Текст книги "Заговор мерлина"

Автор книги: Диана Уинн Джонс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Я отвернулся прочь от двери, увешанной табличками, и бросился бежать по галерее, мимо забегаловок, к лестнице. Я знал, что меня будут искать на лестницах, ведущих вниз. Поэтому я побежал наверх, под табличку, на которой было написано про радиацию.

Глава 2

План у меня был простой. Я собирался подняться по лестнице так, чтобы меня было не видно с четырнадцатого уровня, и посидеть там, пока я не услышу, как идет полиция. А когда они начнут спускаться вниз, разыскивая меня, я пойду следом за ними, и они будут думать, что я впереди, а я буду сзади.

Но из этого ничего не вышло. Лестница оказалась совсем короткой. Ламп над ней не было, а ступеньки были выложены скользкой и разбитой белой плиткой. В отличие от всех прочих лестниц она оказалась винтовой, и, как только я свернул за поворот и обрадовался, что меня уже не видно, я увидел впереди свет заката. Я понял, что, по-видимому, вышел к самому краю ущелья.

После этого мне стало слишком интересно, чтобы останавливаться на полпути. Я хотел посмотреть, откуда тут опасная радиация. И полез дальше.

Первое, что я увидел, еще до того, как вышел на самый верх, – это высокую проволочную изгородь довольно далеко вверху, а на ней – еще одну белую эмалированную табличку, красиво освещенную заходящим солнцем. «ЛЕТНОЕ ПОЛЕ. ПРОХОДА НЕТ!» Когда я стал медленно, с опаской подниматься по последним ступенькам, мне сделалось видно, что изгородь возвышается над рядами хижин, расположенных вдоль самого края ущелья. Хижины были все разные и очень маленькие. По сравнению со зданиями нижних уровней они смахивали на кукольные домики или собачьи конуры. Краска на них шелушилась и осыпалась.

«Наверное, тут живут бедняки», – подумал я. Я миновал последние несколько ступенек – и увидел этих бедняков.

Их были толпы. Все они сидели прямо на камне перед своими хижинами. Все взрослые работали над вышивкой, так что повсюду, в какую сторону ни глянь, все сверкало и переливалось, мелькали руки, поблескивали на солнце иголки. Вокруг взрослых шныряли дети. Время от времени кто-нибудь из вышивальщиков произносил: «Мне нужен красный номер девять» или «Принеси-ка мне цветочный узор сто двадцать пять», и ребенок убегал с поручением. Вся улочка была занята вышивальщиками, пройти между них было никак нельзя, так что детишки в основном носились по самому краю утеса. Никаких стен и перил тут не было. Выглядело это довольно жутко.

Я стоял на месте, иначе бы я на кого-нибудь наступил или поставил бы свой огромный грязный башмак прямо на яркий цветочный узор с одной стороны или причудливый, зеленый с золотом орнамент с другой. Не прошло и пары секунд, как с летного поля с жутким жестяным грохотом взмыл самолет. Я увидел, что он летает на основании каких-то других принципов, чем те самолеты, которые я знаю. Он прошел прямо у нас над головами. Я попытался пригнуться и едва не свалился назад, на лестницу. Босоногий мальчишка, который стоял, держась пальцами ног за край скалы, даже глазом не моргнул и посмотрел на меня с насмешкой.

Я сделал вид, что не замечаю его, и проводил взглядом самолет, уходящий вдаль над плоскими песочными вершинами скал. Отсюда казалось, что вокруг простирается ровная голая пустыня, рассеченная лишь несколькими черными извилистыми трещинами – то были каньоны, где находился город. Вдалеке, где уже начиналась настоящая пустыня, что-то блестело оранжевым в лучах солнца. Именно к этой блестящей штуке, похоже, и направлялся самолет.

– Извините, можно спросить? – обратился я к мужчине, сидевшему у моей правой ноги.

Мужчина был стар, и мне было не очень приятно на него смотреть, потому что у него на щеке был какой-то огромный нарост. Нарост закрывал ему один глаз, а нижняя часть его лица была скрыта лохматой бородой.

Мужчина выглядел вполне дружелюбным. Не переставая вышивать, он ответил:

– Валяй, малый, спрашивай! – с густым деревенским выговором.

– Откуда тут радиация? От самолетов с летного поля? – спросил я.

– Да нет, от солнца, – сказал мужчина.

Он перекусил сине-зеленую нитку и вдел в иголку другую, все это одним быстрым плавным движением, точно фокусник.

Он снова склонился над вышивкой, а женщина, которая сидела рядом и работала над той же вышивкой – только она шила золотисто-зеленым, – сказала:

– Вообще-то тебе не стоит находиться тут до заката, милый.

На руке, которой она шила, тоже был нарост, да еще и гноящийся.

– Да, но меня ведь арестовали за бродяжничество, – возразил я.

– А-а, они все время кого-нибудь арестовывают! – сказал кто-то еще, работавший над цветочным узором по другую сторону от меня. – Им все время нужны рабочие, чтобы снабжать нас тканью.

К этому времени все сделались вполне дружелюбны. Многие ребятишки, которые не были заняты тем, что что-то приносили, подбежали поближе по краю утеса и балансировали на краю лестницы, глазея на меня.

– А ты откуда? – спросила одна девочка.

– С Земли, – ответил я.

Все засмеялись.

– Глупый! – сказала девочка. – Земля – вот она, а ты не здешний!

– Ну да, – сказал я, – но Земель же много. Я за последние два дня побывал как минимум на трех.

– Ух ты! – сказал малыш, стоявший у меня за спиной. – Это, в смысле, как Романов?

Я вздрогнул. По спине у меня поползли мурашки от возбуждения.

– Романов? – переспросил я. – А что, Романов тут был?

– Да, он тут бывает, – сказал старик, сидевший у моей ноги. – Вот только сегодня был. А так он сюда частенько захаживает – говорит, чтобы набрать высоту. В других мирах, где он бывает, почва выше одиннадцатого уровня, так что сюда он приходит на одиннадцатый, а уходит отсюда.

– Романов был очень добр к "нам, – сказала женщина с наростом на руке.

– Это точно, – согласился старик. – Каждый раз, как заходит, он приносит нам свежее заклятие для защиты от солнца. Так что мои внучата могут расти без таких вот штук. – Он на миг оторвался от работы и похлопал себя по наросту на щеке. Звук был такой, как будто кто-то постучал по корке неразрезанной буханки. – Хороший мужик этот Романов. А ты его давно знаешь?

– Я с ним познакомился только сегодня утром, – сказал я. – По крайней мере, мне кажется, что это было сегодня утром, хотя, возможно, это было вчера. Я пытаюсь найти его снова. Вы не знаете, куда он пошел?

Старик пожал плечами, не переставая шить.

– Уже домой вернулся, наверное. Тебе придется вернуться на одиннадцатый уровень и отправиться оттуда.

– Тебе все равно стоит спуститься вниз, милый, – сказала женщина с гноящейся рукой. – Тебе вредно находиться на солнце, хотя оно и низко.

– Здесь можно находиться не больше десяти минут! – сообщила девочка, балансировавшая рядом со мной. – Мне Романов говорил.

«Десять минут! – подумал я. – За эти десять минут надо разузнать как можно больше». Я указал на проволочную изгородь.

– А как же они выходят на летное поле, если радиация настолько опасна?

Все, кто сидел вокруг, захихикали.

– Они вылезают через люки в толстых белых костюмах! – крикнул кто-то за три вышивки от меня.

– И летают в основном по ночам, – сказал еще кто-то. – Люди из Лоджии многое делают по ночам. Так безопаснее.

Я проводил взглядом блестящую точку – удаляющийся самолет. Он уже снижался у блестящей штуковины.

– Отважный пилот! – сказал я.

– Да нет. Самолеты все защищены, – сказал старик. – Мастера молитв налагают на них заклятия.

– А-а! – сказал я. – А что это за блестящая штука, к которой полетел самолет?

– Они называются ксанаду, – сообщил мальчишка, стоявший у меня за спиной.

– Почему – не спрашивай, – добавил старик. – Это такие купола, в которых выращивают все овощи и тому подобное.

– Ниплинг? – спросил я.

Все засмеялись и застонали одновременно.

– Ох уж эта гадость!

Пока мы смеялись, солнце село. И сразу спустилась синяя тьма. В следующую секунду зажглись фонари на домах. К моему изумлению, все склонились над вышивкой и продолжали шить как ни в чем не бывало, включая старика, который хохотал так сильно, что нарост у него на лице затрясся. Нарост выглядел как крыса, вцепившаяся в щеку.

Через секунду или около того внизу взревели гудки, по всему городу, множество громких завывающих гудков, как будто стадо обиженных коров. «Ну все! – подумал я. – Теперь я нелегал!»

– Ох уж этот ниплинг! – сказал старик так громко, что перекрыл гудки. Я видел, что он настолько к ним привык, что даже не замечал. – Скажу тебе по правде: на самом деле им приходится прилагать массу усилий, чтобы его не выращивать! Он прорастает повсюду, даже в цветочных горшках, сколько с ним ни борись. Они все пытаются его раздавать. Но мы его не едим, и даже рабочие к нему не притрагиваются. Я слышал, теперь им кормят заключенных.

Я содрогнулся. Вкус этой дряни до сих пор стоял у меня во рту. Я подумал о тюрьме под железнодорожными путями, о ниплинге на завтрак, на обед и на ужин, и мне действительно стало очень не по себе.

– Как вы думаете, что мне делать? – спросил я. – Вы сказали, что мне надо на одиннадцатый уровень, но теперь, после гудка, меня сразу арестуют!

– Так у тебя же еще полчаса в запасе! – сказала женщина с гноящейся рукой.

Старик снова хихикнул.

– А, тебе этого не сказали, верно? Да, в Общественных Работах любят запугивать людей! Но ты удивишься, как много поднадзорных задерживается на лестницах, возвращаясь в свои работные дома! Я знаю кое-кого, кто застревал аж до самого утра!

Он на миг приподнял голову. Кажется, он даже подмигнул, но наверняка сказать трудно: это был тот глаз, что закрыт наростом.

– Спасибо, – поблагодарил я. – Спасибо, что сказали.

– Пожалуйста, – ответил старик. – Но, прежде чем ты убежишь, нельзя ли нам спросить у тебя одну вещь – мне, моим сыновьям и дочерям?

Он вытянул вперед руку с иголкой и, о чудо, на миг перестал шить: он указывал еще на шестерых людей, сидевших вокруг зеленой вышивки, в том числе на женщину с гноящейся рукой.

– Конечно! – сказал я. – Спрашивайте.

Я думал, он спросит, что я тут делаю. Говорю же вам, я ужасно эгоцентричный. Но он спросил:

– Вот этот большой квадрат, что мы сейчас вышиваем, – это мой новый замысел. Он, конечно, еще не окончен, но все-таки посмотри на него. Представь себе, что ты очень богатый человек, и скажи мне, согласился бы ты заплатить за него много денег и почему.

На самом деле я и вправду богатый человек. Даже очень богатый. Но мне было неудобно это говорить, и потом, наверное, старик бы мне все равно не поверил. Я посмотрел на квадрат. На самом деле я исподтишка любовался им, еще когда солнце не село. А теперь, в свете фонарей, он сделался как живой: зеленые с золотом извивы как будто двигались и росли на глазах. На нем еще оставались белые участки, которые мастера не успели покрыть вышивкой, но основной замысел был уже ясен. Он был сказочно красив.

– Это сказочно красиво! – сказал я им. – Я бы заплатил за это большие деньги. Это одна из самых прекрасных вещей, которые я видел в своей жизни.

Мне пришло в голову, что эта вещь, наверное, понравилась бы папе. Он давно уже поговаривал о том, как хорошо было бы украсить чем-нибудь стены его кабинета. Он говорил, ему надоело пялиться на голые стенки. Если бы можно было придумать, как заплатить за эту вещь и как переправить ее отсюда к нам домой, я бы сразу же оставил заказ.

Старик сказал:

– Так вот о чем мы хотели спросить. Если бы ты был богат и купил бы эту вещь, что бы ты с ней сделал?

– На стену бы повесил, – сказал я. – Чтобы на нее можно было любоваться. И она бы становилась другой каждый раз, как на нее взглянешь, – я это знаю.

Старик в восторге хлопнул себя по колену.

– Вот, видали? – воскликнул он.

Очевидно, из-за этой его новой идеи в семье было немало споров. Все, кто трудился над узором, взглянули на меня и просияли. У них явно отлегло от сердца.

– Ну что ж, приятно знать, что мы трудимся не впустую, – сказала женщина с гноящейся рукой. – Жаль было думать, что его порежут на куски, чтобы сшить одежду.

Потом она окликнула самую маленькую из ребятни, болтавшейся вокруг меня.

– Сибби, спустись вниз и скажи ему, когда на четырнадцатом уровне никого поблизости не будет. Только будь осторожна. Не хочу, чтобы тебя отправили на фабрику.

Благодаря этому все стало гораздо проще. Я помахал вышивальщикам на прощание и спустился следом за Сибби по скользкой лестнице до поворота. Когда она махнула рукой, показывая, что путь свободен, я скатился вниз по лестнице, пересек асфальтированный пол четырнадцатого уровня и помчался вниз, перемахивая через груды мусора на следующей лестнице.

Ниже четырнадцатого уровня на лестницах было довольно много народу, и чем ниже, тем больше. Почти с каждого уровня, на котором я оказывался, слышались голоса, шаги и громкая музыка. Да, мне сказали правду: люди здесь предпочитали вести ночной образ жизни. Думаю, безопаснее было вообще не выходить на солнце, даже на нижних уровнях.

Когда я впервые очутился в толпе, в районе уровня «Секс – наркотики», я изрядно перепугался. Однако я заметил, что на лестницах не видно ни одного полицейского. На их месте я бы только и делал, что патрулировал лестницы, но, по-видимому, в их кучерявых желтых сапогах это было не так-то просто. Так что я сделал морду кирпичом – типа: «Я никто, звать никак, иду по делу», – и побежал дальше. Никто на меня внимания не обратил.

Добравшись до таблички «Молитвенный дом», я сделался осторожнее. Оттуда доносилось тягучее, монотонное пение, от которого у меня защипало в носу. «Тут занимаются магией, – подумал я. – Видимо, официально дозволенной магией. Надо быть осмотрительнее». Все равно у меня уже ныли колени. Последние уровни я миновал очень степенно и еще замедлил шаг, когда подходил к одиннадцатому. Это было несложно. Последняя лестница буквально кишела народом. Я медленно продвигался вперед, прижимаясь спиной к стене и глядя поверх голов на арку, ведущую на одиннадцатый уровень.

Вскоре я увидел пару полицейских, которые прошли мимо арки, разрезая толпу, как нож масло. Хорошо! Я знал, что обратно они пройдут не раньше чем минут через пять. Я ускорил шаг и выбежал из-под массивной арки, направляясь туда, откуда я шел, когда подумал, что вижу Романова. Я все еще не понимал, как я мог так ошибиться.

В галерее было действительно оживленно. Люди смеялись, болтали, бродили взад-вперед, слушали небольшой оркестрик, аплодировали и заходили в ярко освещенные магазины. В некоторых магазинах все еще торговали вышитыми тканями. Я увидел узоры, точь-в-точь как те, которые вышивали при мне на пятнадцатом уровне. Но некоторые из магазинов, похоже, превратились в танцзалы или питейные заведения, и мне стоило немалого труда опознать тот, возле которого я появился. Я вычислил, что он был почти напротив одного из подъемников, и в конце концов убедился, что это должно быть то место, где сейчас люди сидели за столами, разливая напитки из больших замысловатых чайников и заедая их пирожными.

Я принялся искать тропу, ведущую как бы в сторону от всего этого. И тропа действительно была тут: темная, крутая и каменистая, слабо поблескивающая от дождя. Пере– 202менился только магазин. Я шмыгнул на эту тропу, как крыса в водосток.

В следующую секунду я оказался в кромешной тьме, посреди камней. Я остановился, прокручивая в памяти последние секунды перед тем, как я шмыгнул на тропу. Мне показалось, что на меня смотрели знакомые лица. Среди этих людей определенно была госпожа Джослин, только вечером она переоделась из розового с сиреневым в бежевое с ядовито-зеленым. А другой был мужчина в костюме, расшитом как цветочная клумба. У мужчины были огромные пушистые усы, и мне показалось, что это Важный, переодевшийся в обычный костюм – если можно назвать обычным костюмом ходячую клумбу георгинов. И еще один, остролицый малый примерно моего возраста. Я подумал, что это вполне мог быть старший сын мастера молитв.

Но они остались в этом безумном городе, а я был тут, на тропе. Я на ощупь пробрался к левой стене и пошел вперед, ведя рукой по неровной мокрой скале, пока не вышел к утесу у развилки. И там я свернул на правую тропу, ощущая себя победителем.

Ну или почти победителем.

Было сыро и темно, хоть глаз выколи, а я, как ни старался, больше не мог разжечь голубой огонек. Пьяница ведь просто передал его мне, и все. А зажигать его самостоятельно так и не научил. Я пробирался вперед, и торжество мое мало-помалу угасало. Мне еще оставалось помочь двоим людям, прежде чем я сумею куда-нибудь попасть. Как только я об этом вспомнил, то почувствовал себя по-настоящему усталым. Я уже готов был лечь прямо на мокрые камни и уснуть. Единственное, что меня остановило, это отчетливое ощущение, что если я тут усну, то больше уже не встану. Из темноты снова слышались шорохи и хлопанья. Теперь мне казалось, что это голодные шорохи и хлопанья.

Я попытался запеть, как это делал пьяница. Но голос мой звучал испуганно и неуверенно. Так что я попытался подумать о чем-нибудь другом. Я стал думать о Лоджия-Сити. Что за идиотская идея: селить людей, которые занимаются вышивкой, на самой вершине утеса, где их убьет солнце! Ведь если они все перемрут, чем тогда станут торговать эти магазины? Я был очень рад, что Романов дает им заклинания, защищающие от солнца. Это доказывало, что он человек хороший и я не зря его ищу.

О том, как Романов меня презирает, я старался не думать.

Вместо этого я стал думать о той девочке, Родди. Я бы очень постарался попасть туда, к ней, если бы только она не хотела, чтобы я разобрался с их политическими проблемами. Она действительно девчонка что надо. Меня вроде как потряхивало каждый раз, когда я вспоминал, как она стояла там, на холме. Но она смотрела на меня так, словно я был каким-то орудием, а это меня не устраивало. И я не представлял себе, как это я смогу что-то сделать с королями, мерлинами и прочими важными персонами. В конце концов, я отказался от своего наследства не затем, чтобы снова связываться с политикой и правителями. Нет, пусть уж это подождет несколько лет.

Я шел все дальше. Я попытался представить себе, какой станет Родди через несколько лет, и слегка увлекся, но тут заметил, что тропа сделалась гораздо шире. Стало немного светлее, и эхо моих шагов звучало теперь иначе.

«Вот черт! Откуда я знаю, вдруг тропа, которая мне нужна, свернет направо?» – подумал я.

Я вышел на середину тропы и принялся вроде как пробираться на ощупь, вытянув одну руку перед собой.

И тут вдруг что-то принялось ощупывать меня.

Оно вроде как тыкалось в меня, мокрое, холодное и страшное. Сперва ухватило меня за руку, потом ткнулось в лицо. Я с воплем отшатнулся и с размаху сел в лужу. Оно было похоже на змею. Однако когда я завопил, оно тоже завопило и шарахнулось назад. Земля у меня под задницей задрожала. Я сидел, глядя во тьму и весь дрожа. В слабом сероватом свете я различил нечто, что выглядело как пара небольших деревьев, с которых свисала змея, извивающаяся в разные стороны. Я подумал, что, наверное, забрел в лес.

– Помогите, пожалуйста! – сказал лес – а может быть, змея. – Вытащите меня! Я заблудилась!

– А что ты за змея? – поинтересовался я.

– Я не змея! Я слониха! – безнадежно ответили из тьмы.

«Ну вот, теперь еще и говорящие слоны!» – подумал я. Но, с другой стороны, я ведь уже встречался с пантерой, которую я понимал, так почему бы и не говорящий слон? Все это был один долгий безумный сон.

– Мне кажется, это больше похоже на кошмар, – возразила слониха. – И я не то чтобы говорящая. Ты, наверное, просто хорошо понимаешь мысли четвероногих. Помоги мне, пожалуйста!

Я слышал, как она топочет своими огромными ногами прямо передо мной. Она была очень нервная и, по всей вероятности, могла в любой момент наступить на меня. Я поспешно встал.

– Ладно, ладно, – сказал я вслух. – Все равно мне положено тебе помогать. Куда ты хочешь отправиться?

– Только не сюда! – ответила слониха. – Тут так ужасно темно, и я не могу развернуться!

И она принялась трубить и топотать от страха. Я тоже пришел в ужас. Я решил, что слониха взбесилась.

– Прекрати! – заорал я. – Прекрати сию минуту, а не то я не стану тебе помогать!

Слониха заткнулась почти мгновенно. У меня сложилось впечатление, что она привыкла, чтобы люди на нее орали.

– Извини… – смиренно сказала она.

– Вот так-то лучше, – сказал я. – В этом месте опасно поддаваться панике – от этого становится только хуже. Откуда ты взялась? Как ты сюда попала?

– Я была в цирке, стояла у шапито, ждала своего выхода, – сказала она, – и тут вдруг налетел этот ужасный вихрь. Все палатки попадали или улетели, и люди закричали. Боюсь, я тоже закричала и побежала прочь. Я увидела дорожку, которая выглядела безопасной, и бежала, бежала по ней, а потом дорожка сделалась слишком узкой, и я…

Тут она снова принялась топотать и фыркать.

– Спокойно, спокойно! – сказал я. – Как тебя звали в твоем цирке?

Топот прекратился.

– Мини, – стыдливо призналась слониха. Я не удержался от смеха.

– Это сокращенное от «Падмини»! – надменно сказала она. – Я – индийский слон!

– Ну а я – английский мальчик, – сказал я, – а как я сюда попал – это долгая история. Зовут меня Ник – сокращенное от Никотодес, если тебе интересно, – и я иду к человеку, которого зовут Романов. Он, наверное, сумеет помочь нам обоим. Так что если ты разрешишь мне помочь тебе развернуться…

– Не могу я развернуться! – воскликнула Мини. – Тут тесно!

– Ну да, конечно, – сказал я, прежде чем она успела снова удариться в истерику. – Тогда я могу провести тебя задом наперед…

– Я не умею ходить задом наперед! – воскликнула она еще отчаяннее.

– Тогда пойдем вперед, – сказал я, – медленно и аккуратненько.

Мне удалось дотянуться до ее виляющего хобота и ухватиться за него.

– Пошли!

Я разговаривал твердым, уверенным тоном, чтобы скрыть от нее и от себя тот факт, что я вообще-то никогда прежде не имел дела со слонами и понятия не имею, как ими управлять.

– Вперед, осторожненько, – сказал я, как будто знал, что делаю.

Вы когда-нибудь пробовали развернуть охваченную паникой слониху в темноте, в пространстве, которое, возможно, слишком тесное и которого вы никогда не видели при свете? Даже не пробуйте. Это ужасно. Я бы тоже не стал пробовать, если бы у меня был другой выход. Под конец у меня дрожали коленки и я уже готов был сдаться. Но продолжал успокаивать Мини. Слониха тряслась, как целое землетрясение, и верещала, что она «не может» и чтобы я отпустил хобот, а то ей больно. Я пошарил вокруг и нашел один из ее толстых длинных бивней. Но это ей тоже не понравилось.

– На мне надета сбруя, – сказала она. – Почему бы тебе не взяться за сбрую?

Я снова пошарил и нащупал где-то на ее огромной морде кожаную сбрую, позвякивающую пряжками и бубенчиками. Кожа разбухла и сделалась скользкой от дождя, но я взялся за ремешок и уверенно потянул слониху вбок. В результате она застряла наискосок поперек тропы. Тут она действительно едва не взбесилась. Рев стоял жуткий. Я все твердил:

– Прекрати, прекрати, прекрати! А не то уйду и брошу тебя здесь! Успокойся!

А она твердила:

– Не могу, не могу, не могу!

– Стой спокойно! – прикрикнул я на нее. – Где твой зад?

– Упирается в скалу. Я сейчас брыкаться начну!

– Не надо брыкаться, – сказал я, – это тебе не поможет. Вот что тебе надо сделать: пройди передними ногами вверх по скале с этой стороны, пока не окажешься на зад-них ногах, а потом отойди задними ногами от скалы с той стороны. А потом спустись передними ногами налево, так, чтобы ты оказалась лицом в другую сторону. Можешь так сделать?

– Не зна-аю!

– Можешь, можешь! – заверил я.

Я бы никогда не заставил Мини проделать такой трюк, если бы она не была приучена доверять людям. Кроме того, она умела вставать на задние ноги, и это тоже помогло. Но она каждый раз застревала на полпути и не понимала, что делать дальше. Мне пришлось дважды, пыхтя и кряхтя, поднимать слониху на дыбы, и дважды она опускалась обратно в мою сторону. Я едва успевал отскочить. В конце концов пришлось подойти к ней вплотную, упереться обеими руками в слоновий бок и толкать Мини в нужную сторону, перебирая ногами по скале следом за ней.

Слониха ворочалась, как дом, который решил развернуться и едва не трещит по швам. Раздался такой хруст и скрежет, что я подумал, будто она сломала себе как минимум бивень. Потом был жуткий момент, когда меня притиснуло к скале огромным теплым боком Мини. Я свернулся в клубок, уткнувшись лицом в колени, а голенями прижавшись к камню. Я почувствовал, что Мини снова валится не в ту сторону, и попытался развернуться, чтобы оттолкнуть ее. Я толкал и толкал, как будто от этого зависела моя жизнь. Возможно, так оно и было. И вот наконец слониха развернулась. На ноги она опустилась довольно легко. Слоны могут быть ловкими и проворными, когда захотят. А Мини хотела. Она была так рада вырваться на волю, что пустилась по тропе галопом, отчаянно топоча. А я сполз по скале и сел в очередную лужу, будучи уверен, что мне раздробило обе коленки и как минимум один палец ноги.