Текст книги "Один день"

Автор книги: Дэвид Николс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Повздорили, только и всего. – Она садится на край стола, раскачивает длинными ногами в старых школьных брюках, разрезанных снизу до колена на полоски; на ее черных кроссовках блестят пряжки из фольги. Она пальцем потирает шрам от прививки; маленькое, ожесточенное красивое личико нахмурено, как бы предупреждая Эмму, чтобы та оставила свои игры в «доброго учителя». Соню Ричардс боятся все ее одноклассники, да и Эмма порой опасается, как бы ей не перепало. Все дело в этом прямом взгляде, полном злобы. – Я извиняться не буду.

– Почему? Только не говори, что он первый начал.

Девочка вспыхивает.

– Но это правда! – говорит она с возмущением.

– Соня!

– Он сказал… – Она осекается.

– Что он сказал, Соня?

Соня прикидывает, что хуже – позор прослыть ябедой или ощущение, что ее обидели несправедливо.

– Он сказал, что у меня так хорошо получается играть Плута, потому что я на самом деле не играю – я, мол, и в жизни плебейка.

– Плебейка?

– Да.

– Так Мартин сказал?

– Именно так, и я ему врезала.

– Что ж… – Эмма вздыхает и смотрит в пол. – Прежде всего, неважно, что тебе кто говорит, – нельзя все решать кулаками.

Соня Ричардс – подопечная Эммы. Она знает, что плохо заводить подопечных, но Соня такая умная, самая умная в ее классе, и при этом такая агрессивная – тоненькая, как жердочка, но сколько же в ней обиды и оскорбленного достоинства!

– Но он такой козел, мисс!

– Соня, прошу тебя, не надо ругаться! – говорит Эмма, хотя в глубине души согласна с Соней насчет Мартина Доусона. Тот относится к детям, учителям, к системе образования в целом так, словно он – снизошедшее до них божество. Вчера на репетиции он плакал настоящими слезами, исполняя «Куда ушла любовь», выдавливая из себя высокие ноты, как камни из почек, и Эмма поймала себя на мысли, что ей хочется подняться на сцену, накрыть его лицо ладонью и толкнуть за кулисы. Назвать Соню плебейкой как раз в его духе, но все же…

– Если он действительно так сказал…

– Правда, мисс…

– Я поговорю с ним и все выясню, но если он правда так сказал, это свидетельствует лишь о том, какой он дегенерат… да и ты тоже хороша, раз поддалась на его провокацию. – На слове «дегенерат» она спотыкается. Надо говорить более понятным языком, приказывает себе Эмма. – Но если мы не разберемся с этой… заморочкой, никакого спектакля не будет.

Соня снова хмурится, и с удивлением Эмма видит, что девочка вот-вот заплачет.

– Вы этого не сделаете!

– Возможно, придется.

– Но мисс!

– Мы не можем так играть, Соня.

– Можем!

– Чтобы посреди действия ты на сцене влепила Мартину пощечину? – Эмма замечает, что Соня улыбается сквозь слезы. – Ты умница, Соня, большая умница, но люди расставляют тебе ловушки, и ты всегда наступаешь прямо в капкан. – Соня вздыхает, успокаивается и смотрит на маленький прямоугольник сухой травы за окном класса. – Ты могла бы себя проявить – не только в спектакле, но и в учебе. В этой четверти ты была очень умной, внимательной, вдумчивой ученицей. – Соня фыркает и хмурится. – А в следующей сможешь добиться гораздо больше, но тебе надо научиться контролировать свой темперамент, Соня. Ты должна показать людям, что ты можешь стать лучше. – Еще одна воодушевляющая речь за один день; Эмме начинает казаться, что она вкладывает в эти речи слишком много сил. Она надеялась, что ей удастся вдохновить Соню, но та смотрит куда-то ей за спину, в сторону двери. – Соня, ты меня слушаешь?

– Там Борода.

Оглянувшись, Эмма видит в стеклянном окошечке лицо, обрамленное темными волосами; глаза вглядываются в окошко – настоящий любопытный медведь.

– Не называй так мистера Годалминга. Он наш директор, – говорит она и приглашает директора войти. Но Соня права: первое слово, да и второе, что приходит в голову при взгляде на мистера Годалминга, – это «борода». Она у него удивительная, на все лицо – не клочковатая, подстриженная очень коротко и аккуратно, но очень, очень черная, как у конкистадора; голубые глазки на ее фоне кажутся дырочками, проделанными в ковре. Одно слово – Борода. Он входит в класс, и Соня почесывает подбородок. Эмма смотрит на нее широко раскрытыми глазами, точно говорит: «Не нарывайся».

– Всем добрый вечер, – говорит директор приветливым «внеклассным» голосом. – Что у вас тут? Все в порядке, Соня?

– Мне тут малость… шерсть повыдергивали, сэр, – отвечает Соня, – но думаю, все будет хорошо.

Эмма прыскает со смеху, и мистер Годалминг поворачивается к ней:

– Все хорошо, Эмма?

– Мы с Соней просто немного поговорили перед спектаклем. Иди дальше готовиться, ладно? – С облегчением улыбнувшись, Соня слезает со стола и идет к двери. – Передай Мартину, чтобы подождал пару минут.

Эмма и мистер Годалминг остаются наедине.

– Итак… – произносит он с улыбкой.

– Итак.

Продолжая изображать лихого парня, мистер Годалминг седлает стул на манер телеведущего, в процессе, видимо, передумывает, но потом понимает, что обратной дороги нет.

– Трудный ребенок, эта Соня.

– Это все показное.

– Мне сообщили о драке.

– Ничего страшного. Ребята просто разнервничались перед спектаклем.

Кажется, мистеру Годалмингу очень неудобно сидеть по-ковбойски на стуле.

– А я слышал, что ваша протеже надавала по ушам нашему будущему старосте.

– У молодых кровь горячая. Да и Мартин сам виноват.

– Мне доложили, что она отхлестала его по щекам.

– Кажется, вы неплохо информированы.

– Я же директор. – Мистер Годалминг улыбается заросшими губами, и Эмма невольно задается вопросом: если долго смотреть на него, можно ли увидеть, как растут волосы? И что там, под всеми этими волосами? Может, мистер Годалминг на самом деле очень даже ничего? Он кивает на дверь. – В коридоре я встретил Мартина. Он очень… переживает.

– В течение шести последних недель он сильно вжился в роль. Работает по методу Станиславского. Как бы до рахита не дошло.

– И как, получается?

– О нет, он ужасен. Я бы его на сцену не выпускала. Советую запастись берушами на время исполнения сольной партии. – Мистер Годалминг смеется. – А вот Соня умница. – На лице директора отражается сомнение. – Сами увидите.

Он неловко поерзывает на стуле.

– Что нам ждать от сегодняшнего вечера, Эмма?

– Не знаю. Всякое может быть.

– Лично мне больше нравится «Милая Черити». Напомни, почему ты не захотела поставить этот мюзикл…

– Ну, это мюзикл о проституции, и…

Мистер Годалминг снова смеется. Эмма вообще часто его смешит, и другие тоже это заметили. В учительской поговаривают, что кое у кого появилась любимица, и намекают, что кое-кто слишком пристально ее разглядывает. Проходит минута; Эмма смотрит на дверь, где в окошке мелькает заплаканное лицо Мартина Доусона.

– Мне надо сказать пару слов Эдит Пиаф, а то будет истерика.

– Конечно, конечно. – Мистер Годалминг с облегчением встает со стула. – Удачи вам сегодня. Мы с женой всю неделю ждем этого вечера.

– Не верю вам ни капельки.

– Но это правда! Надо познакомить вас после спектакля. Может, я и Фиона могли бы даже пропустить по рюмочке с вами и вашим… женихом?

– О господи, каким женихом – просто бойфрендом. Его зовут Иэн.

– Тогда в буфете после спектакля?

– Разбавленный тыквенный сок?

– Повар ходил в винный…

– А я слышала, будут котлеты по-киевски…

– Ох уж эти школьные праздники…

– А еще говорят, что учителя – зануды.

– Вы просто красавица, Эмма.

Эмма оглядывает свой наряд. Она накрасилась – немного помады в тон темно-розовому винтажному платью в цветочек, пожалуй, облегающему чуть сильнее, чем хотелось бы. Она смотрит на свое платье, словно не помнит, что на ней надето: и правда, комплимент директора застал ее врасплох.

– Спасибо большое! – говорит она, но он успевает уловить сомнение в ее голосе.

Спустя секунду он смотрит на дверь:

– Пригласить Мартина?

– Да, пожалуйста.

Директор идет к двери, затем останавливается и оборачивается:

– Извините, Эмма, я же не нарушил профессиональную этику или что-то в этом роде? Говорить комплименты сотрудникам не запрещается? Если они хорошо выглядят?

– Конечно нет, – отвечает она. Но они оба знают, что он не просто сказал, что она хорошо выглядит. Он назвал ее красавицей.

* * *

– Извините, где тут ведущий, который «больше всего раздражает нас на ТВ»? – раздается с порога визгливый капризный голосок Тоби Морей. На Тоби клетчатый костюм, волосы его прилизаны и намаслены, за исключением веселого хохолка. Декстер борется с искушением запустить в него бутылкой.

– Кажется, речь не обо мне, а о тебе, – отвечает он и вдруг понимает, что с трудом выговаривает слова.

– Хороший ответ, суперзвезда, – говорит его соведущий. – Значит, видел обзоры?

– Нет.

– А то я для тебя копию сделал.

– Подумаешь, Тоби, один плохой обзор.

– Значит, ты не открывал «Миррор»? И «Экспресс»? А «Таймс»?

Декстер делает вид, что изучает расписание.

– Ты знаешь хоть один памятник критику?

– Нет, но что-то я не припоминаю и памятника телеведущему.

– Иди в жопу, Тоби.

– Ах, грубиян!

– Ты вообще зачем пришел?

– Пожелать удачи.

Перекрестившись, он кладет руки на плечи Декстеру и крепко сжимает ладони. Кругленький и юркий, Тоби играет в его шоу роль шута, для которого нет ничего святого, никаких запретных тем, и Декстер презирает этого дерганого эпизодического человечка, но и завидует ему. В пилотном выпуске и на репетициях он нарезал вокруг Декстера круги, хитро высмеивал и унижал его, заставляя почувствовать себя заторможенным неостроумным болваном, смазливым мальчишкой, не способным быстро соображать. Он стряхивает руки Тоби. Считается, что из подобной игры на контраст и рождается качественное телевидение, но у Декстера в присутствии Тоби начинается паранойя – ему кажется, что над ним издеваются. Чтобы вернуть хорошее настроение, ему нужно еще выпить, но он не может, не может, пока совиная морда Тоби ухмыляется в зеркале.

– Если не возражаешь, я бы хотел собраться с мыслями.

– Понимаю. Сфокусировать мозги.

– Тогда увидимся, ладно?

– Увидимся, красавчик. Удачи. – Тоби закрывает дверь, но тут же снова ее открывает: – Нет, серьезно. Удачи.

Убедившись, что Тоби ушел, Декстер наливает себе выпить и смотрит в зеркало. Ярко-красная футболка, черный пиджак, потертые джинсы, остроносые ботинки, стильная короткая стрижка – само воплощение модного современного парня. Но он почему-то чувствует себя старым и усталым, на душе невыносимая тоска. Он надавливает на веки двумя пальцами, пытаясь установить причину этой парализующей меланхолии, но рационально мыслить получается с трудом. Как будто кто-то отнял у него его голову и встряхнул ее. Слова превращаются в месиво, и он не понимает, как с этим справиться. Не разваливайся, приказывает он себе, только не здесь, не сейчас. Возьми себя в руки.

Но час для прямого эфира – немыслимо долгий срок, и он решает, что ему понадобится помощь. На туалетном столике стоит небольшая бутылочка для воды; он выливает ее содержимое в раковину, смотрит на дверь, снова достает из ящика бутылку водки, наполняет бутылочку для воды на треть, нет, наполовину спиртным и завинчивает крышку. Подносит к свету. Разница незаметна, да он и не собирается пить всё, но, по крайней мере, бутылка будет у него в руке, и это поможет ему пережить сегодняшний вечер. Эта хитрость придает ему уверенности и вызывает приятное волнение – он снова готов показать зрителям, Эмме, своему отцу, на что способен. Он не просто какая-то там говорящая голова. Он ведущий собственной программы!

Открывается дверь.

– У-ху!

Это Сьюки Медоуз, его соведущая. Для британской публики Сьюки – идеальная девчонка, женщина, для которой жизнерадостность стала образом жизни и граничит с идиотизмом. У Сьюки даже письмо с выражением соболезнования наверняка начиналось бы с «У-ху!», и Декстера давно утомил бы ее неустанный энтузиазм, не будь она такой хорошенькой, популярной и без ума от него.

– Как делишки, сладкий? Небось в штаны наложил? – Еще один бесценный талант Сьюки как телеведущей: с кем бы она ни говорила, она словно обращается к толпе на пляжной вечеринке.

– Немного нервничаю, ты права.

– Как мило! Иди ко мне, сладкий! – Обвив его голову рукой, она прижимает ее к себе, как футбольный мяч. Сьюки Медоуз хорошенькая и миниатюрная, и она вся бурлит и искрится, как включенный вентилятор, который уронили в ванну. Декстер заметил, что она с ним кокетничает – если можно назвать кокетством, когда тебя тыкают лицом в грудь. Поскольку они ведут программу вдвоем, было бы логично, если бы у них начался роман, и Декстер чувствует, что их подталкивают в этом направлении, но не уверен, что у него хватит на нее сил. Она зажала его голову под мышкой. – У тебя все получится. – Вдруг Сьюки хватает его за уши и дергает, поворачивая к себе лицом. – Послушай меня внимательно. Ты лучше всех, ты это знаешь, и из нас получится такая отличная команда! Моя мама сегодня в зале, и после программы она хочет с тобой познакомиться. Скажу по секрету: кажется, ты ей нравишься. Ты нравишься мне, и потому не можешь не нравиться ей! Она хочет взять у тебя автограф, но пообещай, что не будешь с ней заигрывать!

– Постараюсь, Сьюки.

– А кто-нибудь из твоих родных здесь?

– Нет.

– Друзья?

– Нет.

– Как тебе мой наряд? – На ней коротенький топ и крошечная юбка; в руках, как обычно, бутылочка с водой. – Соски не просвечивают?

Она с ним флиртует?

– Если не присматриваться, то нет, – безучастно отвечает он и вяло улыбается.

Сьюки чувствует подвох. Обняв Декстера за талию, сочувственно произносит:

– Что-то случилось, сладкий?

Он пожимает плечами:

– Тоби заходил, действовал мне на нервы… – Не успевает он договорить, как Сьюки заставляет его встать, обвивает руками талию и запускает руки ему под футболку. – Не обращай на него внимания, он просто завидует, потому что у тебя получается лучше, чем у него. – Подняв голову, она утыкается подбородком ему в грудь. – Ты прирожденная телезвезда. Сам знаешь.

В дверях появляется режиссер:

– Все готово, ребята.

– Мы отлично сработаемся, верно? Ты и я, Сьюки и Декс. Декс и Сьюки. Мы им покажем! – Она вдруг целует его очень жестко, точно припечатывает документ резиновой печатью. – Продолжим позже, золотой мальчик, – шепчет она ему в ухо, берет свою бутылочку с водой и уходит на съемочную площадку.

Декстер задерживается еще немного и смотрит на свое отражение. Золотой мальчик. Вздыхает и с силой вдавливает подушечки всех десяти пальцев в череп, пытаясь не думать о матери. Соберись, не облажайся. Будь хорошим. Сделай что-нибудь хорошее. Он надевает на лицо специальную «телевизионную» улыбку, берет свою бутылку и выходит из комнаты.

На краю гигантской съемочной площадки его ждет Сьюки. Она берет его за руку и сжимает ее. Вокруг них бегает съемочная группа; кто-то похлопывает его по плечу, по-дружески толкает его локтем, а высоко над головой танцовщицы в бикини и ковбойских сапожках оттягивают носочки в бутафорских клетках, готовясь к исполнению подобия танца «гоу-гоу». Тоби Морей разогревает аудиторию; зрители реагируют на его слова оглушительным хохотом, и вот он уже называет их имена: «Поприветствуйте наших ведущих, Сьюки Медоуз и Декстера Мэйхью!»

Ему не хочется выходить из-за кулис. В динамиках пульсирует музыка: «Start the Dance», композиция The Prodigy, – и ему хочется остаться за кулисами, но Сьюки тащит его за руку, выбегает под слепящий свет прожекторов и кричит:

– Приииииииивеееееет!

Декстер следует за ней; он – более элегантная и спокойная половина их тандема. Как обычно, на площадке большое количество декораций, и он и Сьюки взбегают на возвышение и смотрят на аудиторию сверху вниз. Сьюки говорит без остановки:

– Вы только посмотрите, какие замечательные у нас зрители! Готовы повеселиться? Давайте погромче!

Декстер стоит рядом с ней на мостике, молчит в микрофон и внезапно понимает, что пьян. Это его большой прорыв на национальном телевидении, а он водкой накачался, да так, что все в глазах пляшет. Подмостки какие-то слишком высокие, гораздо выше, чем на репетициях, и ему хочется прилечь, но если он это сделает, у него будет два миллиона свидетелей, поэтому он собирается с духом и кричит:

– Приииииииветкакнастроениерррбята?

В ответ из зала слишится отчетливый мужской голос:

– Дурачьё!

Декстер выискивает крикуна в толпе – им оказывается какой-то тощий, улыбающийся паренек с прической «платформа». Но зрители смеются над его шуткой, смеются от души. Смеется даже оператор.

– Леди и джентльмены, это мой агент, – парирует Декстер, но в ответ получает лишь вялые смешки. Наверное, все читали газеты. Кто больше всего раздражает нас на ТВ? А ведь это правда, думает он. Они все меня ненавидят.

– Одна минута, – сообщает режиссер, и Декстеру вдруг кажется, что он стоит на эшафоте. Он ищет в толпе хоть одно дружелюбное лицо, но не находит. Как же ему не хватает Эммы. Ради Эммы он бы разошелся; он старался бы изо всех сил – только бы Эмма или его мать были здесь. Но их нет, здесь только эти лыбящиеся, мерзкие лица зрителей намного, намного моложе него. Он должен откуда-то взять силы, чтобы быть немного смелее, и железная логика пьяницы подсказывает, что алкоголь поможет – почему бы и нет? Хуже не будет. Танцовщицы в клетках приготовились, камеры на месте; он снимает крышку со своей бутылочки с секретом, подносит бутылку к губам, делает глоток и морщится. Вода. В бутылке для воды – вода. Кто-то вылил водку из его бутылки и налил…

Его бутылка у Сьюки.

До прямого эфира тридцать секунд. Она взяла не ту бутылку. Она держит ее в руке, как маленький модный аксессуар.

До эфира двадцать секунд. Она отворачивает крышку.

– Ты так с бутылкой и пойдешь? – тихо произносит он.

– А что такого? – Она встает на цыпочки и опускается, словно разминается.

– Я случайно взял твою бутылку…

– Ну и что? Просто протри горлышко!

Десять секунд до эфира; зрители кричат и хлопают, танцовщицы берутся за прутья клеток и начинают извиваться, а Сьюки подносит бутылку к губам.

Семь, шесть, пять…

Он тянется за бутылкой, но Сьюки со смехом отталкивает его руку:

– Отстань, Декстер, у тебя своя есть!

Четыре, три, два…

– Там не вода, – говорит он.

Она делает глоток.

Заставка.

Покрасневшая Сьюки кашляет и выплевывает водку; из динамиков несется гитарная музыка, пульсируют барабаны, танцовщицы извиваются, а камера на штативе пикирует на них с высокого потолка, как хищная птица, пронесшись над головами зрителей по направлению к ведущим. И у тех, кто смотрит программу по телевизору дома, возникает впечатление, что триста красивых молодых людей приветствуют симпатичную девушку, которая стоит на возвышении и кашляет с высунутым языком.

Музыка затихает, и слышно лишь, как кашляет Сьюки. Декстер застыл, окаменел, примерз к воздуху; у него такое чувство, словно он в пьяном отупении ведет машину прямо в дерево или падает на самолете и видит в иллюминатор неминуемо приближающуюся землю. «Декстер, скажи что-нибудь, – раздается голос в наушнике. – Декстер, слышишь? Скажи что-нибудь!» Но его мозг отказывает, и губы отказывают; он просто тупо стоит и не может произнести ни слова. Секунды проползают мимо.

Но, слава богу, есть Сьюки, истинный профессионал; она вытирает рот тыльной частью руки и выговаривает:

– Теперь никто не сомневается, что мы в прямом эфире!

Зрители смеются с облегчением.

– Все в порядке, Декс? – Она тычет его пальцем под ребра, и он оживает.

– Не обращайте внимания на Сьюки, – говорит он. – У нее в бутылке водка! – Он делает комичный жест запястьем, намекая, что Сьюки тайком ото всех закладывает за воротник, зрители смеются, и ему уже лучше. Сьюки тоже смеется, толкает его локтем и грозит кулачком, делает смешные гримасы в стиле тупых американских комиков, и за жизнерадостным кривлянием лишь он замечает проскользнувшее в ее глазах презрение. К счастью, появляется строка автосуфлера.

– Добро пожаловать на «Ночную вечеринку», с вами Декстер Мэйхью…

– И Сьюки Медоуз!

И все возвращается на круги своя – они объявляют пятничный калейдоскоп комических роликов и музыкальных клипов. Декстер и Сьюки, красивые, харизматичные, – самый крутой парень и самая крутая девчонка в школе.

– Ни к чему тянуть, начинаем вечеринку! – Он вытягивает руку, как цирковой конферансье. – В гостях у «Ночной вечеринки» группа Shed Seven!

Камера отъезжает, точно потеряв к ним интерес, и в его голове поверх звуков музыки раздаются голоса.

– Сьюки, ты в порядке? – спрашивает продюсер. Декстер умоляюще смотрит на нее. Сьюки встречает его взгляд, прищурившись. Она могла бы им все рассказать – что Декстер пьян, что он алкоголик в полном дерьме и непрофессионал, с которым нельзя иметь дело.

– Все нормально, – отвечает она. – Не в то горло попало.

– Сейчас пришлем кого-нибудь поправить грим. Две минуты, ребята. И Декстер, возьми себя в руки, ладно?

Да, надо взять себя в руки, приказывает он себе; но мониторы показывают, что до конца эфира еще пятьдесят шесть минут двадцать две секунды, и он вдруг испытывает неуверенность, что сможет это сделать.

* * *

Аплодисменты! Таких аплодисментов она еще не слышала: они отражаются от стен спортивного зала. И пусть оркестр фальшивил, а солисты пели так, будто кто-то тянул кошку за хвост, пусть возникли кое-какие технические проблемы вроде пропавшего реквизита и обрушившихся декораций, пусть в зале были одни родители, готовые простить юным актерам любые оплошности, спектакль они отыграли на славу. Когда Нэнси умерла, плакал даже учитель химии мистер Симмонс, а погоня по лондонским крышам, для демонстрации которой она использовала театральный прием отображения теней актеров, и вовсе сопровождалась ахами и вздохами, которыми обычно встречают фейерверки. Соня Ричардс блистала, как Эмма и предсказывала; девочке досталось больше всего оваций, а Мартину Доусону осталось лишь скрипеть зубами. Им хлопали, их вызывали на бис, а теперь зрители топают по скамейкам и висят на шведских стенках, а плачущая Соня – боже, она действительно плачет! – толкает Эмму на сцену, хватает ее за руку и говорит: «Какая же вы молодец, мисс, как же это здорово, как здорово!» Казалось бы, ничего такого, школьный спектакль – но сердце Эммы часто бьется в груди, а улыбка не желает сходить с ее лица. Под фальшивый аккомпанемент оркестра она держит за руки своих четырнадцатилетних учеников и кланяется, кланяется, кланяется. Ее переполняет восторг оттого, что она делает что-то хорошее, и впервые за десять недель ей больше не хочется врезать Лайонелу Барту.

На фуршете после спектакля дешевая кока-кола льется рекой, а для взрослых есть пять бутылок грушевого сидра. Иэн сидит в уголке спортивного зала с тарелкой котлет по-киевски и пластиковым стаканчиком с горячим лекарством от простуды, которое он принес на вечеринку специально для себя. Он массирует свой заложенный нос, улыбается и терпеливо ждет, пока Эмма выслушает все комплименты. «Прямо как профессиональные актеры», – говорит кто-то, хоть это и неправда, и даже когда Родни Чанс, игравший Фагина, перевозбудившись от кофеина в газировке, говорит ей, что «для учительницы у нее фигурка ничего», она принимает это как должное. Ее поздравляет мистер Годалминг («Прошу, зовите меня Филом»), а его жена Фиона, краснощекая, как фермерша, скучающе и неприветливо косится на них со стороны. «В сентябре обсудим ваше будущее в нашей школе», – добавляет директор, наклоняется и целует ее в щеку. Кое-кто из детей (и учителей) присвистывает.

В отличие от большинства вечеринок в мире шоу-бизнеса, эта заканчивается уже без пятнадцати десять, и вместо длинного лимузина Эмма и Иэн едут домой сначала на 55-м автобусе, потом на 19-м, а потом на метро.

– Я так тобой горжусь, – говорит Иэн, склонив голову ей на плечо, – но кажется, инфекция проникла в легкие.

Войдя в квартиру, она сразу же чувствует запах цветов. В кастрюле на кухонном столе стоит огромный букет красных роз.

– О боже, Иэн! Они прекрасны.

– Это не от меня, – бормочет он.

– О!.. От кого же?

– От золотого мальчика, кого же еще. Доставили сегодня утром. Если хочешь знать мое мнение, это совершенно неуместно. Пойду приготовлю горячую ванну. Может, нос прочистится.

Эмма снимает пальто и достает из букета маленькую открытку. «Извини, что обиделся. Надеюсь, сегодня все пройдет хорошо. С любовью, Декс». И всё. Она перечитывает дважды, смотрит на часы и поспешно включает телевизор, чтобы успеть увидеть триумф Декстера.

Через сорок пять минут, пока по экрану катятся финальные титры, она хмурится и пытается понять, что же такое сейчас видела. Она мало что понимает в телесъемках, но почти уверена, что Декстер явно не блистал. Он был весь какой-то дерганый, а иногда точно боялся чего-то. Путал слова, смотрел не в ту камеру и в целом выглядел неуклюжим непрофессионалом, а люди, у которых он брал интервью – рэпер, проводящий турне, нагловатая четверка музыкантов из Манчестера, – точно чувствовали его неловкость и отвечали на вопросы презрительно или с сарказмом. И зрители в студии злобно поглядывали на него исподлобья, скрестив руки на груди, как хмурые подростки, которых привели смотреть пантомиму. Впервые за все время их знакомства Эмма видела, чтобы Декстер общался с людьми как бы через силу. А не может быть, что он просто… пьян? Она практически ничего не знает о мире шоу-бизнеса, но пьяного от трезвого отличить может. Когда заканчивает играть последняя группа, Эмма сидит, закрыв ладонью лицо, и понимает, несмотря даже на то, что ничего не смыслит в телесъемках, что эта программа далека от идеала. Зрители часто реагируют с сарказмом, но недовольное «Бу-у-у!» – уже не сарказм.

Она выключает телевизор. Из ванной слышно, как Иэн сморкается в платок. Она закрывает дверь, берет телефон, растягивает губы в радостной улыбке. В пустой квартире в Белсайз-Парк срабатывает автоответчик. «Иииии…. здравствуйте!» – слышит Эмма голос Декстера и произносит заготовленную речь:

– Привет! Приветик! Знаю, ты сейчас на вечеринке, а я просто звоню сказать… ну, прежде всего, спасибо за цветы. Они прекрасны, Декс, не надо было так тратиться. А самое главное – поздравляю! Молодец! Ты просто супер, вел себя так естественно, такие смешные шутки… мне очень понравилось, правда, отличное шоу, правда. – Она замолкает: не надо так часто повторять «правда». Ведь если слишком часто твердить «правда, правда», то кажется, что на самом деле «неправда». Она продолжает: – Не уверена насчет футболки под пиджак, да и женщины в клетках меня просто убили, но, Декстер, не считая этого, все было замечательно. Правда. Я так горжусь тобой, Декс. Если хочешь знать, школьный спектакль тоже прошел на ура.

Она чувствует, что ее игра теряет убедительность, поэтому решает заканчивать.

– Ну ладно. Всё. Теперь у нас обоих есть что отпраздновать! Еще раз спасибо за розы. Желаю хорошо провести вечер. Завтра поговорим. Мы же во вторник договорились встретиться, помнишь? Ты молодец. Правда. Молодец. Пока.

* * *

На вечеринке Декстер стоит один у стойки бара, скрестив руки на груди и опустив плечи. Время от времени кто-нибудь подходит его поздравить, но никто не задерживается рядом надолго, и хлопки по плечу больше похожи на утешение или даже, скорее, саркастическое замечание «молодец, что пропустил пенальти». Он продолжает накачиваться спиртным, но шампанское во рту кажется кислым, и ничто не способно избавить его от чувства разочарования, провала, настигающего стыда.

– У-ху! – К нему подлетает Сьюки Медоуз. У нее задумчивый вид. Еще час назад она была соведущей, а теперь превратилась в главную звезду. – Ты что такой сердитый и скучный?

– Привет, Сьюки.

– Ну что? Мне кажется, все прошло отлично!

Декстер не убежден, но они, тем не менее, чокаются.

– Извини за… водку. Я перед тобой в долгу.

– О да.

– Мне просто нужно было расслабиться, понимаешь?

– Мы это еще обсудим. В другой раз.

– Ладно.

– Потому что я больше не выйду на сцену, если ты будешь в дупель, Декс.

– Понимаю. Не выйдешь. Я у тебя в долгу.

Она придвигается ближе и упирается подбородком в его плечо:

– Тогда на следующей неделе…

– Что на следующей неделе?

– Пригласишь меня на ужин. Только в какое-нибудь дорогое место. Во вторник.

Она касается лбом его лба, ее рука у него на бедре. Во вторник он ужинает с Эммой, но ужин с Эммой всегда можно отменить, она не обидится.

– О'кей. Во вторник так во вторник.

– Дождаться не могу. – Она щиплет его за бедро. – Ну что, теперь ты повеселеешь?

– Постараюсь.

Сьюки наклоняется и целует его в щеку, потом подносит губы к самому его уху:

– А теперь пойдем, познакомлю тебя с мамой!