Текст книги "Красный флаг: история коммунизма"

Автор книги: Дэвид Пристланд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 59 страниц)

V

В 1871 году было трудно найти место, более далекое от революционных потрясений, охвативших парижский Отель-де-Вилль, чем Библиотека Британского музея с ее тишиной и роскошью неоклассического стиля. Сидя в удобном кожаном кресле за письменным столом под номером G7 под массивным куполом цвета холодной лазури, украшенным позолотой, Карл Маркс с головой погружался в чтение экономических и исторических трудов. Несмотря на окружающее спокойствие, это был трудный процесс. В один из тяжелых моментов он сказал дочери, что превратился в «машину, которая поглощает книги, а затем выбрасывает их в переработанном виде на свалку истории» (многие исследователи назовут это сентиментальностью)^{87}.

Маркс решил оставить политику ради библиотеки. Для него центр борьбы сместился с баррикад в царство теории. Утратив веру в героизм пролетариата, Маркс стремился доказать, что привести мир к коммунизму может другая сила – экономика. В результате появился монументальный, хотя и мало читаемый труд – «Капитал»[54]54
  Первый и единственный опубликованный при жизни автора том «Капитала» вышел в 1867 году, то есть до Парижской коммуны. Поэтому этот труд не может свидетельствовать об утрате «веры в героизм пролетариата», которому Маркс отдает должное в работах о Парижской коммуне.


[Закрыть].

Уже по названию можно предположить, что труд «Капитал» посвящен анализу механизмов, недостатков и, возможно, описанию окончательной гибели капитализма и совсем не затрагивает тему коммунизма. Однако как только Маркс стал интересоваться современной экономической ситуацией[55]55
  Маркс «начал интересоваться» современной экономической ситуацией уже в 1840-е годы и с тех пор никогда не прекращал заниматься экономической проблематикой. Некоторые идеи «Капитала» содержатся уже в его работе «Нищета философии» 1847 года.


[Закрыть], его взгляды на коммунизм и на пути его достижения изменились. Маркс и Энгельс утверждали теперь, что коммунистическое общество должно иметь более рациональную экономику, чем капиталистическое, при этом сохраняя все признаки индустриального общества[56]56
  Эти идеи были присущи Марксу и Энгельсу и раньше. В 1845 году Энгельс утверждал, что в коммунистическом обществе «управлению придется ведать не только отдельными сторонами общественной жизни, но всей этой жизнью во всех ее отдельных проявлениях, во всех направлениях… Мы и требуем пока того, чтобы государство объявило себя всеобщим собственником и как таковое управляло бы общественной собственностью на благо всего общества…» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. – Т. 2. – С. 532-548). В целом здесь и далее Д. Пристланд преувеличивает глубину перемен взглядов Маркса и Энгельса на рациональность коммунистического общества в этот период. По крайней мере со второй половины 1940-х годов они выступали за централизованное рационально управляемое коммунистическое общество. В результате событий Парижской коммуны произошло даже некоторое смягчение этой модели в политической части, где программа марксизма стала менее этатистской.


[Закрыть].

Первоначальное мнение Маркса о том, что труд содержит в себе внутреннюю мотивацию, способствует проявлению творчества и приносит удовольствие, уступило место более пессимистическим взглядам: трудовым процессом должны управлять руководители и специалисты. Обещания предоставить право управления фабриками рабочим не были выполнены[57]57
  Маркс и не давал таких обещаний, резко выступая против сторонников фабричного самоуправления Прудона, Лассаля и Бакунина. Максимальные уступки сторонникам производственного самоуправления в Интернационале, на которые он готов был идти, – это признание рабочих кооперативов как «социальных опытов», «переходных форм», полезных для создания единой коммунистической ассоциации работников (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. – Т. 16. – С. 9; Т. 25. – Ч. 1. – С. 484).


[Закрыть]. В своем труде Маркс ясно дает понять, что героизму и творческому потенциалу пролетариев принадлежит далеко не главная роль. В «Капитале» он писал: «любой совместный крупномасштабный труд нуждается в прямом управлении»[58]58
  Karl Marx, Capital (3 vols.) (New York, 1967), vol. I, pp. 330, 337.


[Закрыть]. Самосовершенствование и развитие личности могли осуществляться после окончания рабочего дня, в свободное время[59]59
  Здесь речь, очевидно, идет о капитализме, а не о коммунизме. Маркс не одобряет это положение, а анализирует его как общество, подлежащее преодолению.


[Закрыть].[60]60
  Marx, Capital, vol. III, p. 820. См. также A. Rattansi, Marx and the Division of Labour (London, 1982).


[Закрыть] Кроме того, Маркс настаивал на том, что больше не верит в достижение мечты о «целостном» человеке, который утром охотится, днем ловит рыбу, а вечером занимается критикой. Он утверждал, что даже при коммунизме современный принцип разделения труда будет единственным эффективным способом производства. Теперь для Маркса основное преимущество коммунизма над капитализмом состояло в эффективности первого: при рациональном планировании невозможны непредсказуемые подъемы и падения, характерные для свободного рынка.

Маркс и Энгельс уверенно развивали марксизм в модернистском направлении. Их коммунизм все больше напоминал современную механизированную управляемую фабрику, а не романтическую идиллию самосовершенствования. Главное место уже не отводилось героизму на баррикадах. При таком понимании коммунизма становится понятным утверждение Маркса о том, что коммунизм возможен только при определенных экономических условиях: развитой промышленности и господстве пролетариата. Маркс перестал считать революционный героизм главной движущей силой истории. Коммунизм наступит в результате действия объективных «научных» законов социального и экономического развития. Лучшие люди, способные выполнить эту задачу, – это пролетарии и эксперты марксизма, разбирающиеся в «научности» истории[61]61
  О понятии научных законов в истории см. К. Marx, Preface and Introduction to a Contribution to the Critique of Political Economy (Beijing, 1976), pp. 3-4


[Закрыть]. Нельзя допустить преждевременной революции; пролетариат должен выбрать самое подходящее время.

«Научный» подход к марксизму был отчасти ответом на интеллектуальные течения 1860-x годов[62]62
  «Ответ» последовал раньше, чем появились эти течения – ведь Маркс и Энгельс настаивали на научности своей концепции уже в 1840-е годы. Однако они действительно внимательно следили за новейшими достижениями естественных наук, используя их выводы для подтверждения своей философской концепции. Большой удачей для возникающего марксизма стало распространение учения Ч. Дарвина об эволюции видов.


[Закрыть]. Сторонники дарвинизма, теоретики, такие как Герберт Спенсер, оказывали на умы современников большое влияние. Было модно рассуждать о том, что человечество находится на краю открытия общих законов, действующих в природе и человеческом обществе. Маркс и Энгельс внимательно следили за переменами в научном мышлении. Как заявил Энгельс на похоронах Маркса, «подобно тому, как Дарвин открыл закон развития органической природы, Маркс открыл закон развития человеческой истории»[63]63
  Цитируется по W. Henderson, A Life of Friedrich Engels (London, 1976), vol. II, p. 569.


[Закрыть]. Энгельс был особенно заинтересован в том, чтобы превратить марксизм в науку и доказать объективную необходимость коммунизма. Он потратил много времени на то, чтобы приложить идеи Гегеля о диалектике, действующей в истории, к естественным наукам. В результате появился синтез теорий, который впоследствии стал известен как «диалектический материализм»[64]64
  F. Engels, Dialectics of Nature, trans. С Dutt (London, 1940), ch. 2.


[Закрыть]. Один из таких диалектических «законов» формулировался так: мир природы, как и человеческое общество, проходит в своем развитии периоды эволюционных изменений, которые сменяются революционными «скачками»; так, например, при нагревании вода постепенно изменяет свое состояние до тех пор, пока не переживает «революционное» превращение в пар[65]65
  F. Engels, Anti-Duhring. Herr Eugen Duhring’s Revolution in Science (Moscow, 1959), p. 82.


[Закрыть]. Многие годы спустя в истории появятся примеры применения этой теории при коммунистических режимах для оправдания необычных и часто разрушительных экономических «скачков вперед». И все же сам Энгельс не стремился направить свои идеи в русло революции. Его попытки превратить марксизм в науку неизбежно приводили к выводам, достойным градуалистов: если коммунизм – естественное следствие действия законов природы, то зачем[66]66
  Не будем забывать, что Энгельс оставался сторонником революционного развития и не стал фаталистом. На поставленный Д. Пристландом вопрос следуют не только фаталистические ответы: историческое развитие может происходить с разной скоростью и в разных вариантах, на что может влиять политически активный человек.


[Закрыть] пытаться управлять историей?[67]67
  См. введение Энгельса к изданию 1895 года «Классовой борьбы во Франции» Маркса, MECW, vol. I, pp. 187-204.


[Закрыть]

И все-таки модернистский марксизм не был полностью свободен ни от революционного радикализма 1848 года, ни от романтизма, присущего молодому Марксу. Наоборот, Маркс стремился объединить эти три элемента, очерчивая «маршрут», ведущий к коммунизму, оставляя элементы эгалитаризма более отдаленному будущему. Этот путь не был описан до конца. Известно, что Маркс избегал размышлений о будущем[68]68
  Будущему специально посвящена «Критика Готской программы» К. Маркса и ряд других работ.


[Закрыть]. Его последователи были вынуждены складывать марксистское видение будущего из отрывков часто противоречивых высказываний Маркса и Энгельса. Широкое описание будущего, принятое в марксизме, было следующим: коммунистические партии должны организовать и подготовить рабочий класс к пролетарской революции, однако на ее первых стадиях рабочему классу нельзя полностью доверять. Коммунисты как представители «самой передовой и решительной из всех рабочих партий» должны будут взять бразды правления в свои руки[69]69
  К. Marx and F. Engels, Communist Manifesto, p. 234. См. также D. Lovell, Marx’s Proletariat: the Making of a Myth (London, 1988), p. 177.


[Закрыть]. Подобным образом на ранних стадиях коммунизма сразу после революции государство сохранится, хотя рынок и частная собственность будут ликвидированы. Установится новая форма государства, «диктатура пролетариата»[70]70
  Маркс предполагал, что диктатура пролетариата возникнет до коммунизма, даже его «ранних стадий». Диктатура пролетариата – это государство переходного периода от капитализма к коммунизму (Соч. – Т. 19. – С. 27-29), а не государство «ранней стадии коммунизма».


[Закрыть], которая окончательно преодолеет сопротивление буржуазии и постепенно «сконцентрирует все способы и механизмы производства в руках государства»^{88}.[71]71
  Хотя взгляды Маркса на пролетариат и государство оставались противоречивыми, в 1871 году он уверенно утверждал, что пролетариат раздавит государственную машину, как это сделала Парижская коммуна.


[Закрыть] Затем последует продолжительная «низшая» стадия коммунизма, которую большевики назовут социализмом. На этой стадии труд рабочих еще будет оплачиваться в соответствии с выполненным объемом, они еще не готовы трудиться только из любви к труду. Позже, на «высшей» стадии коммунизма (коммунизм в понимании большевиков), благодаря высокому духу коллективизма рабочим можно будет доверить организацию труда без применения принуждения и денежного вознаграждения. Только тогда в обществе начнет действовать принцип «от каждого по способностям, каждому по потребностям». Только при коммунизме единый народ будет сам управлять своей жизнью, и государство в конечном счете «исчезнет навсегда»^{89}.

Такой взгляд на будущее доминировал в марксизме, все марксисты были обязаны его принять. Однако этот взгляд предполагал множество интерпретаций. Например, сроки могли быть различными: пройти путь к коммунизму можно было стремительно. Или, наоборот, постепенно, медленно. Это может быть движение, сопровождаемое насилием или, напротив, спокойным, равно-Мерным экономическим развитием. Среди марксистов возникали разногласия по вопросу руководящей силы: одни настаивали на том, что движущей силой должен быть рабочий класс, другие считали, что строить коммунизм должны марксисты-теоретики, разбирающиеся в законах исторического развития. Различались позиции марксистов и по отношению к государству и срокам перехода от государства к демократии по образцу Парижской коммуны.

Таким образом, в марксизме все еще сочетались элементы романтизма, радикализма и модернизма[72]72
  Судя по предыдущей части книги, эти термины автора можно интерпретировать как приверженность гуманистической «утопии» («романтизм»), революционности («радикализм»), индустриальному прогрессу («модернизм»).


[Закрыть]. С 1860-x годов до начала Первой мировой войны в доктрине установилось равновесие, однако модернистские идеи оставались ее ярко выраженным центром. Основные труды марксизма с уклоном к романтизму, написанные в 1840-е годы, не публиковались до 1930^-х годов. Энгельс, ставший главным теоретиком марксизма после смерти Маркса в 1883 году, начал популяризацию модернистской формы марксизма, что отразилось прежде всего в таких фундаментальных трудах, как «Развитие социализма от утопии к науке». Данная форма марксизма предполагала постепенный переход к коммунизму. Рабочий класс должен дождаться наиболее благоприятных экономических условий; коммунистический идеал должен основываться на современной индустрии и мощной бюрократии, контролируемых рабочим классом. Кроме того, коммунистам, или «социал-демократам», как их тогда называли, следовало создать хорошо организованные, централизованные политические партии, которые должны были защищать интересы рабочих, насколько это возможно при существующей «буржуазной» политической системе. Они должны были участвовать в выборах и сдерживать преждевременные революционные порывы, к тому же стать независимыми. Коммунисты не должны допустить правого уклона и сотрудничества с буржуазными партиями. Такой марксизм был далек от революционного эгалитаризма, рожденного на баррикадах.

В 50-е годы XIX века из-за неприятия и репрессий трудно было проводить социалистическую политику. Переждав неблагоприятный период, Маркс и Энгельс вернулись в политику в 1860-e годы. Они приняли активное участие в организации Первого интернационала в 1864 году[73]73
  Это преувеличение. Маркс и Энгельс не участвовали в подготовке создания Интернационала. Маркс присутствовал, но не выступал на его учредительном собрании. Но затем он вошел в Генеральный совет Интернационала как ученый, способный помочь в работе этой рабочей организации.


[Закрыть]. Результаты были неоднозначными. Так, Марксу и Энгельсу не удалось убедить прагматичных представителей британских профсоюзов отделиться от либеральной партии. Влияние Интернационала в Британии навсегда ослабло[74]74
  Это произошло только после раскола Интернационала в 1872-1873 годах.


[Закрыть]. Однако более серьезной угрозой для Маркса и Энгельса был крайний левый уклон. Их главными оппонентами были анархисты Прудон[75]75
  Прудон не участвовал в работе Интернационала, так как уже тяжело болел и умер в 1865 году. В Интернационале участвовали прудонисты.


[Закрыть] и Михаил Бакунин, которые считали марксизм авторитарным и выступали за децентрализованную форму социализма. Для харизматичного Бакунина, сына русского графа[76]76
  Александр Михайлович Бакунин, отец революционера, был дворянином, но не графом.


[Закрыть], Маркс был «авторитетом с головы до пят»; его «научный» социализм, по мнению Бакунина, был создан для того, чтобы наделить властью «малочисленную группу аристократов, настоящих и мнимых ученых»^{90}. Маркс ответил в той же манере: Бакунин – это «Монстр. Болван. Идиот. Честолюбивый диктатор европейских рабочих»[77]77
  Все же противоречия между Марксом и Бакуниным не ограничивались приведенным здесь обменом оскорблениями и носили концептуальный характер. Маркс и его последователи выступали за социально-экономический централизм будущего общества, которое должно развиваться по единому плану. Бакунин вслед за Прудоном выступал за общество, состоящее из самоуправляемых коллективов, которое объединяется в свободно созданные ассоциации. Подробнее см.: Шубин А.В. Социализм: «золотой век» теории, с. 218-238, 277-294


[Закрыть].^{91}

Несмотря ни на что, Бакунин пользовался большой поддержкой участников Интернационала. Конфликт между марксистами и анархистами во многом способствовал распаду организации. Последний съезд Интернационала состоялся в Гааге в 1872 году.[78]78
  Имеется в виду Интернационал до его раскола. Позднее обе фракции, претендовавшие на наследство Интернационала, – и союзники Маркса, и союзники Бакунина, продолжали собираться на конгрессы Интернационала. Марксисты провели конгресс в 1873 году и официально закрыли свой Интернационал в 1876 году. Конгрессы антиавторитарного Интернационала продолжались до 1877 года.


[Закрыть] Маркс, представления общества о котором теперь были связаны с Парижской коммуной 1871 года, приобрел не очень положительную репутацию доктора Красного Террора (the Red-Terror-Doctor). Толпы людей провожали делегатов от вокзала до гостиницы, хотя, как писал один журналист, детям не советовали появляться на улице с какими-либо ценностями, опасаясь того, что порочные делегаты Интернационала могут их украсть^{92}. Однако Марксу не удалось перенести его репутацию как лидера социализма с улиц в зал заседания. Он восстановил против себя большинство делегатов своим жестким отношением к Бакунину и британским профсоюзам. Ему лишь удалось настоять на перенесении Генерального совета из Лондона в Нью-Йорк, оставляя итальянские, испанские и швейцарские социалистические партии влиянию своего соперника Бакунина, сформировавшего «антимарксистский интернационал». Перенос центра в США едва ли стал практичным шагом, так как через некоторое время Первый интернационал распался.

И все же модернистская версия социализма Маркса и Энгельса сохранила в Западной Европе более крепкие позиции, чем ее конкурент анархизм. Так называемая вторая индустриальная революция 1880-x и 1890-х годов привела к тому, что мы сегодня называем современной индустриальной экономикой[79]79
  Эта экономика оставалась «современной» до 1929 года, после чего претерпела еще несколько волн глубоких изменений.


[Закрыть].^{93} С повышением значения металлургической, химической, горной и транспортной промышленности выросли заводы и фабрики, оборудование стало сложнее и, соответственно, дороже. Ужесточилась международная конкуренция, появились корпорации, основанные на иерархии менеджеров, которые эффективно вели дела и управляли рабочими. Все это оказало сильнейшее влияние на рабочий класс. Возросла роль городского труда. Наниматели старались увеличить производство за счет сокращения заработной платы. Установка оборудования приводила к потере рабочими квалификации: за выполнение однообразных механических задач им платили меньше. В то же время экономические системы разных стран становились все более взаимосвязанными, поэтому рабочие стали лучше осведомлены об условиях труда в разных странах.

Таким образом, многие предсказания Маркса сбылись еще до его смерти в 1883 году, в частности «деквалификация» и глобализация. Марксистские партии пополнялись постоянно растущим рабочим классом. Однако индустриальный рабочий класс составлял меньшинство в современных секторах экономики. Его представители не имели ничего общего с широкими массами менее организованных «временных» работников. Их взгляды на экономические перемены также не отличались единством. Деквалификация приводила к возмущению рабочих и порождала воинственность, однако рабочих отличала меньшая степень радикализма, чем на ранних стадиях индустриализации. Рабочие волнения периода ранней индустриализации были спровоцированы неоднозначным отношением к современной промышленности, а в некоторых случаях полным ее отрицанием. Теперь же рабочие стали частью промышленной системы и научились трудиться в коллективе. Наниматели все еще имели сильную власть над ними, и рабочие скорее принимали реальность современного индустриального мира как должное, чем пытались восстать Против нее^{94}.

Эволюция европейской политики во многом способствовала объединению конфликта и компромисса. Рабочие и профсоюзы Европы по-прежнему оставались жертвами давления государства. Однако отголоски жестоких «гражданских войн» 1830-х и 1840-х годов начали утихать к 1860-m. Обещанные и отобранные в 1848 году либеральные реформы теперь предоставлялись государством не только среднему классу, но и рабочим[80]80
  Имеется в виду расширение избирательного права, которое в ряде стран Западной Европы стало распространяться на рабочих. Тем не менее жестокие, подчас кровавые столкновения между стачечниками и силами охраны буржуазного порядка продолжались и в конце XIX и в начале XX века.


[Закрыть]. Таким образом, марксизм извлек выгоду лишь из некоторых социальных и политических изменений конца XIX века. Перед бедняками Запада простиралось несколько путей, и почти все они выбрали путь марксизма.[81]81
  В этот период значительная часть рабочих Запада выбрала не марксизм, а анархизм и синдикализм (близкая анархизму, но более умеренная идеология перехода производства к рабочим организациям и самостоятельности профсоюзов от партийно-государственного контроля). Синдикализм, а не марксизм преобладал в рабочем движении Франции. В Великобритании господствующие позиции сохранял тред-юнионизм. Даже в социал-демократии Германии марксизму приходилось уживаться с влиянием лассальянства. Затем в Италии и ряде других стран стали набирать силу христианские профсоюзы.


[Закрыть]

VI

Через год после смерти Маркса, в 1884 году, французский писатель Эмиль Золя начал писать свой великий «социалистический роман», целью которого было привлечение внимания среднего класса к главной проблеме эпохи – неизбежности кровавой революции: «Главная тема романа – восстание рабочих, удар по обществу, которое на время раскалывается, одним словом, борьба между капиталом и трудом. В этом заключается основное значение книги. Я попытался предсказать будущее и сформулировать главный вопрос, адресованный всему XX веку»^{95}.

Золя планировал назвать свой роман «Надвигающийся шторм», однако все же выбрал название «Жерминаль». Это название напоминает о якобинцах, которое дали это название первому весеннему месяцу. Золя считал, что ему необходимо заставить самодовольных читателей признать шаткость буржуазного порядка, поскольку борьба капитала и труда происходила буквально у них под ногами. В огромной шахте «Воре» (дословно «прожорливый зверь») «росла целая армия, будущее поколение граждан, прорастая, словно семена, готовые однажды прорваться сквозь пласт земли к яркому солнцу»^{96}.

Главные персонажи Золя представляют социалистов четырех разных типов: Суварин – русский эмигрант-анархист, Этьен Лантье – посредственный марксист, «непреклонный коллективист, авторитарный якобинец», Раснер – «поссибилист», или умеренный социалист (прототип – Эмиль Базли, шахтер, впоследствии ставший депутатом парламента), аббат Ранвье – христианский социалист. Якобинец Этьен, как и Раснер, показан весьма эгоистичным и амбициозным, несмотря на то что он главный герой романа. Суварин, хоть и является идеалистом, представляет разрушительную силу, а влияние Ранвье слишком незначительно. Золя убежден в том, что социалисты способны управлять толпой, обладающей жестокой, почти животной природной силой. Золя нагоняет на читателя страх описанием бесконтрольных забастовок и выступлений, отличающихся жестокостью. Перед буржуа «в багровом свете заката предстало видение – призрак революции, которая неизбежно совершится в конце века и в кровавый вечер всех их сметет… будут на тех людях такие же лохмотья, так же будут греметь их грубые деревянные башмаки; такие же полчища будут обдавать встречных запахом немытых тел, смрадным дыханием, и натиск этой орды варваров сметет старый мир»^{97}.

Сам Золя не был сторонником революции. Его герой Этьен, лидер забастовки, завершившейся катастрофой, в конце концов «отказывается от незрелого бунтарства» в пользу будущего, в котором рабочие отрекутся от жестокости и создадут «мирную армию». Организованные профсоюзы будут бороться за их права и в конечном счете поспособствуют краху капитализма на законных основаниях. И тогда «сразу сгинет жестокое божество, которому приносили в жертву столько жизней, безобразный идол, спрятанный в капище, в неведомых далях, где обездоленные откармливали его своей плотью и кровью, но никогда его не видели»^{98}.

Предположения Золя о том, что революционность левых пойдет на спад, а законопослушность возрастет, оказались верными для одних стран и ложными для других. Там, где существующие «буржуазные» партии признавали политические права рабочих и представительскую функцию профсоюзов (например, британская либеральная партия[82]82
  Эти права рабочих признавали и британские консерваторы. Именно они, а не либералы, расширили избирательные права в 1867 году.


[Закрыть] и ее либерально-лейбористская политика), рабочие отказывались от революционного пути: зачем противостоять устоявшемуся порядку, если при нем рабочие получают все, чего хотят?^{99} В таких либеральных условиях многочисленные этьены лантье оставались ни с чем, а раснеры получали огромное влияние. Однако марксистам несладко жилось и в нелиберальном обществе. В странах с репрессивным порядком и неразвитой промышленностью (таких, как Россия, страны Балканского полуострова, во многом Австро-Венгрия) марксистам было трудно сформировать партии и профсоюзы. В некоторых частях Италии и Иберии (Испания), напротив, анархисты суварины и радикальные марксисты столкнулись с более серьезным случаем. В этих странах легче было создать политическую организацию, однако государство с особой жестокостью относилось к народным выступлениям (особо жестоко было подавлено восстание в Каталонии в 1909 году, известное как «Трагическая неделя»)[83]83
  Подавление восстания в Барселоне было менее жестким, чем расправа над коммунарами в 1871 году. В 1909 году было казнено 5 человек. Возмущение в Европе вызвала скорее несправедливость приговора. Среди казненных был известный педагог-анархист Ф. Феррер, который вообще не участвовал в восстании. Впрочем, резонанс этих событий был меньшим, чем казнь в 1887 году организаторов стачки в Чикаго (тоже анархистов), в память о которых стало отмечаться 1 мая.


[Закрыть]. Анархисты пользовались влиянием там, где бедные требовали перераспределения земли, в то время как марксисты часто считали крестьян «отсталыми», а крестьяне в свою очередь враждебно относились к марксистским планам образовать централизованное государство. Франция представляла собой особый случай. Здесь у этьенов, сувариных, раснеров и ранвье были свои сторонники. Поскольку государство время от времени прибегало к репрессиям, марксистские партии пользовались поддержкой, однако среди ремесленников (которые все еще играли важную роль) стало появляться все больше анархистов[84]84
  Анархисты пользовались широким влиянием не столько среди ремесленников (которым было что терять), а именно среди рабочих, составляя серьезную конкуренцию социал-демократам, а иногда и преобладая над марксистами в рабочем движении Франции, Испании, Португалии, Италии, Латинской Америки и др. Подробнее см.: Дамье В.В. Забытый Интернационал. – Т. 1. – М., 2006.


[Закрыть]. При этом обещанные либеральным правительством реформы «умерили пыл» многих потенциальных марксистов. Серьезным оппонентом марксистских партий выступила церковь. Последователи Маркса считали христианство реакционной идеологией, оправдывающий старый социальный уклад. Церковь так же враждебно отвечала марксизму. Особенно яро противостояла марксизму католическая церковь. Ее сопротивление влиянию марксизма было особенно эффективным через политические партии и общественные организации[85]85
  Основное внимание католических организаций был направлено не на борьбу с марксизмом, а на сопротивление наступлению либералов. В 1905 году именно либералы («радикалы») добились отделения государства от церкви во Франции. «Трагическая неделя» в 1909 году в Барселоне, сопровождавшаяся разгромом монастырей, тоже обошлась без марксистов.


[Закрыть].

В США марксисты и другие социалисты также столкнулись с синтезом репрессии и либеральной демократии, однако здесь им в меньшей степени, чем в большинстве индустриальных стран Европы, удалось укрепить свои позиции. Профсоюзы и социалистические движения имели многочисленных сторонников до начала XX века. Например, в 1886 году 10% рабочего класса были членами союза[86]86
  В 1886 году около 700 тысяч членов.


[Закрыть], имевшего средневековое название «Рыцари труда». Однако позднее влияние левого уклона было подорвано несколькими факторами: этническими разногласиями, господствующей либеральной идеологией, избирательным правом для мужчин (несправедливость, требующая перемен[87]87
  Феминистский аргумент Д. Пристланда здесь не уместен – женщины были лишены избирательных прав и в Германии, где марксизм был более влиятелен. Женщины далеко не всегда голосуют именно за левых, и эта проблема, таким образом, не относится к причинам кризиса социалистического движения в США. ***


[Закрыть]), активной репрессивной политикой.

Идеальную страну для Этьена Лантье нужно было искать в Северной или Центральной Европе. Самой крупной и успешной партией оставалась Социал-демократическая партия Германии (СДПГ), но марксистские партии были также популярны в Скандинавии и некоторых частях Австро-Венгерской империи. Неудивительно, что центр марксистских надежд сместился из Франции, где он находился в середине века[88]88
  Маркс и Энгельс всегда связывали большие надежды с Германией, но приоритет готовности к коммунизму отдавали все же Великобритании как наиболее развитой стране капитализма.


[Закрыть], на Восток. В Германии появился многочисленный индустриальный рабочий класс. Многих рабочих привлекал марксизм с его курсом на развитие современной тяжелой промышленности и обещанием того, что пролетариат унаследует Землю. Однако политические условия были так же важны (если не более значимы), как условия экономические. В 1878 году после покушения на кайзера (к которому социалисты не имели никакого отношения) Бисмарк потребовал от рейхстага принятия законов, направленных против социалистов, запрещающих Социал-демократическую партию и разрешающих преследование рабочих организаций. Тем не менее партия и профсоюзы продолжали существовать подпольно. Кроме того, некоторые социал-демократы все еще оставались членами парламента и могли привлекать внимание к вопросам, связанным с рабочим классом. Дискриминация продолжалась даже после того, как в 1890 году антисоциалистические законы утратили силу. Члены СДПГ испытывали притеснение со стороны полиции, а работодатели жестоко расправлялись с бастующими. Рабочих считали людьми второго сорта, которым покровительствует средний класс, не допуская их при этом в свои клубы и ассоциации. Эта социальная шизофрения, сочетание свободы и угнетения, привела к расцвету модернистского марксизма Маркса и Энгельса. Репрессии против СДПГ не давали ее членам пробиться в политику, что предопределило ее антиреформистскую направленность. Партия приняла марксистскую программу в Эрфурте в 1891 году, согласно которой будущая цель состояла в свержении капитализма революционным путем[89]89
  Эрфуртская программа была принята уже после отмены чрезвычайных законов в 1890 году, что позволило СДПГ вернуться к парламентской тактике. В период чрезвычайных законов (1878-1890) партия существенно сдвинулась к реформизму, хотя формально продолжала выступать за революцию, отнесенную в неопределенное будущее.


[Закрыть]. В то же время партия имела представителей в парламенте, ее представительство и влияние возросли после 1890 года, что позволило ей приобрести немало преимуществ при существующем порядке. Казалось, что нехватка революции не такая уж острая. В результате сложной совокупности обстоятельств СДПГ стала воплощением идеала, к которому Маркс и Энгельс стремились в Первом интернационале: независимая марксистская партия, ведущая борьбу с существующей системой за интересы рабочих и не связанная с буржуазией.