужно, – подумать на них своё равнодушие. И тогда они становятся равнодушны ко мне. Началось это на пляже. Две шлюшки шли ко мне – две «семёрки» по десятибалльной шкале, ни одна до моих стандартов не дотягивала. Было бы муторно отшивать их без сцены. Я подумал: Да оставьте вы меня в покое, сучки, – и, чтоб мне провалиться, они остановились в пятнадцати футах, растерянные, огляделись, будто не помнили, куда, чёрт возьми, шли, будто они меня больше вообще не видели, – и просто ушли. Сейчас у меня это получается идеально.

Он хотел, чтобы она отреагировала.

Когда она не отреагировала – когда молча выдержала его взгляд, – он сказал:

– Они меня не видят и не слышат – если только я сам не захочу. Или точнее будет сказать: они видят и слышат, но не считают то, что видят и слышат. Как будто я взломал им мозги и отредактировал поток сенсорных данных. Я могу вычеркнуть из их осознания и тебя тоже, Макани, даже такую красавицу, как ты, – и любого, кто будет со мной. Хочешь демонстрацию?

Ему нечего было выигрывать, солгав.

– Верю, – сказала она.

Она уже понимала, что угроза, которой он теперь стал, куда серьёзнее, и пыталась предугадать, что он может сделать дальше.

Демонстрацию, которая ей была не нужна, он всё же устроил. Повысив голос, он сказал зло:

– Ты мне солгала, сучка, ты только и делала, что врала мне!

И, произнося это, он схватил наполовину полный стакан и плеснул оставшимся пивом ей в лицо.

Макани дёрнулась и инстинктивно отпрянула – скорее не из-за пива, а потому, что решила: сейчас он швырнёт в неё и стакан. Потом она быстро оглядела ресторан. Никто, похоже, не слышал его вспышки и не видел, что он сделал. Разговоры продолжались без паузы. Официанты скользили по залу с подносами напитков и еды, а над головой неподвижно висели акулы – в охотничьих позах.

– Они не такие, как мы с тобой, – сказал Рэйнер Спаркс. – Мы глубокие, а они – нет. Мы знаем, а они – нет. Они пешки, а мы – сила. Мы могли бы столько значить друг для друга. Трагедия, что ты находишь меня таким отвратительным.

Он хотел увидеть, как она съёжится от страха, может быть, даже рванёт к двери – но она не даст ему удовольствия своего ужаса. Она каталась на двенадцатифутовых громадинах в Вайкики. Она ночью ловила дрожащие монолиты на Пайплайне – безумная девчонка, шторм надвигается, гром грохочет за спиной. Она была в Ньюпорт-Бич, когда ураган, кромсая мексиканское побережье, протолкнул перед собой исполинские волны, на которые решились бы, пожалуй, десять процентов сёрферов в мире. Она каталась на них и выжила на Уэдже. Может быть, Рэйнер её убьёт, может быть, у неё нет надежды, но она не станет ни дрожать, ни умолять пощадить.

Она подняла салфетку и промокнула лицо. Закончив, аккуратно сложила салфетку и вернула её на стол, а потом спросила:

– Так ты убьёшь меня здесь и сейчас?

Какой бы реакции Рэйнер ни ждал, этой – точно нет. Он склонил голову набок, и густые золотистые волосы упали ему на одну бровь. Улыбка стала озадаченной, почти любопытной.

– Ты что, смерти ищешь?

– Иногда я об этом задумывалась. Когда пляжи закрывали из-за больших белых в воде, я всё равно выгребала – если хоть какие-то приличные волны были. Я каталась в грозу. Небо было полно огня, море плясало его отражениями – на пустынных участках берега, где некому было бы помочь, если бы в меня ударила молния. Но нет, это не тяга к смерти. Я поняла это несколько лет назад.

– Поняла, да? – Он решил, что она его разыгрывает, но не был уверен, в чём именно её игра. – Если это не тяга к смерти – то что?

– Уверенность. Моё место здесь. У меня есть этот дар – эта сила, как ты её называешь, – не просто так. Есть цель, которую я должна исполнить, прежде чем со мной случится что-то по-настоящему плохое.

Он ухмыльнулся – и на миг превратился из красивого мужчины в ехидного подростка.

– И что это за цель? Собрать самый крутой хот-род в истории?

– Может быть. Но я почти уверена, что это куда больше. – Она отпила пива. – По правде говоря, иногда мне кажется, что я должна спасти кого-то важного. Вот я коснусь её – и увижу её проблему или её самый тёмный секрет, – и сразу пойму, что делать. Я спасу ей жизнь или, может, отверну её от разрушительного пути – и она потом изменит мир.

Его мягкий смешок выражал не столько веселье, сколько презрение.

– Ты, значит, спасёшь мир, да?

– Нет. Только, может быть, одного человека, который важнее меня. Ты не ответил на мой вопрос. Ты убьёшь меня здесь и сейчас?

– Я бы с удовольствием. Но камеры наблюдения. На них моё моджо не действует. Я не знаю, где у них хранится цифровое видео. И даже если запись на каком-то регистраторе здесь, они наверняка делают бэкап в облако. Так что будет другое время и место. К тому же половина кайфа – в охоте. И я хочу прижать тебя, раздвинуть эти красивые ноги, а потом перерезать тебе горло.

Макани погрозила ему пальцем, как будто он был непослушным мальчиком.

– Не выйдет. Ты сгниёшь в аду, а я спою маленькую песенку радости над твоей могилой.

– Ты и правда освежаешь. Бойкая малышка. Что дальше – будешь делать вид, будто можешь пойти в полицию?

– Я могла бы доказать свой дар просто прикоснувшись к ним – прочитав их.

– И какая у тебя будет жизнь? Ты будешь уродцем. Читательницей мыслей, которая знает то, что никто не хочет, чтобы знали. Они, может, и не побьют тебя камнями до смерти, но со временем выстроятся в очередь, чтобы выстрелить тебе в голову. Смирись: ты одинока больше, чем любая девушка на свете.

Она пожала плечами.

– В любом случае, полиция мне не нужна. Никто мне не нужен. Тебе не приходило в голову? Из моей первой силы могла прорасти ещё одна – как из твоей.

– Я бы увидел это, когда тебя прочёл.

– Я не увидела твою. Может, и ты не увидел мою.

Он разглядывал её, выискивая тик или дрожь, которые выдали бы блеф.

– Лучше будь осторожен, – сказала Макани. – Во мне острова и ирландская кровь. Опасная смесь. Дай мне уйти своей дорогой – и я дам тебе идти своей. Мир достаточно велик для нас двоих.

Протянув руку через стол, он сказал:

– Дай мне руку.

Она плеснула ему в лицо половиной стакана пива.

Он дёрнулся, судорожно вдохнул вместе с брызгами и закашлялся – резко, взрывно.

За соседними столиками посетители повернули головы. Его чары над ними были сломаны.

Увидев, что на него смотрят, он взял себя в руки, вытер ладонью мокрое лицо. Те, кто секунду назад проявил интерес, выглядели озадаченными, нахмурились, снова отвернулись – и, кажется, потеряли интерес к ссоре любовников или чем бы это ни было.

Как только Макани плеснула пиво, она выскользнула из кабинки. Стояла, глядя сверху вниз на Рэйнерa Спаркса, потом сказала:

– Я больше тебя предупреждать не буду.

И она вышла из ресторана – под скрученными формами мёртвых акул, плывущих в воздухе над головой.

6

На издыхании

Снаружи «Шаркин», где Рэйнер Спаркс уже не мог её видеть, Макани сорвалась на бег – к пирсу и к стоянке, которая его обслуживала. Наверное, из-за мрачности встречи со Спарксом, выскочив за дверь, она ожидала увидеть ночь, но по-прежнему властвовало солнце. По меньшей мере час летнего дня оставался в запасе – прежде чем закат размажет по западному небу палитру картины Максфилда Пэрриша.

Никакой второй силы у неё не было, как она утверждала, никакого ростка, который вырос бы на ветви её первоначального психического дара. Может, он верил, что и у неё есть ещё один, куда более грозный талант. Может, и не верил. В любом случае он бы не отступил. Рэйнер Спаркс был нарциссом, манией величия на двух ногах, человеком, который не признавал бы никаких границ своему владычеству и не терпел бы никого, кто отказывался ему подчиниться.

Её затрясло лишь тогда, когда она оказалась за рулём своего «Шевроле» пятьдесят четвёртого года; связка ключей звенела, пока она, торопясь, пыталась вставить нужный ключ в замок зажигания. Она всё поглядывала в сторону ресторана, уверенная, что вот-вот увидит, как он широким шагом идёт к ней, но по какой-то причине он решил дать ей шанс уйти.

Половина кайфа – в охоте.

Он мог даже не спешить и спокойно поужинать. Ему некуда было торопиться. Единственное, что вообще могло его погубить, – его же совершенная самоуверенность.

Выезжая со стоянки, она свернула налево на бульвар Бальбоа – в сторону материка и Тихоокеанского прибрежного шоссе, в трёх милях оттуда. Движение забило главную артерию полуострова, и хотя пробки мешали бы Спарксу не меньше, чем ей, Макани ждала, что вот-вот увидит белый «Мерседес»-внедорожник в зеркале заднего вида – легко лавирующий в стае толкающихся машин благодаря какой-нибудь третьей силе, которую сукин сын ещё не показал.

Когда её дар впервые настиг её почти десять лет назад, она испугалась. Со временем страх переплёлся с растерянностью и ужасом, когда она начала понимать, насколько полностью и навсегда изменилась её жизнь. Она могла бы сдаться затяжному кошмару и депрессии, если бы, сама того до конца не осознавая, не научилась справляться со страхом перед своим психическим талантом, испытывая – и укрепляя – свою смелость в долгой серии наполовину безумных вызовов морю и всем опасностям, которые оно таило. Уже в шестнадцать она была дерзкой сёрфершей. И стала безрассудной. Она выходила в воду там, где пляжи закрывали из-за временного наплыва крупных акул, замеченных патрульными вертолётами; сидела верхом на доске, болтая ногами в воде, пока ждала следующий сет, который подойдёт к ней и даст прокатиться; нервно высматривала спинной плавник и зловещую тень в воде, понимая, насколько безумен риск, но всё равно шла на него – и каждый вайпаут становился приглашением пообедать ею. Когда другие спасались от штормов, она бежала им навстречу и бросалась на доске в бушующее море, пробиваясь сквозь турбулентность, надеясь найти среди размазанной каши волн, раздуваемых сильным ветром с моря, несколько пригодных для катания жидких гор; не боялась отбойных течений, её швыряло в клокочущем супе белой воды, она выплёвывала пенистую жижу, хватала воздух, рискуя попасть внутрь ломящейся волны и быть прижатой ко дну, пока не захлебнётся, – зато, по крайней мере, без тревоги об акулах: эти хищники уходили со штормового побережья в глубоководную тишь.

Теперь, спустя столько лет, море внушало Макани мало страха, но много уважения. Если учесть способность Рэйнерa Спаркса окутывать себя и свою потенциальную жертву чем-то вроде невидимости, где он мог делать всё, что захочет, не боясь свидетелей, – и если учесть ещё и его энтузиазм, его жажду жестокого убийства, – не бояться его мог бы только дурак.

И всё же белого «Мерседеса» GL550 в потоке позади по-прежнему не было.

На конце полуострова она пересекла Прибрежное шоссе и так быстро, как осмеливалась, поехала в Ньюпорт-Хайтс, где жила.

Её домашний телефон не значился в справочниках; названия улицы и номера дома не было в телефонной книге. Но адрес найти было нетрудно. Спаркс был многим, но глупцом не был; уже через час он будет знать, где она живёт.

Ей нужно было собрать всё необходимое и быстро исчезнуть.

Когда волна идёт на убыль, говорят, что она «на издыхании». В данном случае волной был Спаркс – и он был не на издыхании, а, наоборот, с каждой минутой вздымался выше. На издыхании – это ещё и жаргонное выражение: так говорят о том, кто идёт прямо к вайпауту. Макани удалось ускользнуть от Спаркса; и при любых других обстоятельствах она давно была уверена, что сумеет постоять за себя. Но теперь она интуитивно чувствовала, что сама на издыхании, – и не могла избавиться от этого ощущения.