Текст книги "Сон № 9"

Автор книги: Дэвид Митчелл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Тебя мутит? – спрашиваю я.

– Нет. Смеюсь над забавной стороной этого дня.

Интересно, где он ее нашел.

– Ты хоть понимаешь, Миякэ, как мне стыдно, что именно ты спасаешь мою шкуру?

Зэкс Омега вприпрыжку перебегает дорогу, предлагая купить свои мини-копии.

– Ага, – отвечаю я. – Наверное, это очень унизительно.

До самой стоянки такси Даймон не произносит ни слова. С трудом переставляет ноги, дышит прерывисто, тяжело. Дверца такси распахивается сама собой – у нас на юге их все еще открывают вручную.

– Вы знаете Кита-Сэндзю? – спрашиваю я таксиста.

Он кивает.

– Знаете ресторан «Тэнмая», в пяти минутах от станции?

Он кивает.

– Видеопрокат находится на той же улице. – Я записываю адрес «Падающей звезды». – Пожалуйста, отвезите туда моего друга.

Таксист в нерешительности: его привлекает солидная плата за проезд и отпугивает состояние пассажира.

– У него солнечный удар. Минут через десять он придет в себя.

Плата за проезд побеждает, и такси увозит Даймона. Я оборачиваюсь и смотрю туда, откуда пришел. У меня свидание в «Валгалле»^[101] с папкой в металлической мусорной корзине.

Монгол подбирается ближе. Дыра человеческих очертаний в смутной темноте. Вижу его полуулыбку. Ковбойские сапоги отсчитывают последние отпущенные мне секунды. Ящерица и фары «кадиллака», прочесывающие поле битвы, остаются в какой-то другой жизни. Интересно, Морино с Франкенштейном все еще за этим наблюдают? Смотрю на Монгола, боюсь, что если хоть на миг отведу взгляд, то мой убийца сократит путь наполовину. Адреналин борется с лихорадкой, но я не в состоянии воспользоваться силой, которую мне придает страх. Никакой адреналин не сохранит мне жизнь, если я спрыгну с моста и разобьюсь о землю. Никакой адреналин не поможет разоружить настоящего, осязаемого наемника с настоящим, осязаемым пистолетом. Нет, фиг тебе. Я покойник. Кто будет по мне скучать? К следующей субботе Бунтаро найдет себе нового постояльца. Мама начнет очередной цикл самобичевания, угрызений совести и водки. В который раз. Кто знает, что почувствует отец? Мачеха, наверное, купит новую шляпку, чтобы отпраздновать знаменательное событие. У Акико Като ненадолго прибавится бумажной работы. Кошка найдет другое пристанище. Она ко мне приходила только ради молока. Дядюшки со своими женами и моими двоюродными братьями и сестрами на Якусиме, конечно же, расстроятся, но сойдутся на том, что от Токио одни неприятности и что жизнь в Японии полна опасностей, не то что в былые времена. Бабушка выслушает новость с непроницаемым лицом и погрузится в молчание – на полдня. Потом скажет: «Сестра позвала его, и он ушел». На этом список заканчивается. И это при условии, что мой труп найдут. Куда более вероятно, что меня вместе с остальными зароют под будущей взлетно-посадочной полосой. Через неделю Бунтаро заявит обо мне как о пропавшем без вести, и все будут пожимать плечами и говорить, что я пошел по стопам своей матери. Ну вот и он, проверяет свой пистолет. К чему все это? Андзю погубило очарование океана, а меня губит разочарование. Снова чихаю. В такой момент?! А, какая разница?! С отвоеванной у моря земли веет прохладный бриз.

Я решаю подождать с часок, прежде чем вернуться в «Валгаллу». Первым делом нахожу телефон. Звоню госпоже Сасаки в Уэно, но, услышав ее голос, вешаю трубку – то ли в растерянности, то ли со стыда. Что мне ей рассказывать – заведомую ложь или заведомую правду? И то и другое исключено. Звоню Бунтаро, с которым гораздо проще. Он с ходу тараторит:

– Ой, тут такое! У Кодаи открылись глаза! Прямо в утробе. Открылись! Представляешь? А еще, слушай, – он сосет большой палец. Уже! Доктор сказал, что это очень необычно на таком раннем сроке. Очень развитой младенец, доктор так и сказал.

– Бунтаро, я…

– Я тут смотрел видеофильм про младенцев. Материнство – это… невероятная штука, да. Вот ты знаешь, что эмбрионов тоже мучает жажда? Правда-правда! Поэтому они пьют амниотическую жидкость и отливают ее обратно. То же самое, что подключиться к бесперебойной подаче «Будвайзера». Только амниотическая жидкость приятней на вкус. Должно быть, ждать своего рождения – это девять месяцев сплошного блаженства. Как бар, где тебе никогда не предъявят счет. Как конец шестидесятых. Вот только мы всего этого не помним.

– Бунтаро, один мой друг…

– А знаешь, как при беременности смещаются внутренние органы? К третьему триместру матка уже соприкасается с грудиной. Ну, всем плацентарным млекопитающим нелегко. Поэтому… – «Падающую звезду» оглашает истошный женский вопль. – Не вешай трубку, я сделаю потише. Я тут смотрю «Ребенка Розмари»^[102]. Запоминаю, как проверить, не окажется ли Кодаи сыном Сатаны. Акушерка в больнице сказала…

– Бунтаро!

– Что?

– Извини, но я звоню из автомата, и карточка вот-вот сдохнет. В «Падающую звезду» на такси едет один мой друг. Он сдавал кровь, и теперь ему нужно отдохнуть, – прошу тебя, когда он приедет, проводи его ко мне. Я тебе потом все объясню. Очень тебя прошу.

– А брюки ему не погладить? Или, может, сделать массаж, или…

Пищат гудки. Отлично. Я вешаю трубку.

Целый взвод влюбленных, не говоря уже о батальоне суетливых молодых семейств, в которых эти парочки превратятся лет через пять, увлекает меня за собой к сцене в глубине торгового центра. Музыканты играют что-то затейливо-кружевное. Наверное, Моцарта. Совершенно случайно я оказываюсь в первом ряду. Грузный виолончелист, два тощих скрипача, приземистый альтист и девушка, играющая на рояле «Ямаха». Если владельцы собак со временем становятся похожими на своих питомцев, то музыканты превращаются в подобия своих инструментов. Кроме пианисток – как может человек напоминать пианино? Разве только сложностью устройства. Волосы скрывают ее лицо; она склоняется над клавишами, будто боги нашептывают ей мелодию. У пианистки восхитительная шея: изгибы, гладкость, упругость, ложбинки, выпуклости – само совершенство. Платье кремового шелка, пятнышки пота вдоль позвоночника, босые ноги. Музыка замолкает, и все вокруг хлопают в ладоши. Струнники наслаждаются аплодисментами, а пианистка поворачивается и скромно кланяется. Аи Имадзё. Эти Аи Имадзё. Ищу, где бы спрятаться, но вокруг – стена сумок, детских колясок и тающего мороженого. Аи Имадзё смотрит в мою сторону, и лицо мне опаляет взрывом румянца. Потом до меня доходит, что она смотрит, но не видит. Она до сих пор ослеплена музыкой. Вдруг она улыбается – на этот раз совершенно точно мне – и изображает удар головой. Я нерешительно машу ей, но меня оттесняют пингвины с букетами размером с древесные кроны. Какая-то гиппопотамша, увешанная бусами, терзает микрофон, и он протестующе завывает. Я бреду прочь, ищу в «Ксанаду» тенистый уголок, где можно присесть. Не хочу, чтобы из-за меня Аи Имадзё было стыдно перед друзьями с музыкального факультета.

«Валгалла» застит солнце. Спустя час я проскальзываю в щель заграждения и прячусь в неоконченной тени. У центрального входа курят три охранника, но пробираться незамеченным между шлакоблоками, трубами, бухтами тросов и дренажными канавами не составляет большого труда. Если за мной следят из само́й «Валгаллы» – я пропал; одна надежда на то, что встреча с Аи Имадзё исчерпала сегодняшнюю квоту совпадений. Чуть не падаю, споткнувшись о виток троса. Вдруг он оживает, скользит в сторону и сквозь вентиляционное отверстие уползает в «Валгаллу». Эх, Змея, – вообще-то, змеям здесь не место. Держась вне поля зрения охранников, подхожу к основанию пирамиды и присматриваюсь, где бы проникнуть внутрь. Сооружение поражает своими размерами: от одного угла до другого – минут пять ходьбы. У входа в вестибюль кляну себя за то, что не догадался вставить что-нибудь в дверь, чтобы она не захлопнулась на замок. Правда, придется еще разбираться с внутренней решеткой. Через двадцать минут снова оказываюсь у главного входа, где по-прежнему стоят трое охранников. Можно выдать себя за монтажника или еще кого-нибудь в этом роде – я все еще в рабочем комбинезоне, – но, подобравшись поближе, слышу, как охранники обсуждают лучший способ превратить человека в инвалида, и отказываюсь от этого плана. Возвращаюсь к пандусу, ведущему в цокольный этаж, где Франкенштейн припарковал машину. Спрятавшись за экскаватором, наблюдаю за будкой сторожа. Из окошка будки видны подъездные пути, но не сам спуск. Если держаться стены, можно проскочить до него незамеченным. А дальше проползти внутрь. Основная опасность на пути вниз – машины, выезжающие из гаража. Но там стоят только три «кадиллака». Вроде бы.

План срабатывает. Мне удается незаметно просквозить к самой будке. По телевизору транслируют бейсбол: «…в этот знойный день под куполом „Токё дому“ собрались шестьдесят тысяч зрителей, чтобы увидеть эпохальную схватку „Гигантов“ с „Драконами“^[103]… Вот разминается наш земляк, юный Эноки… Легко представить, о чем думает отважный воин…» – и так далее. До меня доносятся запах тонкацу^[104] и звоночек микроволновки. Опускаюсь на четвереньки, проползаю под окном – нога оскальзывается на мелком гравии, сторожу наверняка слышно, но я устремляюсь дальше, мимо двери, под шлагбаум и прочь в темноту, напряженно ожидая криков и сигналов тревоги. Сердце стучит, как барабан. Я бросаюсь за колонну. Ничего. Должно быть, сторож совершенно глухой. Все, теперь я нарушитель, незаконно проник на охраняемый объект. Спокойно. Я пришел забрать из корзины никому не нужный мусор. Три «кадиллака» по-прежнему стоят рядком у стены, что не предвещает ничего хорошего, но отец покоится в металлической корзине, так что можно где-нибудь спрятаться, дождаться удобного момента и вызволить его оттуда. Держась самой густой тени, дохожу до входной двери и проскальзываю внутрь. Вроде бы помню, куда идти. Вокруг – ни души. Змея тоже странствует по этому лабиринту распашных дверей. Теперь она длиной с каноэ. Прохожу мимо туалета, где мариновали нас с Даймоном. Где-то рядом звенит резкий смех. Нервы не выдерживают. Я бросаюсь вперед и сворачиваю за угол как раз в тот миг, когда смех выплескивается в коридор. Он преследует меня еще три поворота. Потом затихает. Потом меняет направление и обгоняет меня – или чудится? В панике бегу обратно тем же путем – вроде бы тем же путем – и оказываюсь в тупике. В нише стоят автоматы по продаже напитков. Прислушиваюсь. Приближаются два мужских голоса. Я лихорадочно пытаюсь протиснуться за автомат. Уф, я-то протискиваюсь, но ступня застревает в петле проводов. Голоса звучат прямо перед автоматом. Я застываю. Если шевельнусь, меня услышат. А если заглянут за автомат, то увидят мою ногу. Я вот-вот чихну. В поясницу впивается трансформатор. Он жужжит, как оса, и раскален, как утюг.

– Ну-ка, ну-ка, что здесь у нас?

– Импортное, «Стелла артуа». Нектар богов.

– Дерябнем по баночке?

– А то! Кстати, у Какидзаки четвертая группа, резус отрицательный.

– Ух ты! Надеюсь, ты выжал из него все до капли. Четвертая группа крови, резус отрицательный – это ж просто жидкие рубины, если найдется подходящий миллиардер.

– Ага, выжал мудака досуха. Можно сказать, проявил милосердие. Там по краям ямы – ошейники, слыхал? Да что за херня! Автомат не берет пятитысячные. У тебя нет помельче?

Сейчас чихну.

Автомат проглатывает монеты.

– Ошейники? Морино велел крепить изолентой.

– Мы так и сделали, но Набэ слишком дергался. А Морино запретил успокоительное. Ну, обошлись ошейником и девятидюймовыми гвоздями. Какидзаки повезло. Он теперь белее индюшатины; вряд ли он что-нибудь почувствует.

Чих отступает. Из недр автомата со стуком выкатываются банки пива. Собеседники открывают их и уходят, продолжая обсуждать столярно-плотничные работы. Я чихаю и бьюсь головой о стенку автомата.

На комнату под номером 333 я натыкаюсь совершенно случайно, продолжая искать, где бы спрятаться. Прижимаю ухо к двери. Ничего не слышно, только пульс грохочет в ушах. Раздумываю. Нажимаю на ручку. Она поддается с трудом, но вроде не заперто. Затаив дыхание, легонько толкаю дверь, заглядываю в щелку. Вижу металлическую мусорную корзину с папкой. Окно приоткрыто, ветерок ерошит жалюзи. Помня о смежной комнате, крадусь внутрь. Никого. Накатывает волна облегчения, фонтаном бурлит ликование. Риск оправдал себя. Открываю папку и обреченно вздыхаю. Из папки вылетает одна-единственная фотография, падает на пол обратной стороной вверх. Надпись шариковой ручкой гласит: «Есть арабская пословица: „Бери что хочешь, – говорит Бог, – но плати за это“. Патинко „Плутон“, „Ксанаду“, немедленно». Переворачиваю фотографию. Две очевидные вещи. Первая: женщина на снимке – Акико Като. Вторая: по очертаниям подбородка и изгибу бровей абсолютно ясно, что мужчина за рулем – мой отец. Вне всяких сомнений.

Зал патинко «Плутон» так запружен потом, дымом и неимоверным грохотом, что до зеркальных шаров на диско-потолке можно добраться вплавь. Я готов отдать легкое за сигарету прямо сейчас, а не через пятьдесят лет, но, если задержусь еще хоть на мгновение, то упущу Морино, а вместе с ним и свой план «Д», лучше которого пока ничего не придумывается. Впрочем, вдыхая этот воздух, получаешь дозу никотина, способную свалить носорога. Посетители теснятся в проходах в ожидании свободных мест. Самый старший из моих дядюшек – владелец единственного на Якусиме зала патинко – рассказывал, что владельцы новых игорных домов специально настраивают несколько автоматов на щедрые выигрыши, чтобы вытеснить конкурентов с рынка. Сверкающие каскады дробно постукивающих серебряных шариков зачаровывают трутней мужского и женского пола. Интересно, сколько младенцев сейчас пекутся живьем в недрах подземного гаража «Ксанаду»? Нарезаю второй круг по залу, ищу вход в служебное помещение. Время поджимает. Вижу девушку в униформе «Плутона»:

– Эй! Как пройти в папашин офис?

– Куда, простите?

Я недовольно морщусь:

– К управляющему!

– А, к господину Одзаки?

Я раздраженно закатываю глаза:

– К кому же еще?

Она ведет меня за справочную стойку, набирает код на панели цифрового замка и распахивает передо мной дверь:

– Вверх по этой лестнице, пожалуйста. Я бы сама вас проводила, но мне не позволено уходить из зала.

– Вот именно.

Закрываю за собой дверь. Щелкает сложный замок. Крутая лестница ведет к единственной двери. Тишина, как под водой. Поднимаясь по лестнице, чуть не спотыкаюсь от неожиданности: с верхней ступеньки на меня невозмутимо взирает тип в кожанке.

– Э-э, привет, – говорю я.

Тип в кожанке смотрит на меня и жует жвачку. У него в руках пистолет. Я впервые в жизни вижу настоящий пистолет. Указываю на дверь:

– Можно войти?

Продолжая двигать челюстями, тип в кожанке едва заметно наклоняет голову. Я дважды стучу и открываю дверь.

Я открываю дверь, и кто-то пролетает через всю комнату и через зеркало на противоположной стене. Зеркало разражается звонкими аплодисментами – человек исчезает из виду в нижнем зале, битком набитом трутнями. Перед глазами все плывет. Застываю с открытым ртом – неужели это моих рук дело? Неумолчный грохот патинко врывается в кабинет. Из-за письменного стола на меня смотрит Морино: палец прижат к губам, согнутая ладонь приставлена к уху. Успеваю заметить трех трубачей – авторов броска – и Маму-сан с вязаньем, и тут внизу происходит цепная реакция. Всеобщий хаос, визг, вопли. Морино кладет локти на столешницу. По лицу разливается удовлетворение. Из рамы выпадает еще один осколок зеркала. Тип в кожанке захлопывает за мной дверь. Начинается паническое бегство из зала, и буйство стихии идет на убыль. Ящерица с Франкенштейном выглядывают в проем, оценивают обстановку. В уголках глаз Морино сквозит улыбка.

– Ты очень вовремя, Миякэ. Стал свидетелем объявления войны. Садись.

Меня бьет дрожь.

– А он…

– Кто?

– Ну, тот, который вылетел из окна…

Морино изучает деревянную коробку:

– Одзаки? А что он?

– Ему, наверное, надо… – я сглатываю, – «скорую»?

Морино приподнимает защелку на коробке. Сигары.

– Наверняка.

– А вы ее вызовете?

– Великолепно! «Монте-Кристо». Вызвать «скорую»? Если Одзаки хотел, чтобы ему вызвали «скорую», он должен был думать о последствиях, прежде чем ссать на туфли Рютаро Морино.

– Сюда приедет полиция.

Морино проводит сигарой под носом.

– Полиция? – Франкенштейн смотрит, как хаос изливается из патинко «Плутон» наружу. – Полицейские живут в твоем мире. В нашем мире мы сами себе полиция.

Он кивает Ящерице, и они уходят. Меня все еще мутит от подобной жестокости. Позвякивают спицы Мамы-сан. Трубачи берут паузу.

Наконец Морино снимает обертку с сигары:

– Что ты понимаешь в сигарах? Ничего. Так слушай. Запоминай. Марка «Монте-Кристо» для сигар – то же, что витрина «Тиффани» для брильянтовой диадемы. Абсолютное совершенство. Все исключительно кубинское: наполнитель, связующие и покровные листы, сигарный бант. Для такого хрена крысиного, как Одзаки, даже смотреть на «Монте-Кристо» – богохульство. Я велел тебе сесть.

Я ошеломленно повинуюсь.

– Тебе нужна информация. Я прав?

– Да.

– Знаю. Эти сведения стоят денег. Как ты намерен расплачиваться?

Я отгоняю мысли о том, что по его приказу совсем недавно кого-то вышвырнули в окно, и беру себя в руки.

– Я буду вам очень признателен, если… – Я замираю на полуслове.

Морино пробует головку сигары на язык.

– Несомненно, твоя признательность – это признательность высшего класса. Но жизнь в столице стоит дорого. Твоя признательность мне – что блошиный помет. Попробуй-ка еще раз.

– Сколько?

Морино берет со стола специальное приспособление и обрезает сигару.

– Ну почему у нынешней молодежи на уме только деньги, деньги и деньги? Неудивительно, что Япония превращается в кладбище моральных и духовных ценностей. Нет, Миякэ. Мне не нужны твои деньги. Кроме того, мы оба знаем, что даже у голубей свободных средств больше, чем у тебя. Нет. Я предлагаю вот что: расплатись со мной преданностью.

– Преданностью?

– У нас здесь эхо, что ли?

– А как я должен выражать свою преданность?

– Ты прямо совсем как твой старик. Такой же дотошный и осмотрительный. Так вот, преданность. Что там у нас? Давай-ка проведем этот день вместе. Сходим в боулинг. На выставку собак. Перекусим, повидаемся кое с кем из старых друзей. А в полночь доставим тебя домой.

– А в обмен…

– Ты получишь… – Он щелкает пальцами, и трубач подает ему еще одну папку. Морино просматривает содержимое. – Получишь отца. Имя, адрес, род занятий, резюме, биографические сведения, фотографии – цветные и черно-белые, – подробные телефонные и банковские счета, любимый гель для бритья. – Морино закрывает папку и улыбается. – Ты подаришь мне и моей семье несколько часов своего времени, и твои исторические поиски увенчаются триумфальным успехом. Что скажешь?

Снизу, из опустевшего зала патинко, доносится хруст стекла и жужжание электропривода защитных жалюзи. Памятуя о том, свидетелем чему я уже стал, я догадываюсь, что мое «нет» повлечет за собой последствия намного худшие, чем простой отказ отдать мне папку.

– Да.

Влажное касание, и в левую руку, чуть выше локтя, вонзается игла. Я ойкаю. Меня крепко держит второй трубач. Он приближает свою физиономию вплотную к моему лицу и широко раскрывает рот, будто хочет откусить мне нос. Затхлое дыхание. Я не успеваю отвернуться и вижу его пасть крупным планом. Обрубок языка. Бесформенный смешок. Все трубачи – немые. Шприц наполняется моей кровью. Ошарашенно смотрю на Морино: шприц в его руке тоже наполняется кровью.

Морино отчего-то удивляется моему удивлению.

– Нам нужны чернила.

– Чернила?

– Чтобы подписать договор. Я верю лишь тому, что написано на бумаге.

Шприцы наполнены, руку мне больше не держат. Морино выпускает содержимое шприцев в чашку и перемешивает кровь чайной ложечкой. Мне снова дезинфицируют место укола. Трубач кладет перед Морино лист бумаги и подает кисть для письма. Морино обмакивает кисть в чашку, глубоко вздыхает и изящными штрихами рисует иероглифы «Преданность», «Долг» и «Повиновение». «Мори». «Но». Поворачивает лист в мою сторону.

– Быстро, – приказывает он, и кажется, что его взгляд обрел дар речи. – Пока кровь не свернулась.

Я беру кисть, обмакиваю в чашку и пишу «Ми» и «Якэ». Красный уже сгустился до цвета навоза. Морино критическим взором следит за мной:

– Каллиграфия. Умирающее искусство.

– В школе нас учили писать чернилами.

Морино дует на бумагу, сворачивает ее трубочкой и засовывает в футляр. Такое впечатление, что все подготовлено заранее. Мама-сан откладывает спицы и прячет футляр в сумочку.

– Отец, – говорит она, – может, пора заняться серьезными делами?

Морино отставляет чашку с кровью и вытирает рот:

– Боулинг.

Со временем «Ксанаду», «Валгаллу» и «Нирвану» соединит торговый центр в цокольном этаже. Сейчас это мрачный тоннель, освещенный фонарями для дорожных работ и заваленный рулонами брезента, коробками облицовочной плитки, досками, листовым стеклом и преждевременно доставленными голыми манекенами, которые жмутся друг к дружке под дымчатой полиэтиленовой пленкой. Впереди с мегафоном в руке шествует Морино. Мама-сан идет следом за мной, а трубачи прикрывают тыл. Где-то над головой, в залитом солнцем реальном мире, Аи Имадзё играет Моцарта. Слова Морино звучат как голос самой тьмы:

– Наши предки строили храмы для своих богов. Мы строим универмаги. В юности я ездил с отцом в Италию. Мне до сих пор снятся те здания. Японии явно недостает мегаломании.

Здесь, внизу, промозгло и сыро. Чихаю. Горло постепенно распухает. Наконец мы поднимаемся по лестнице неработающего эскалатора. «Добро пожаловать в Валгаллу», – говорит Тор^[105] с молнией в одной руке и шаром для боулинга в другой. Сквозь временную дверь в фанерной стене входим в непроглядную тьму, запечатанную от дневного света. Поначалу я совершенно ничего не вижу, даже пола. Только ощущаю пустоту вокруг. Ориентирами служат хвост дыма и янтарный огонек сигары Морино. Ангар? Вдали маячит свет. Кегельбан. Минуем одну дорожку за другой. Я сбиваюсь со счета. Тянутся минуты. Нет, это невозможно.

– На Якусиме ты боулингом не увлекался, а, Миякэ?

Иногда кажется, что его голос звучит издалека, иногда – что совсем близко.

– Нет, – отвечаю я.

– Боулинг помогает юнцам избежать многих неприятностей. Это безопаснее, чем падать с деревьев или тонуть в прибое. Однажды я играл в боулинг с твоим отцом. Твой папаша – сильный игрок. Хотя гольф ему дается лучше.

Я ему не верю, но все равно пытаюсь его прощупать:

– А на каком поле для гольфа вы играли?

Морино машет на меня сигарой – ее кончик летает, как светлячок.

– Нет-нет, до полуночи – ни крупицы. Таков уговор. А потом лопай подробности до отвала, лишь бы смог переварить.

И вот мы на месте. Тип в кожанке, Франкенштейн, Ящерица, Шербетка. Мама-сан усаживается и достает вязанье. Морино причмокивает губами:

– Нашим гостям удобно?

Франкенштейн большим пальцем указывает на освещенную дорожку. На месте кеглей – три восковые головы. Центральная голова шевелится. Левую бьет тик. Мне здесь не место. Это кошмарная ошибка. Наверное, это такой допрос. Морино же не псих, чтобы швырять шары для боулинга в живых людей. Он, по сути, бизнесмен.

– Отец, – говорит Мама-сан, – смею сказать, что это чудовищный поступок.

– На войне как на войне.

– А как же роговицы?

– Я понимаю вашу озабоченность, в самом деле понимаю. Но совесть не позволяет мне лишить покойника возможности ясно увидеть свою участь.

– Морино! – хрипло кричит центральная голова. – Я знаю, ты там!

Морино подносит к губам мегафон. Голос похож на песчаную бурю.

– Поздравляю с днем открытия, господин Набэ.

Эхо плещет о тьму и откатывается обратно.

– По-моему, в зале патинко случился мелкий конфуз, но все уже наверняка уладили.

– Освободи нас! Немедленно! Дзюн Нагасаки заправляет всем в городе.

– Ошибаешься, Набэ. Дзюн Нагасаки думает, что заправляет всем в городе. А я знаю, что всем заправляю я.

– Ты настоящий безумец!

– А ты, – кричит в ответ Ящерица, – настоящий покойник!

Треск в мегафоне.

– Ты, Набэ, всегда был жертвой лоботомии. Твоя смерть прекрасно тебе подходит. А вот ты, Гундзо, оплошал – я-то думал, ты сообразишь вовремя урвать свой куш и умотать в тропики.

Левая голова произносит:

– Мы полезнее тебе живыми, Морино.

– Но намного приятнее мертвыми.

– Я объясню, как перекрыть кислород Нагасаки.

Морино передает мегафон типу в кожанке. Тот выплевывает жвачку в бумажную салфетку.

– Добрый вечер, Гундзо.

– Ты?!

– Я предпочитаю клиентов, которые платят вовремя. – Тип в кожанке говорит с призрачным иностранным акцентом.

– Не верю!

– Неспособность поверить – причина твоего нынешнего плачевного положения.

Центральная голова кричит:

– Тогда ты тоже покойник, ты, поганый монгольский засранец!

Поганый монгольский засранец возвращает мегафон Морино и с улыбкой кладет в рот свежую пластинку жвачки.

Левая голова вопит:

– Сделай меня своим посланником к Нагасаки, Морино!

– Не посланником, – кричит в ответ Ящерица, – а посланием!

– Отлично сказано, сынок, – с одобрением замечает Морино. – Отлично сказано. Что ж, первый бросок – твой.

Ящерица учтиво кланяется и выбирает самый тяжелый шар. Я говорю себе, что это блеф. Мне здесь не место. Ящерица подступает к началу дорожки и выбирает позицию для броска.

– Пристрели нас, Морино! – выкрикивает Центральная голова. – Дай нам умереть с честью!

Франкенштейн орет в ответ:

– Что ты знаешь о чести, Набэ? Ты подставил свою задницу Нагасаки прежде, чем он велел «Нагнись!».

Ящерица делает шаг, другой и – бах! Шар ровно летит по дорожке, у меня внутри все сжимается, я пытаюсь сбросить с себя оцепенение, отвести взгляд, но, когда Центральная голова вскрикивает, я так и смотрю на дорожку, идиот несчастный. Правая голова – по-моему, Какидзаки – абсолютно неузнаваема. Хочется блевать, но не получается. Внутренности словно склеились. Какидзаки превратился во вмятину, полную крови и костей. Трубачи разражаются бурными аплодисментами. Левая голова в отключке. Центральная голова ловит ртом воздух, давится брызгами крови. Ящерица снова кланяется и возвращается на свое место у стены.

– Технически безупречный бросок, – замечает Франкенштейн. – Посмотрим на повторе, хотите?

Я отворачиваюсь, приседаю на корточки, свешиваю голову между колен. И вздрагиваю, когда мне в ухо ревет мегафон: «Ми-яяяяяякэээээ!»

Ящерица указывает на дорожку:

– Твоя очередь.

– Нет.

Трубачи жестами выражают удивление. Морино театральным шепотом заявляет:

– Да. Мы подписали договор.

– Там ничего не сказано о соучастии в убийстве.

– Ты дал слово делать все, что прикажет Отец, – напоминает Франкенштейн.

– Но…

– Перед сознательным юношей стоит проблема нравственного выбора, – заключает Морино. – Бросать или не бросать. Если бросит – рискует нанести некоторый вред этой лицемерной мрази. Не бросит – станет причиной пожара в «Падающей звезде» и выкидыша у жены своего домовладельца за двенадцать недель до родов. Что тяжелее для совести?

Он намерен сделать меня узником своей собственной жестокости, обеспечить мое вечное молчание. Слышу лязг тюремных засовов. Встаю и выбираю самый легкий шар, надеясь, что какой-нибудь неожиданный сюжетный ход вызволит меня из этого кошмара. Поднимаю шар, самый легкий. Весит он предостаточно. Нет. Я не могу этого сделать. Просто не могу. За спиной раздается смех. Оборачиваюсь. Ящерица повалился навзничь, раздвинул ноги и засунул под куртку воздушный шарик. На шарике черным фломастером намалеваны соски, пупок и треугольник лобковых волос. Франкенштейн встает на колени, заносит над шариком длинный нож.

– Нет! – фальцетом кричит Ящерица. – Пощадите, у меня ребенок в пузе.

– Сочувствую, госпожа Бунтаро, – вздыхает Франкенштейн, – но такое наказание выпало вам за то, что вы сдаете комнаты жильцам, которые нарушают обещания, данные влиятельным людям…

Ящерица пищит тоненьким голоском:

– Не надо! Мой малыш, мой малыш! Пощадите!

Кончик ножа прижимается к резиновому животу госпожи Бунтаро. Франкенштейн сжимает другую руку в кулак, изображая кувалду и – бах! Шербетка заливисто хохочет, будто ее щекочут. Мама-сан вяжет, Морино рукоплещет. Скопление лиц парит в темноте, блещет, подсвеченное огоньками на пульте и сиянием монитора. Все как один поворачиваются и не сводят с меня взоров. Одно из парящих лиц приказывает:

– Бросай!

Надо промазать, только не слишком явно. Мне здесь не место. Хочу попросить прощения у голов, но как? Выхожу к началу дорожки, пытаюсь вздохнуть. Раз – целюсь в желоб, в метре от мертвой Правой головы. Два – у меня сводит кишки, и шар вылетает из рук слишком рано – потные пальцы скользят в отверстиях. Сижу на корточках, смотреть гадко, а не смотреть еще гаже. Шар устремляется к желобу, катится по краю, а на последней трети дорожки сила вращения направляет его прямо к Центральной голове. Лицо словно бы преломляется, грохот шара переходит в дикий вопль, трубачи восторженно мычат. Я закрываю глаза. За спиной – разочарованный стон.

– Ты подбрил ему щетину, – успокаивает Морино.

Меня бьет дрожь, которую невозможно унять.

– Посмотрим на повторе? – ухмыляется Ящерица.

Пошатываясь, ковыляю назад и падаю на крайнее сиденье. Закрываю глаза. Яркие сгустки крови.

– Расступись! – выкрикивает Франкенштейн. – Внимание! Коронный номер – экспресс-мельница!

Покряхтывание, сопение, разбег и грохот пущенного шара. Три секунды спустя – бурные аплодисменты.

– Всмятку! – орет Ящерица.

– Браво! – восклицает Морино.

Центральная голова испускает вопль за воплем, а Левая жутко молчит. На внутренней стороне моих век отпечатался конец дорожки. Жмурюсь изо всех сил, но цветная картинка стоит перед глазами, яркая, как на киноэкране. Наверное, она будет преследовать меня до самой смерти. В этот безумный день мне здесь не место. Дрожь не унимается. Давлюсь рвотными позывами, рыгаю. Ядовитая лапшевая отрыжка. Когда я в последний раз ел? Несколько недель назад. Ох, уйти бы отсюда. Плевать на папку! Вот только уйти мне не дадут. Чья-то рука проскальзывает мне в пах.

– Сладенькое есть?

Шербетка.

– Что?

Шипучий леденец?

– Сладенькое есть?

Гнилостное дыхание отдает йогуртом. Ящерица хватает ее за волосы и оттаскивает от меня.

– Ах ты, шалава!

Шлеп, хлоп, удар с оттяжкой. Морино берет мегафон. Уцелевший продолжает вопить:

– У меня есть предложение, Набэ.

Вопли переходят в сдавленные всхлипы.

– Заткнись! Если стерпишь без звука, после следующего шара свободен. Смотри мне, чтоб ни стона!

Из горла Набэ рвутся хриплые вздохи. Морино опускает мегафон и смотрит на Маму-сан:

– Не угодно ли?

– Для меня боулинг – в далеком прошлом.

Позвякивают спицы.

– Отец, – говорит тип в кожанке, – я постиг основы этой игры.

Морино кивает:

– Ты – один из нас. Приступай.

– Я подправлю Гундзо. Он мне никогда не нравился.