Текст книги "Ненужная жена дракона. Акушерка для наследника (СИ)"

Автор книги: Диана Фурсова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

Глава 6. Проклятый наследник смеётся

К утру Дом первого огня уже охраняли так, будто это была не старая постройка у северной стены, а вторая княжеская крепость.

Дарен поставил двоих стражников у ворот, одного – у заднего двора, ещё одного отправил проверять переход к флигелю. Нэра, не спрашивая разрешения, завела особую дощечку у входа и велела записывать всех, кто входит и выходит. Тила поначалу так нервничала, что путала имена, но после третьего посетителя выпрямилась, нахмурилась и начала спрашивать уже почти строго:

– К кому? Зачем? Сколько вас? Узел оставьте у стены, потом разберём.

Марина слушала это из нижнего зала и чувствовала странную смесь усталости и гордости.

Ещё два дня назад Тила дрожала у двери, прижимая к груди младенца, которого боялась вся крепость. Теперь она стояла на пороге и не пропускала внутрь здоровенного плотника, пока тот не объяснил, кто его прислал и почему он принёс доски не к заднему двору, а прямо в зал.

Плотник, видимо, не привык, чтобы хрупкая рыжеватая девушка распоряжалась его шагами, но Дарен у ворот быстро помог ему смириться с новым порядком.

– Не туда, – сказала Тила, указывая на боковой проход. – В зале дети спят. Доски во двор.

– Да кто ты такая, чтобы…

– Та, кто не пустит вас дальше, если вы разбудите наследника, – ответила она неожиданно звонко.

Плотник захлопнул рот.

Марина отвернулась к столу, чтобы никто не увидел её улыбки.

Работы хватало с избытком. В старом доме обнаруживались всё новые слабые места: щель под дверью, скрипучая ступенька на лестнице, сырая кладовая, из которой пришлось вынести половину трухлявых полок, окно на втором этаже, едва державшееся в раме. Нэра составила список вещей, необходимых к вечеру, и список людей, которым можно было доверить эти вещи. Второй вышел короче.

– У нас нехватка не ткани, миледи, – сказала она, аккуратно проводя углём по дощечке. – У нас нехватка тех, кто не побежит с каждым словом в главное крыло.

– Значит, важные слова будем говорить не всем, – ответила Марина. – А простую работу пусть видят. Чем больше людей увидит, что здесь не тайный заговор, а полы, дрова, дети и мокрые рукава, тем труднее будет Вартису изображать нас угрозой.

Грета, сидевшая у очага с младенцем-наследником на руках, подняла голову.

– Вы недооцениваете старшего хранителя.

– Нет. Я просто не хочу переоценивать его настолько, чтобы самой сесть в угол и ждать удара.

На лице Греты мелькнуло уважение.

– В вас всё больше того, чего этому дому не хватало.

– Пыли? Упрямства? Недосыпа?

– Живой воли.

Марина не ответила.

Ей не хотелось думать о том, чего не хватало этому дому раньше. Потому что сразу вспоминалась Элиара – тихая, сжавшаяся, ждущая, когда кто-нибудь заметит её боль и скажет: ты тоже живая. Ей этого не сказали. Ни Кайран. Ни Совет. Ни те, кто теперь шептался у дверей Дома первого огня, поражаясь, что опальная княгиня вдруг научилась приказывать.

Марина не знала, куда исчезла настоящая Элиара. Но всё чаще ловила себя на ощущении, что живёт не вместо неё, а как будто за двоих. За себя, которая помнила мокрый асфальт и резкий свет фар. И за женщину, которую здесь успели сделать тенью при жизни.

Из боковой комнаты донёсся детский писк.

Грета осторожно поднялась, но Марина опередила её.

– Я сама.

– Вам надо поесть.

– Всем надо. Но он проснулся первым.

– Потому что он наследник, – сухо сказала Грета.

– Потому что он младенец, – поправила Марина. – Это пока важнее.

В боковой комнате было тепло. Не жарко, не душно, а именно тепло – живое, ровное, удержанное тканью на окне, плотной занавесью у двери и очагом в соседнем зале. В корзине, которую уже успели превратить в удобную временную колыбель, лежал мальчик с чёрной меткой и сердитым выражением лица.

Марина наклонилась к нему.

– Доброе утро, маленький князь без имени.

Младенец недовольно сморщил нос.

– Да, я знаю, звучит обидно. Но спорьте с родовым кругом, не со мной.

Он дёрнул ручкой, зацепил край ткани и будто возмутился ещё сильнее.

Марина осторожно взяла его на руки. Он был уже не таким ледяным и тихим, каким его принесли в первую ночь. Тело стало теплее, движения – увереннее, голос – требовательнее. В этом было главное доказательство, которое не нуждалось ни в родовых чашах, ни в громких решениях: ребёнок хотел жить.

Она вышла с ним в зал.

Там спорили о крыше.

Кайран стоял у стола вместе с управляющим и плотником. На князе была простая тёмная одежда без парадных знаков, но всё равно весь зал словно выстраивался вокруг него. Даже когда он молчал, люди держались чуть прямее. Дарен докладывал о проверке двора. Нэра требовала не просто досок, а сухих досок. Управляющий страдал лицом, но уже записывал.

– Сырые доски на крышу не пойдут, – говорила Нэра. – Их поведёт.

Плотник посмотрел на неё так, будто не ожидал услышать от служанки разумную мысль.

– Не поведёт, если положить правильно.

– А если положить неправильно, вы потом будете ловить воду в зале собственными сапогами?

Дарен кашлянул. Управляющий спрятал улыбку в воротнике.

Кайран поднял взгляд и увидел Марину с младенцем.

На несколько мгновений всё вокруг будто отошло на второй план: доски, крыша, списки, охрана, недовольные люди у ворот. Он смотрел на ребёнка. Потом на её руки. Потом на лицо Марины.

Слишком внимательно.

После вчерашнего разговора между ними осталось что-то незавершённое. Не примирение. Не обещание. Скорее первая честная трещина в стене, которую они оба пока боялись расширять. Кайран встал на её сторону при Мирене. Сказал, что доверяет ей в вопросе наследника. Защитил Дом перед людьми Совета. Но всё это не отменяло вчерашнего зала, где он так спокойно произнёс: эта женщина больше не нужна моему дому.

Марина могла признать правильный поступок.

Но не была обязана забывать неправильный.

– Он спал? – спросил Кайран.

– Да. Теперь возмущён, что его разбудил собственный голод или ваши споры о крыше.

– Я спорю не с ним.

– В этом доме дети всё равно слышат взрослых.

Кайран помолчал.

– Тогда будем спорить тише.

Плотник моргнул. Нэра посмотрела на Марину так, будто та только что совершила маленькое чудо без всякой магии: заставила князя понизить голос в собственном владении.

Младенец вдруг перестал морщиться. Он смотрел на Кайрана. Тёмные глаза ещё не могли держать взгляд долго, но что-то в присутствии князя явно притягивало его. Чёрная метка на плече была скрыта тканью, однако Марина почувствовала, как ребёнок напрягся у неё на руках – не от страха, скорее от отклика.

Кайран тоже это заметил.

– Можно? – спросил он.

Одно слово.

Но сколько в нём было нового.

Не приказ. Не требование. Не протянутая рука человека, уверенного, что ему обязаны отдать. Вопрос.

Марина на секунду задержала ответ. Не из желания наказать. Просто проверяла себя: доверяет ли она ему настолько, чтобы передать младенца? Вчера – не доверила бы. Сегодня… сегодня он уже согрел руки перед тем, как впервые коснуться ребёнка. Сегодня поставил охрану. Сегодня не позволил Мирене забрать его. Маленькие шаги. Недостаточные для прощения, но достаточные для следующего осторожного движения.

– Сначала руки, – сказала она.

Кайран без возражений подошёл к очагу.

Плотник сделал вид, что смотрит на доски. Управляющий уставился в список с таким усердием, будто там решалась судьба княжества. Нэра отвернулась слишком быстро. Дарен вовсе вышел к двери, но плечи у него подозрительно дрогнули.

Кайран согрел ладони и вернулся.

Марина передала ему ребёнка.

На этот раз он держал младенца увереннее. Не так, как человек, привыкший к детям, нет. Скорее как воин, которому доверили хрупкую чашу и который готов отбиваться от всего мира, лишь бы её не разбить. Слишком напряжённо, слишком осторожно, но уже без прежней растерянности.

– Расслабьте плечи, – сказала Марина. – Он не родовая печать. Его не надо держать так, будто вы боитесь поставить кляксу.

Кайран медленно посмотрел на неё.

– Вы всегда поправляете князей?

– Только тех, кто держит младенца так, словно собирается подписывать им указ.

В зале стало опасно тихо.

А потом младенец издал странный звук.

Не писк. Не всхлип. Не плач.

Короткий, пузырящийся, удивлённый смешок.

Марина замерла первой.

Кайран – следом.

Младенец смотрел куда-то между их лицами, дёргал ручкой и снова выдал тот же звук, уже яснее. Крохотный смех – нелепый, светлый, невозможный среди тяжёлых стен, угроз, родовых интриг и недоспанных взрослых. Он словно не знал, что его называли опасностью. Что за него спорили. Что его пытались вынести из крепости. Что белая невеста и старый хранитель уже успели решить, где ему место.

Он просто смеялся.

И в этот миг Дом первого огня ответил.

Сначала Марина решила, что это солнце пробилось сквозь окно. Но за окном висело серое северное утро, плотное и снежное. Свет пришёл не оттуда. Он поднялся от метки на плече ребёнка – не вспышкой, не резким ударом, а тёплым золотым отблеском, словно кто-то зажёг маленькую лампу под тёмной чешуйчатой вязью.

Чёрный знак не исчез.

Он раскрылся.

Тонкие линии, казавшиеся прежде ночными, наполнились глубиной и мягким золотом. Свет прошёл по ткани, коснулся пальцев Кайрана, поднялся к его виску. Серебряная родовая вязь князя вспыхнула в ответ – не холодно, как вчера при угрозе, а тепло, почти живо. На стене над очагом старое резное пламя в ладонях озарилось изнутри.

Нэра вскрикнула.

Тила выронила полотна.

Плотник отступил и ударился спиной о стол, но даже не выругался. Дарен снова появился на пороге, уже с рукой на рукояти меча, однако замер, увидев не опасность, а свет.

Младенец рассмеялся третий раз.

И золотой отблеск стал ярче.

Марина не шевелилась. Она боялась спугнуть это мгновение. Боялась, что если кто-то заговорит слишком громко, мир снова вспомнит, каким должен быть по правилам Совета, и погасит эту невозможную, тёплую правду.

Но свет не гас.

Он не жёг. Не пугал. Не ломал. Он ложился на лица людей мягко, как первое утро после долгой зимы. Лесса, стоявшая у стены со своим ребёнком, заплакала молча. Ярина, вышедшая на порог дальней комнаты, прижимала сына к груди и смотрела так, будто видела не чудо для знати, а оправдание всех выгнанных матерей разом.

Грета медленно опустилась на колени.

– Первый огонь, – прошептала она. – Живой первый огонь.

Кайран не двигался.

Младенец лежал у него на руках, довольный собой, и тянулся к Марине. Одной маленькой ладонью он цеплял воздух, будто хотел снова ухватить её палец. Марина осторожно вложила свой палец в его руку.

Свет коснулся и её.

Никакой боли. Никакого чужого вторжения. Только тепло, похожее на уверенность: ты стоишь там, где должна стоять.

Марина сглотнула.

Она не знала магии. Не знала родовых законов. Не понимала, почему чёрная метка светится золотом, почему старый дом отвечает ребёнку, почему Кайран смотрит так, словно прямо сейчас рушится самая прочная часть его мира.

Но одно она поняла.

– Она его не убивает, – сказала Марина тихо.

Кайран поднял глаза.

– Что?

– Метка. Она не забирает у него силу. Не делает его угрозой. Она скрывает что-то живое. Древнее. И, похоже, ждёт не страха.

Грета, всё ещё стоявшая на коленях, подняла голову.

– В старых записях было сказано: первый огонь не приходит на зов власти. Только на зов жизни.

Управляющий выронил угольную палочку.

– Почему Совет об этом не говорил? – прошептал он.

Кайран медленно повернул голову к нему.

И в этот момент Марина увидела то, чего ждала с первой ночи.

Не гнев мужчины, которого оскорбили. Не раздражение князя, которому посмели перечить. А холодное, страшное понимание правителя, который начал складывать куски в единую картину.

Сайру привезли тайно.

Ребёнка хотели вынести до рассвета.

Грету закрыли, потому что она знала о старых записях.

Вартис прислал угрозу.

Мирена приехала слишком быстро и сразу попыталась забрать младенца.

Совет не боялся чёрной метки.

Совет боялся, что она окажется не тьмой.

– Потому что они лгали, – сказал Кайран.

Никто не ответил.

Младенец перестал смеяться и зевнул так широко и сердито, что Марина почти рассмеялась сама. Свет начал стихать, уходя обратно в линии метки. Но теперь чёрный знак уже не казался прежним. В нём остался едва заметный тёплый отлив, как уголь под слоем пепла.

Кайран осторожно передал ребёнка Марине.

На этот раз не потому, что не хотел держать. А потому, что понял: пока младенец тянется к ней, ему лучше у неё.

Это тоже было поступком.

Маленьким. Важным.

– Все, кто видел это, останутся здесь, – сказал князь, поворачиваясь к людям. – Никто не выходит во двор и не рассказывает увиденное до моего приказа.

Тила побледнела.

Лесса прижала ребёнка к себе.

Нэра распрямилась.

– Мой князь, слухи всё равно выйдут.

– Не должны.

– Простите, но должны, – вмешалась Марина.

Кайран резко посмотрел на неё.

– Вы понимаете, что если Вартис узнает…

– Он узнает. Если не через час, то к вечеру. В доме слишком много людей, слишком много глаз, слишком много страха. Если мы попытаемся запереть правду, она выйдет чужими словами. И тогда они скажут, что метка вспыхнула дурным светом, что ребёнок угрожал, что я что-то сделала, что вы потеряли власть. Они всё равно расскажут. Лучше пусть люди услышат простое: младенец рассмеялся, и Дом первого огня стал теплее.

– Это не простое.

– Зато правдивое.

Кайран молчал. Его лицо оставалось жёстким, но Марина уже научилась видеть разницу между его холодностью и тем состоянием, когда он думал быстрее, чем говорил.

– Если слух разойдётся, Совет потребует ребёнка в родовой зал, – сказал он.

– А если не разойдётся, Совет всё равно потребует ребёнка, только мы будем выглядеть так, будто что-то скрываем.

Грета поднялась с колен и поддержала Марину:

– Она права, мой князь. Первый огонь нельзя прятать как воровскую свечу. Это только усилит тех, кто хочет назвать его опасным.

Дарен у двери тихо сказал:

– Люди за воротами уже видели свет в окнах.

Кайран закрыл глаза на одно мгновение.

– Сколько?

– Достаточно, чтобы к обеду об этом говорил нижний двор.

Марина покачала младенца. Он снова устроился у неё на руках, совершенно равнодушный к тому, что только что стал причиной новой политической бури.

– Тогда надо опередить Вартиса, – сказала она.

– Как?

– Работой. Открываем вторую комнату. Принимаем тех, кто уже пришёл. Чиним крышу. Кладём доски. Ставим у входа правила Дома первого огня. Не устраиваем представление, не зовём Совет смотреть на младенца, не делаем из него родовое знамя. Просто продолжаем жить так, будто его смех – не повод для страха.

Кайран смотрел на неё долго.

– Вы говорите, как человек, который не понимает, насколько это изменит положение рода.

– А вы говорите, как человек, который всё ещё пытается сделать главным род, хотя смеялся младенец.

Эти слова попали в него резко.

Марина увидела по глазам.

Возможно, она перешла границу. Возможно, сказала слишком прямо, слишком больно, слишком при людях. Но после золотого света в комнате ей стало окончательно ясно: если все снова начнут обсуждать ребёнка как знак, наследника, угрозу, ключ к власти или основание для нового Совета, они сделают с ним то же, что уже сделали с Элиарой. Превратят живого человека в функцию.

А она больше не хотела жить в доме, где людей используют вместо ответов.

Кайран не стал спорить. Только повернулся к Дарену.

– Усилить охрану. Но без лишнего шума. Никого не пугать. Если кто-то спрашивает, что видел, отвечать: в Доме первого огня всё спокойно.

– Да, мой князь.

– Управляющий.

Тот вздрогнул.

– Да?

– Всё, что просила леди Элиара для крыши и второй комнаты, выдать сегодня. Без споров о положенности.

– Да, мой князь.

– Плотник.

– Здесь я.

– Если крыша будет закрыта до ночи, получите двойную плату.

Плотник расправил плечи так быстро, будто его только что посвятили в герои.

– Будет, мой князь.

Нэра тихо хмыкнула.

– Вот теперь доски точно высохнут от усердия.

Марина услышала и впервые за утро улыбнулась открыто. Улыбка вышла усталой, но настоящей.

Кайран увидел её.

И на несколько секунд весь зал, кажется, снова исчез. Его взгляд задержался на её лице с такой внимательностью, что Марина почувствовала себя не опальной женой, не хозяйкой Дома первого огня, не женщиной с младенцем на руках, а просто собой. Живой. Видимой.

Это было опасно.

Она отвернулась первой.

Работа началась с новой силой.

Золотой отблеск изменил не только Кайрана. Люди в доме будто распрямились. Не потому, что сразу поверили во что-то великое. Нет. Скорее потому, что увидели: страх Совета не всесилен. То, что называли бедой, могло смеяться. То, что называли чёрным знаком, могло светить теплом. То, что называли ненужной женой, могло держать в руках причину, из-за которой князь менял приказы.

Марина старалась не думать об этом слишком громко.

Она ставила задачи. Проверяла комнаты. Смотрела, чтобы Лесса и её ребёнок устроились у восточной стены. Велела Ролану помочь плотникам, если он действительно хочет быть полезным Дому, а не только просить прощения у Ярины. Нэра составила новый порядок: кто следит за очагом, кто за тканью, кто за водой, кто за воротами. Тила получила право не пускать внутрь любопытных, даже если те называли себя дальними родственниками важных людей.

Ближе к полудню Кайран нашёл Марину во дворе.

Она стояла у стены и смотрела, как мужчины поднимают доски к крыше. Снег перестал идти, но воздух был колючим. Младенца она оставила с Гретой и Тилой в тёплой комнате, хотя каждые несколько минут ловила себя на желании вернуться и проверить, всё ли спокойно.

– Вы замёрзли, – сказал Кайран.

Марина не обернулась.

– Удивительно точное наблюдение для северного князя зимой.

Он снял с плеча тёмный плащ и протянул ей.

– Возьмите.

Она посмотрела на плащ. Потом на него.

– Не стоит.

– Это не жест примирения. Просто вам холодно.

– А если я приму, дом начнёт шептаться, что князь снова одарил жену милостью.

– Дом и так шепчется.

– Вот именно. Не будем помогать.

Он опустил плащ, но не надел обратно.

– Вы всегда будете видеть в каждом моём действии угрозу?

Марина устало выдохнула.

– Нет. Только пока не пойму, где заканчивается ваша вина и начинается настоящее уважение.

Кайран молчал.

С крыши донёсся стук. Кто-то выругался, тут же вспомнил, что внизу женщины и дети, и поспешно кашлянул. Нэра из окна крикнула, что слышит всё и запишет в отдельный список тех, кто пугает дом дурными словами. Дарен рассмеялся коротко, почти незаметно.

Кайран смотрел на старую стену Дома первого огня.

– Я не знал, что Элиара способна на такое.

Марина напряглась.

– На что?

– Собрать вокруг себя людей. Спорить со мной. Удержать Вартиса. Принять чужую боль так, будто это не обуза, а дело.

Она долго молчала.

– Возможно, Элиара тоже была способна. Просто рядом с вами ей не оставили места, где она могла бы это узнать.

Кайран повернулся к ней.

Слова были жестокими. Но не лживыми.

– Вы говорите о ней так, будто она другой человек, – сказал он медленно.

Сердце Марины ударило сильнее.

Опасно.

Она слишком устала. Слишком часто забывала, что для всех вокруг она и есть Элиара. Что нельзя говорить о прежней хозяйке этого тела отдельно, нельзя выдавать себя, нельзя объяснить, что внутри живёт женщина из другого мира, которая не знает, куда делась настоящая княгиня.

– Иногда женщина становится другой после того, как её публично вычёркивают, – сказала она. – Это проще принять, чем кажется.

Кайран явно не удовлетворился ответом, но не стал давить.

– Когда я сказал те слова в Совете…

– Не надо.

– Я должен.

– Нет, князь. Вы хотите сказать сейчас, потому что вам стало тяжело с тем, что уже сказано. А мне не обязательно облегчать вам этот груз.

Он резко вдохнул.

– Я назвал вас ненужной.

– Да.

– При всех.

– Да.

– И теперь вижу, что ошибся.

Марина наконец повернулась к нему.

Северный свет ложился на его лицо жёстко, подчёркивая усталость под глазами и напряжение у губ. Он не выглядел раскаявшимся героем из красивой песни. Скорее человеком, который впервые увидел последствия своего решения не в документах, а в живом доме, полном женщин, детей, страха, тепла и работы. Это было лучше. И тяжелее.

– Вы ошиблись не потому, что я оказалась полезной, – сказала она. – Вот в чём ваша главная проблема.

Он нахмурился.

– Объясните.

– Если бы я не удержала младенца, не открыла этот дом, не приняла Ярину, не заставила ваших людей чинить крышу, вы бы всё ещё считали своё решение правильным? Если женщина не доказала пользу, её можно выбросить? А если доказала, можно вернуть в список нужных?

Кайран молчал.

И это молчание было ответом.

Марина почувствовала, как внутри поднимается старая обида. Не вся её собственная, но уже ставшая общей. Её и Элиары. Тихой жены и упрямой попаданки. Женщины, которую забыли, и женщины, которая больше не позволяла забывать.

– Вы не можете сначала выбросить женщину из своей жизни, – сказала она тихо, – а потом удивляться, что она научилась жить без вас.

Кайран будто получил удар, хотя она не повысила голоса.

– Я не хочу, чтобы вы жили против меня.

– А я не живу против вас. Я живу не для вас. Разница большая.

Он посмотрел на неё так, словно эта разница оказалась для него труднее любого родового закона.

– И если я хочу стать частью этого? – спросил он.

Марина не ответила сразу.

На крыше снова стучали молотки. Во дворе Дарен отдавал распоряжения. В доме плакал чей-то ребёнок, и почти сразу его начали тихо успокаивать. Дом первого огня жил, не дожидаясь, пока князь и его ненужная жена разберутся в своих ранах.

– Тогда начните не с меня, – сказала Марина. – Начните с правды. Почему Совет так легко убедил вас, что чёрная метка – беда? Почему Сайру привезли тайно? Почему Грету заперли? Почему Мирена оказалась здесь именно вчера? И почему Вартис чувствует себя вправе угрожать детям в вашем доме?

Лицо Кайрана снова стало княжеским.

Но теперь Марина видела под этой маской не холод, а решение.

– Я подниму старые записи.

– Вартис даст?

– Я не буду спрашивать Вартиса.

– Хорошо.

– Но мне нужна Грета. И вы.

– Я?

– Вы видите то, что мы привыкли не видеть. Возможно, именно поэтому первый огонь ответил вам.

Марина покачала головой.

– Он ответил ребёнку.

– И вашим рукам.

Она хотела возразить, но не смогла. Тепло золотого отблеска всё ещё будто оставалось на пальцах.

Из дома выбежала Тила.

– Миледи! Мой князь! Грета зовёт вас. Быстро.

Марина сразу пошла к двери.

– Что случилось?

– Наследник снова проснулся. Он не плачет, но метка… она стала другой.

Кайран оказался рядом мгновенно.

В боковой комнате было слишком тихо. Грета стояла у колыбели, бледная, но собранная. Младенец лежал на спине и смотрел вверх, сосредоточенно хмурясь. На его плече чёрная вязь снова светилась, но теперь линии складывались яснее. Не просто крыло. Не просто чешуйчатый узор.

Знак.

Тот же самый, что был вырезан над входом Дома первого огня: пламя в раскрытых ладонях.

Грета медленно протянула Марине старую дощечку, снятую, видимо, с внутренней стороны колыбели или найденную в одной из полок. На потемневшем дереве были вырезаны строки старым письмом. Марина не могла их прочитать, но Кайран, взглянув, побледнел.

– Что там? – спросила она.

Он молчал слишком долго.

– Князь, – напомнила Марина.

Кайран поднял глаза. В них уже не было сомнения.

– Здесь сказано: если знак первого огня проснётся в доме у северной стены, наследника нельзя передавать Совету. Ни при каких обстоятельствах.

Грета тихо добавила:

– А ниже приписка другим почерком. Свежим по сравнению с остальным.

– Какая?

Кайран сжал дощечку так, что побелели пальцы.

– «Запись скрыть. Дом закрыть. Детей с этим знаком не оставлять у огня».

Марина почувствовала, как холод прошёл по спине.

– Чей почерк?

Кайран посмотрел на неё.

– Вартиса.