Текст книги "Один день"
Автор книги: Дэвид Николс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Глава 9
Алкоголь и сигареты
15 июля 1995 года
Уолтемстоу и Сохо
Портрет в багровых тонах
Роман
Эмма Т. Уайлд
Глава 1
За свою недолгую жизнь детектив Пенни Потом-Придумаю повидала немало сцен преступления, но такого ____ еще не видела.
– Кто-нибудь двигал тело? – спросила она.
* * *
Ядовито-зеленые буквы смотрели на нее с экрана монитора: всё, что она написала за целое утро. Сидя за маленькой школьной партой в маленькой комнатушке ее маленькой новой квартиры, Эмма перечитала написанное, затем снова перечитала, и всё это время за ее спиной недовольно бурлила батарея.
По выходным или по вечерам, если хватало сил, Эмма писала. Она начала два романа (в одном действие происходило в концлагере, во втором – в постапокалипсическом будущем); книгу для детей о жирафе, у которого была слишком короткая шея, с собственными иллюстрациями; остросоциальный, гневный сценарий телесериала о социальных работниках под названием «Крутое дерьмо»; пьесу для альтернативного театра о сложной эмоциональной жизни двадцатилетних; роман в стиле фэнтези для подростков, где учителя оказывались злыми роботами; радиопьесу об умирающей феминистке в стиле «поток сознания»; книгу комиксов и сонет. Ни одно из этих произведений не было закончено – даже сонет в четырнадцать строк.
Строки на экране были ее последним проектом, попыткой сочинить серию коммерческих детективов с феминистским подтекстом. В одиннадцать лет она прочла всю Агату Кристи, а также Реймонда Чандлера и Джеймса М. Кейна – так почему бы не написать что-то похожее на первого, второго и третьего авторов одновременно? Однако в который раз Эмма обнаружила, что читать и писать – далеко не одно и то же, нельзя просто впитать слова и выжать из себя что-то другое. Она не могла даже придумать фамилию своей героине, женщине-детективу, не говоря уж о внятном сюжете. Даже ее псевдоним никуда не годился – ну что за Эмма Т. Уайлд? Она невольно задумалась: не принадлежит ли она к тому роду людей, которые всю жизнь только и делают, что пробуют свои силы? Она уже пробовала играть в группе, писать пьесы и детские книги; пробовала быть актрисой и работать в издательстве. Что, если детективы – всего лишь очередной неудачный проект, которому суждено занять свое место среди полетов на трапеции, буддизма и изучения испанского? Она посмотрела статистику: количество слов. Тридцать пять, включая заглавие и ее дурацкий псевдоним. Эмма простонала, нажала на рычажок офисного кресла, в котором сидела, и оно опустилась чуть ниже.
В фанерную дверь постучали.
– Как там дела у Анны Франк?
Снова эти его шуточки. У Иэна они не бывали одноразовыми – он повторял их снова и снова, пока они не разваливались, как дешевый зонтик в руках. Когда она и Иэн начали встречаться, почти девяносто процентов всего, что произносил Иэн, было так или иначе связано с так называемым юмором – каламбуры, смешной голос, все что угодно шло в ход ради комического эффекта. Эмма надеялась, что со временем эта цифра снизится хотя бы до сорока процентов – с сорока процентами она могла бы смириться, – однако прошло два года, а он по-прежнему юморил на все семьдесят пять, и вся ее жизнь протекала на фоне постоянного смехоаккомпанемента. Неужели человек действительно способен хохмить два года почти без остановки? Она избавилась от черных простыней, подставок под пивные кружки, тайком повыбрасывала половину его трусов, и он уже не готовил так часто свое знаменитое ирландское рагу – но сколько можно пытаться его изменить? Кажется, она достигла предела.
– Не желает ли леди чашечку чая? – проговорил он, жеманно растягивая слова.
– Нет, милый, спасибо.
– Гренки по-бирмингемски? – На этот раз прозвучал шотландский акцент. – Мой хомячок не желает пару гренок?
С недавних пор он начал звать ее хомячком. Когда она потребовала объяснений, Иэн ответил, что ему просто хочется затискать ее, как хомячка. В отместку она взялась было звать его сусликом: суслик и хомяк, хомяк и суслик. Но прозвище как-то не прижилось.
– Как насчет маленькой греночки? Чтобы подкрепиться перед сегодняшним вечером?
Сегодняшний вечер? Так вот в чем дело. Часто, когда Иэн начинал говорить смешными голосами, он делал это потому, что просто не мог сказать что-то напрямую, естественным голосом.
– Сегодня же такой вечер. Крутая тусовка с мистером ТВ.
Она решила не обращать на него внимания, но это было нелегко. Упершись подбородком ей в голову, он вслух прочел слова, которые видел на экране монитора:
– Портрет в багровых тонах…
Она закрыла экран ладонями:
– Не читай из-за спины, пожалуйста.
– Эмма Т. Уайлд. Кто это – Эмма Т. Уайлд?
– Иэн, это мой псевдоним.
– А что значит «Т»?
– Третьесортная писательница.
– Талантливая. Таинственная.
– Тошнотворная.
– Если хочешь, я могу прочитать…
– С какой это стати? Это же полное дерьмо.
– Ты не можешь написать дерьмо.
– Ну, так представь, что написала. – Она выключила монитор, отвернулась и, не глядя на Иэна, поняла, что он опять смотрит на нее, как ручная собачонка. В последнее время в присутствии Иэна она часто чувствовала нечто среднее между раздражением и угрызениями совести. – Извини, – прибавила она, взяв его за пальцы и пожав ему руку.
Он поцеловал ее в затылок и прошептал ей в волосы:
– Знаешь, что такое «Т» на самом деле? Толстопопая. Толстопопая Эмма Уайлд.
Сказав это, он ушел; классический прием: подначить ее и ретироваться. Не желая поддаваться на его провокацию, Эмма захлопнула дверь, включила монитор, перечитала написанное, передернула плечами, закрыла файл и отправила его в корзину. Раздался характерный звук, имитирующий комкание бумаги, стук клавиш.
Визг пожарной сигнализации оповестил ее о том, что Иэн взялся за готовку. Она встала и, следуя на запах горящего масла, прошла по коридору в кухню, служившую также столовой. Это была не отдельная комната, а всего лишь самый темный угол гостиной в квартире, которую они купили вместе. По правде говоря, Эмма не была уверена, стоит ли покупать квартиру, которая была похожа на один из тех углов, что показывают в криминальной хронике, но Иэн ее уговорил. Глупо снимать жилье, сказал он, они и так постоянно ночуют друг у друга, дом рядом со школой, это свое, а не чужое – и так далее, и тому подобное. И вот они вместе накопили деньги на банковском счету, приобрели квартиру и накупили книг по дизайну интерьеров, включая ту, в которой рассказывалось, как покрасить фанеру под итальянский мрамор. Они вели вдохновенные разговоры о том, что неплохо было бы восстановить оригинальный камин, соорудить книжные полки и встроенный шкаф для хранения одежды. Восстановить оригинальный паркет. Иэн даже взял напрокат циклевальный аппарат, чтобы сделать все по науке. И вот в дождливую февральскую субботу они сорвали ковровое покрытие, с тоской взглянули на гниющие доски, растрескавшуюся стяжку и старые газеты и с виноватым видом прибили ковровое покрытие обратно, точно избавляясь от трупа. И все их попытки наладить быт носили такой неубедительный, временный характер, точно они были детьми и строили домик из одеял; и, несмотря на новую краску, постеры на стенах и новую мебель, квартира по-прежнему имела неухоженный вид временного пристанища.
Иэн стоял в кухоньке в луче дымного света, повернувшись к ней широкой спиной. Стоя в дверном проеме, Эмма смотрела на него: старая дырявая серая майка, трусы, выглядывающие из спортивных штанов, которые он называл трениками. Внизу его спины, покрытой коричневыми волосами, на резинке трусов красовалась надпись «Келвин Кляйн», и Эмме пришло в голову, что Келвин Кляйн подобный антураж не одобрил бы.
Она заговорила, нарушив тишину:
– У тебя ничего не подгорело?
– Не подгорело, а поджарилось.
– По-твоему – поджарилось, а по-моему – подгорело.
– Может, вообще все выбросить?!
Тишина.
– У тебя трусы выглядывают.
– Да, так задумано, – говорит Иэн. И добавляет тоненьким девчачьим голоском: – Так сейчас модно, противная.
– Выглядит вызывающе.
В ответ – тишина, лишь масло шипит на сковородке. На этот раз Иэн нарушил молчание.
– Ну и куда наш чудо-мальчик ведет тебя сегодня? – спросил он, не оборачиваясь.
– Куда-то в Сохо, точно не помню. – Вообще-то, она помнила, но этот ресторан на данный момент был самым модным в городе, а ей не хотелось давать Иэну почву для издевок. – Иэн, если ты не хочешь, чтобы я шла…
– Что ты, иди, развлекайся…
– Может, пойдешь с нами?
– Гарри, Салли и я? Да брось, Эмма.
– Мы были бы тебе очень рады.
– Чтобы вы перешучивались и весь вечер болтали, не обращая на меня внимания?..
– Мы так никогда не делали.
– В прошлый раз все так и было!
– Неправда!
– Ты точно не будешь гренки?
– Нет!
– Да и к тому же у меня сегодня выступление. «Дом смеха» в Патни.
– И тебе за него заплатят?
– Да, представь себе! – сердито сказал Иэн. – Так что нет, спасибо большое. – Он принялся шумно рыться в шкафу в поисках соуса. – На мой счет не переживай.
Эмма раздраженно вздохнула:
– Если не хочешь, чтобы я шла на встречу, так и скажи.
– Мы не сиамские близнецы, Эм. Иди, если хочешь. Развлекайся. – Бутылка с чахоточным хрипом выплюнула остатки соуса. – Только не спи с ним, ладно?
– Это маловероятно, тебе не кажется?
– Если верить твоим словам, да.
– Он встречается со Сьюки Медоуз.
– А если бы не встречался?
– Если бы не встречался, ничего бы не изменилось, потому что я люблю тебя.
И все же Иэну этого было мало. Он молчал, и Эмма вздохнула, прошла через кухню и обняла его за талию, почувствовав, как он тут же втянул живот. Прижавшись к его спине лицом, она вдохнула знакомый теплый запах его тела, поцеловала ткань майки, пробормотала: «Хватит глупостей», – и они постояли так немного, пока не стало ясно, что Иэн не прочь начать завтрак.
– Ладно. Пойду проверять контрольные, – сказала она и ушла.
Ее ждали двадцать восемь сочинений по книге «Убить пересмешника»[24]24
«Убить пересмешника» (1960) – единственный роман американской писательницы Харпер Ли (р. 1926).
[Закрыть], одно тупее другого.
– Эм, – произнес он, когда она была уже у двери. – Какие у тебя планы на после обеда? Часиков на пять?
– Уже должна буду закончить. А что?
Он оперся на кухонный шкафчик, держа в руке тарелку:
– Да я вот подумал, не поваляться ли нам в кроватке, пошалить после обеда, как говорится.
Я люблю его, подумала она… просто я в него не влюблена. Нет, я его и не люблю. Пыталась, пыжилась, чтобы полюбить, но все напрасно. Я строю совместную жизнь с человеком, которого не люблю, и не знаю, как теперь выпутаться.
– Возможно, – кивнула она. – Может быть. – Сложив губы, она послала ему воздушный поцелуй, улыбнулась и закрыла дверь.
* * *
Каждое утро теперь было «утром после вчерашнего».
С колотящимся сердцем, промокнув от пота, Декстер проснулся немногим позже полудня от того, что за окном орал какой-то мужик, но мужик оказался солистом М People. Декстер снова уснул перед телевизором, и снова настало время героически просыпаться.
Каждую субботу после эфира «Ночной вечеринки» он проводил одинаково: спертый воздух, закрытые жалюзи, чтобы солнце не светило в глаза. Будь его мать жива, она поднималась бы сейчас по лестнице, громким голосом призывая его проснуться и наконец чем-нибудь занятья. Вместо этого он сидел во вчерашних трусах на черном кожаном диване с сигаретой во рту и джойстиком Playstation в руках, играя в «стрелялку» и стараясь не двигать головой.
Часам к трем началась «депрессия выходного дня», и он решил попрактиковаться в диджействе. Как и полагается начинающему диджею, у Декстера была целая коллекция дисков и коллекционного винила, хранящихся в стойках из сосны, сделанных на заказ, две «вертушки» и микрофон. Его часто можно было увидеть в музыкальных магазинчиках в Сохо в огромных наушниках, похожих на половинки кокоса. По-прежнему в трусах, он нехотя принялся делать миксы на новом оборудовании, готовясь к следующей вечеринке с друзьями. Но даже это занятие не приносило радости, и вскоре он его оставил. «Винил в сто раз круче дисков», – проговорил он и лишь после этого понял, что говорит с пустой комнатой.
Снова погрузившись в меланхолию, он вздохнул и подошел к огромному холодильнику, заполненному доверху дорогим сидром модной новой марки. Помимо телешоу (которое окрестили «верхом безвкусия», что, по-видимому, было хорошо), недавно он взялся за рекламу. Его называли всеядным, что, по-видимому, тоже было хорошо; он представлял собой новую породу британских мужчин – стильных, с деньгами, не стесняющихся своего мужского обаяния и сексуальности; мужчин, которые любили машины, большие титановые часы и примочки из хромированной стали. Он уже озвучил рекламу элитного сидра, рассчитанного на молодых людей, которые носят дизайнерские шмотки, и новой мужской бритвы, напоминающей инопланетный объект из фантастического фильма, с множеством лезвий и смазочной пластиной, оставляющей склизкий след на подбородке, точно кто-то его обсопливил.
Он даже попробовал себя в качестве модели – это была его давняя мечта, которую он не осмеливался высказать вслух. Теперь, когда она сбылась, он лишь отмахивался и говорил, что «все это смеха ради». В этом месяце он снялся для разворота модной рубрики мужского журнала. «Гангстерский шик» – такой была тема съемки: на девяти страницах Декстер пожевывал сигары или лежал в пробитом пулями приталенном двубортном костюме на капоте «ягуара», раскинув руки. Экземпляры журнала как бы случайно были разбросаны по его квартире, чтобы гости как бы случайно на них наткнулись. Один журнал лежал даже в туалете, и иногда, сидя на унитазе, Декстер разглядывал свое изображение – неподвижное, но в приталенном двубортном костюме.
Быть ведущим тупой телепрограммы поначалу было неплохо, но рано или поздно тупость надоест кому угодно. Он понимал, что в недалеком будущем ему придется сделать что-то действительно стоящее, а не «настолько тупое, что даже смешно», и в попытке зарекомендовать себя основал собственную продюсерскую компанию, «Мэйхем ТВ». В данный момент компания существовала лишь в виде логотипа на дорогой именной бумаге, но Декстер был уверен, что в скором времени все изменится. У него не было выбора, ведь даже Аарон, его агент, сказал: «Ты отличный ведущий молодежных телепрограмм, Декси, – проблема в том, что сам ты уже не молодежь». А что еще он умеет делать, если придется уйти? Может, стать актером? Среди его знакомых – и коллег, и друзей – было много актеров; кое с кем из них он даже играл в покер, и ему казалось, что если уж они могут играть, то он…
Да, и в профессиональной, и в личной жизни последние два года были полны новых возможностей, потрясающих новых знакомств, канапе и премьер, полетов на вертолетах и болтовни про футбол. Конечно, не все было гладко: порой его настигало чувство тревоги, парализующий страх, а пару раз стошнило на людях. Когда он заходил в бар или в клуб, один его вид почему-то заставлял парней выкрикивать оскорбления или даже бросаться на него с кулаками, а недавно на концерте Kula Shaker кто-то из зала даже запустил в него бутылкой. Автор колонки «Модно – немодно» одного журнала записал его в категорию «Уже не модно». Эта «немодность» лежала у него на душе тяжелым грузом, но он пытался успокоить себя тем, что ему просто завидуют. Зависть – побочный продукт успеха.
Ради успеха пришлось поступиться еще кое-чем. Он был вынужден, хоть и с сожалением, перестать общаться со старыми друзьями по университету, потому что, «в конце концов, нынче не 1988 год». Кэллум, его бывший сосед по квартире, с которым они хотели открыть бизнес, сначала упорно оставлял на его автоответчике шутливые сообщения, но Декстер надеялся, что и до него скоро дойдет. А что он должен делать – жить со своими друзьями в одном большом доме до конца жизни? Нет, друзья как шмотки: пока носятся, все нормально, но рано или поздно снашиваются или из них вырастаешь. Нельзя же, в самом деле, считать, что старые друзья на всю жизнь, – да и как тогда заводить новых? Руководствуясь такой логикой, Декстер взял за правило прекращать отношения с одним старым приятелем, если обзавелся тремя новыми. И вот, вместо старых друзей, про которых он забыл, у него появилось тридцать, сорок, пятьдесят более успешных и красивых знакомых. Их было так много, что они брали количеством, хотя, по правде говоря, он был не уверен, что все они ему действительно нравятся. Он заработал себе репутацию своими коктейлями, безграничной щедростью, диджейскими «вертушками» и вечеринками после шоу, но нередко, проснувшись утром в прокуренной, разгромленной квартире, обнаруживал, что его бумажник украли.
Но ничего. Есть ли более прекрасное время, чтобы быть молодым, быть знаменитым, быть британцем? Жизнь в Лондоне била ключом, и ему казалось, что отчасти в этом его заслуга. Он делал деньги, у него были модем и проигрыватель для мини-дисков, подружка-звезда и целая коллекция запонок, холодильник, набитый дорогим сидром, и ванная, набитая бритвами со множеством лезвий. И хотя он ненавидел сидр, а от лезвий у него началось раздражение, ему все равно нравилось так жить – с опущенными жалюзи в середине дня, в середине года, в середине десятилетия, почти в самом центре самого безумного города на Земле.
Впереди целый день. Скоро можно позвонить дилеру. Вечером тусовка в большом доме в Лэдброук-Гроув; правда, сначала его ждет ужин с Эммой, но к одиннадцати он уж точно сможет от нее отделаться.
* * *
Для обсуждения этой темы не может быть подходящего момента, нет и деликатного способа ее поднять. Но все же нельзя промолчать, когда речь идет о любви и… газах.
Эмма и Иэн давно миновали ту стадию отношений, когда влюбленные ходят в кино, дерутся подушками и участвуют в викторинах в пабах[25]25
В британских пабах в определенный день недели часто проводят викторины с целью привлечь посетителей; это очень популярный вид досуга. Призом обычно является бесплатная выпивка.
[Закрыть]; их отношения вступили в стадию дивана перед телевизором и домашних ужинов. Сближение привело к тому, что они стали меньше стесняться друг друга, однако Эмма и предположить не могла, что для нее это будет означать близкое знакомство с тем, как Иэн переваривает пищу. Первый раз он проявил себя в ее присутствии, когда они лежали в постели. Это был всего лишь слабый пук, и она лишь посмеялась над маленьким облачком теплого воздуха, которое он выпустил на ее голую ногу, – они оба посмеялись. «Иэн, ты ужасен!» – захихикала она тогда, втайне обрадовавшись тому, как уютно и расслабленно чувствуют они себя в обществе друг друга.
Но после двух лет в замкнутом пространстве бок о бок с Иэном ей стало казаться, что, пожалуй, кое-кто слишком расслабился. В последнее время она чувствовала себя не только его подругой, но и гастроэнтерологом и, войдя в комнату, как индейский следопыт, могла определить не только, когда он там был, но и что он ел. Его любовь к острой жирной пище, маринованным в крепком уксусе овощам и соусу чили усугубляла проблему – ведь Иэн был человеком, которого приходилось убеждать, что соленый огурец не считается салатом, а луковые кольца – свежими овощами.
Проблема висела над головой Эммы густым облаком, иногда в буквальном смысле. «Почему я должна это терпеть?» – спрашивала она себя, сердито нахмурившись перед экраном телевизора, вынужденная смотреть «Плетеного человека»[26]26
«Плетеный человек» (1973) – фильм ужасов режиссера Робина Харди.
[Закрыть], и поджидая, когда Иэн, как обычно, приподнимет зад, а на лице его отразится напряжение. «Я не обязана дышать ртом в собственном доме. Эти отношения просто душат меня!» Смех, гнев, внезапное движение – например, необходимость потянуться за пультом – все это могло спровоцировать реакцию. После секса он неизбежно взрывался, как банка газировки, которую хорошо растрясли, и сейчас Эмма как раз лежала на кровати в зловонном облаке, слушая, как хлопает входная дверь, а Иэн уходит в «Дом смеха» в Патни на свой концерт – пятнадцать минут тоскливых шуток о том, в чем разница между собакой и кошкой.
Она смотрела в потолок, который словно давил на нее. За стеной соседи смотрели телевизионное шоу; голос ведущей программы, резкий и отчетливый, молотком бил Эмме по ушам. Она встала, потянулась за бутылкой, которую они захватили, когда направились в спальню, и взяла ее в ванную. Наполнив водой овальную ванну, она легла и хмуро уставилась на смеситель. Удивительно, как быстро прошла радость обладания собственным жильем; какими жалкими и невзрачными казались их вещи в этой крошечной квартире с тонкими стенами и чужим ковролином на полу. Нет, квартира не была грязной – каждый сантиметр они отчистили проволочной щеткой, – но в ней все равно все было каким-то противно липким и пахло старым картоном, и от этого запаха невозможно было избавиться. В первую ночь, когда они закрыли входную дверь и откупорили шампанское, ей вдруг захотелось рыдать. В ту ночь, когда они лежали в кровати, Иэн сказал, что должно пройти время, прежде чем она почувствует себя как дома, и добавил: «По крайней мере, это свое, а не чужое». Но при мысли о том, что это «свое» у них теперь общее и им придется делить его годами, Эмму переполняла убийственная тоска. А дальше-то что?
Но хватит убиваться. Сегодня, между прочим, особый день. Она выбралась из ванны, почистила зубы щеткой и нитью, пока десны не заболели, обрызгалась с головы до ног каким-то парфюмом с цветочно-древесным ароматом и просмотрела скудный гардероб в поисках наряда, который не сделал бы ее похожей на мисс Морли, учительницу английского, которую вывел в ресторан ее знаменитый друг. В конце концов решила надеть неудобные туфли и маленькое черное платье, которое купила в магазине «Карен Миллен», когда была пьяна.
Посмотрев на часы, она поняла, что время еще есть, и включила телевизор. Показывали всенародный конкурс «Самый талантливый домашний любимец Британии». Сьюки Медоуз стояла на пляже в Скарборо и представляла зрителям собаку, игравшую на барабанах: палочки крепились при помощи скотча к ее передним лапам, и она махала ими, встав на задние лапы и иногда попадая по маленьким барабанчикам. Эта картина явно не вызывала у Сьюки беспокойства; она смеялась и не умолкала, как обычно, и на мгновение Эмме даже захотелось позвонить Декстеру и под каким-нибудь предлогом все отменить – ведь, правда, какой смысл?
Дело было не только в его болтливой подружке. В последнее время Эм с Дексом не слишком-то ладили. Он часто отменял встречи в последний момент, а когда им все-таки удавалось встретиться, выглядел рассеянным и явно испытывал неловкость. Они произносили слова странными натянутыми голосами и больше не смеялись обоюдным шуткам, а скорее поддразнивали друг друга с презрительным, насмешливым видом. Их дружба превратилась в увядший букет, который Эмма упорно поливала водой. Так почему не позволить ему просто завять? Глупо думать, что дружба должна длиться вечно, к тому же у нее, Эммы Морли, навалом других друзей – старых приятелей по колледжу, знакомых по школе… или вот Иэн. Но с кем из них можно откровенно поговорить об Иэне? Уж точно не с Декстером, не теперь. Собака продолжала играть на барабанах, а Сьюки Медоуз все хохотала и хохотала, и Эмма выключила телевизор.
В коридоре она оглядела себя в зеркале. Надеялась одеться скромно, но элегантно, а в результате выглядит как героиня одной из тех программ, где женщин учат правильно одеваться, – только вот о ней стилисты как будто забыли на полпути. В последнее время она явно слишком налегает на пеперони, и вот результат – маленькое круглое брюшко. Был бы здесь Иэн, наверняка сказал бы, что она выглядит замечательно, но без него она видит лишь толстый живот под черным атласным платьем. Прикрыв живот рукой, она закрыла входную дверь и начала долгий путь из своей бывшей муниципальной квартиры на другой конец города.
* * *
– У-хуууууууу!!!!!
Жаркий летний вечер на Фрит-стрит; ему звонит Сьюки:
– Ты видел?
– Что?
– Собачку!!! Которая играла на барабанах! Такая прелесть!!!!!!!
Декстер – элегантный, в матовой черной рубашке, черном костюме и сдвинутом на затылок котелке – стоял у входа в заведение «Бар Италия» и держал мобильный телефон в десяти сантиметрах от уха. Со Сьюки нельзя было разговаривать по-другому; ему казалось, что он услышит ее, даже если прервет соединение.
– Такие маленькие барабанные палочки на таких маленьких лапках!!!!!
– Умора, – сказал он, хотя на самом деле даже не смог заставить себя включить телевизор. Декстеру было очень неприятно осознавать, что его гложет зависть, но он слышал шепотки за спиной, что из них двоих по-настоящему талантлива лишь Сьюки, что она тащит его на себе. Он успокаивал себя тем, что нынешняя популярность Сьюки, ее высокие гонорары и любовь публики не что иное, как компромисс ради славы. Самый талантливый домашний любимец в Британии? Да он в жизни бы на такое не согласился. Даже если бы его умоляли.
– Говорят, на этой неделе мы собрали аудиторию в девять миллионов!!! Может, даже десять!!!
– Сьюки, давай я тебе объясню, как работает телефон. Необязательно в него орать. И так слышно.
Она фыркнула и повесила трубку. Стоя неподалеку, Эмма задержалась ненадолго, чтобы понаблюдать за Декстером: тот чертыхнулся, глядя на телефон в руке. Декс по-прежнему шикарно выглядел в костюме. Правда, шляпа странная, но хорошо хоть на нем нет идиотских наушников. Он поймал ее взгляд, и его лицо просияло; он почувствовал прилив нежности и радость оттого, что проведет вечер с ней.
– Зачем тебе эта штука? – спросила она, кивая на телефон.
Он поцеловал ее в щеку и положил телефон в карман.
– Зато теперь у тебя есть выбор – ты можешь звонить мне, лично мне, я имею в виду, или на стационарный телефон в то место, где я могу находиться…
– Я лучше на стационарный.
– А что если меня не будет на месте?
– Я этого не переживу.
– Эм, сейчас не восемьдесят восьмой год.
– Да, я в курсе…
– Полгода. Даю тебе полгода, и ты тоже купишь себе мобильник.
– Никогда.
– Спорим?
– Спорим. Если я когда-нибудь куплю мобильник, ужин за твой счет.
– Опять за мой счет?
– К тому же мобильные телефоны вредно воздействуют на мозг.
– Неправда.
– Откуда ты знаешь?
Минуту они постояли в тишине, и у обоих возникло смутное чувство, что вечер начался неудачно.
– Не могу поверить – только пришла, а уже наезжает, – проговорил Декстер обиженно.
– Да, я такая. – Эмма улыбнулась и обняла его, прижавшись щекой к его щеке. – Я вовсе не наезжаю. Прости меня, прости.
Он коснулся рукой ее шеи:
– Давно не виделись.
– Слишком давно.
Он сделал шаг назад:
– Ты просто красавица, кстати.
– Спасибо. Ты тоже красавчик.
– Не красавчик…
– Симпатяга.
– Спасибо. – Он взял ее за руки и развел руки в стороны. – Тебе надо чаще носить платья, так ты почти похожа на женщину.
– Классная шляпа, только сними ее, пожалуйста…
– А твои туфли!
Она покрутила ногой в туфле:
– Самые удобные ортопедические туфли на шпильках в мире!
Они пошли по людной улице в сторону Уордор-стрит. Эмма провела кончиками пальцев по лацкану его пиджака: какой-то странный ворс.
– Что это, кстати? Бархат? Велюр?
– Молескин.
– У меня однажды был спортивный костюм из похожей ткани.
– Мы неразлучная парочка, верно? Декс и Эм.
– Эм и Декс. Мы как Роджерс и Астер…[27]27
Имеются в виду Джинджер Роджерс и Фред Астер.
[Закрыть]
– Бартон и Тейлор[28]28
Имеются в виду Ричард Бартон и Элизабет Тейлор.
[Закрыть].
– Мария и Иосиф.
Декстер взял ее за руку, и вскоре они оказались у входа в ресторан.
Заведение «Посейдон» находилось в помещении бывшей подземной парковки и напоминало огромный бункер. Чтобы войти, надо было спуститься по широкой, как в театре, лестнице, которая как будто чудесным образом висела в воздухе над главным залом и постоянно отвлекала посетителей, большую часть вечера разглядывавших наряды или знаменитые лица новоприбывших. Не чувствуя себя ни нарядной, ни знаменитой, Эмма бочком сошла вниз, держась одной рукой за перила, а другой прикрывая живот. Наконец Декстер взял ее за ту руку, что была на животе, остановился и с гордостью оглядел зал, точно сам его спроектировал:
– Ну, как тебе?
– Ну, просто клуб «Тропикана»[29]29
«Тропикана» – знаменитое кабаре в Гаване.
[Закрыть], – ответила она.
Внутренняя отделка и обстановка соответствовали стилю романтического круизного лайнера 1920-х годов: обтянутые бархатом скамьи, официанты в ливреях, подносящие коктейли, декоративные иллюминаторы с видом на пустоту. Из-за отсутствия естественного освещения казалось, что ресторан находится под водой, точно он уже наткнулся на айсберг и сейчас как раз идет на дно. Но воссозданная атмосфера элегантной межвоенной эпохи меркла на фоне пафоса, показухи и всепроникающего духа молодости, секса, денег и прогорклого масла. Весь пурпурный бархат, все отглаженные персиковые скатерти мира не могли отвлечь от шумной беготни на открытой кухне, мелькания кастрюль из нержавеющей стали и белых поварских колпаков. Да, подумала Эмма, сейчас явно не 1988 год.
– Ты уверен, что мы пришли в нужное место? По-моему, тут очень дорого.
– Я же сказал – угощаю.
Он заправил выглядывающую бирку за воротник платья, сначала посмотрев на марку, взял Эмму за руку и пружинистой походкой преодолел оставшиеся ступеньки и ступил в самое сердце того мира, где правили бал молодость, секс и деньги.
Элегантный метрдотель с красивым лицом и в нелепом военно-морском мундире с эполетами сообщил, что столик освободится лишь через десять минут. Проталкиваясь сквозь толпу, они проследовали к коктейль-бару, где еще один человек в бутафорском военном мундире жонглировал бутылками.
– Что будешь пить, Эм?
– Джин с тоником.
Декстер прищелкнул языком:
– Ты не в пабе. Выпей коктейль, как все нормальные люди. Два мартини, пожалуйста, очень сухих: джин «Бомбей Сапфир», лимонный сок. – Эмма хотела было возразить, но Декстер авторитетно поднял палец: – Поверь мне. Здесь лучший мартини в Лондоне.
Она послушно замолчала и принялась ахать и охать, восхищаясь мастерством бармена; Декстер комментировал каждый его жест:
– Фокус в том, чтобы очень, очень сильно охладить все компоненты перед смешиванием. Вода в стакане должна быть ледяной, джин – из морозилки.
– А ты откуда знаешь?
– Мама научила, когда мне было лет девять, кажется.
Они чокнулись молча, и каждый подумал об Элизабет. Надежда, что вечер пройдет хорошо и они по-прежнему друзья, вновь затеплилась в сердце Декстера и Эммы. Она поднесла бокал к губам.
– Никогда раньше не пила такой коктейль. – Первый глоток был восхитительным, ледяным и сразу же ударил в голову; ее пробрала дрожь, и она едва не разлила напиток. Эмма открыла рот, намереваясь поблагодарить Декстера, но он вручил ей свой бокал, уже наполовину пустой:
– Я в туалет. Туалеты здесь, кстати, что надо. Лучшие в Лондоне.
– Вот бы посмотреть, – сказала Эмма, но Декстер уже ушел, и она вдруг оказалась одна с двумя бокалами в руках. Она попыталась принять уверенный и гламурный вид, чтобы ее не приняли за официантку.
Внезапно над ней нависла высокая девушка в леопардовом корсете и чулках с поясом. Она возникла так неожиданно, что Эмма испугалась и даже немножко взвизгнула, пролив мартини себе на руку.
