Текст книги "Абонент вне сети"

Автор книги: Денис Терентьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Тут в Армении умер отец Ашота, оставив ему только очередь из кредиторов, а торговля в Черкизово пошла прахом: азербайджанцы перекупили его сектор и взвинтили аренду до небес. В долг Ашоту никто не давал, квартира стала не по карману, а машину пришлось продать, чтобы оплатить отцовские похороны. Он попробовал устроиться в Питере, но слава гордого лузера бежала впереди него. И тогда Ашот решил кого-нибудь ограбить и убить.

На рынке он слышал про русского героя Раскольникова, который в похожей ситуации взял судьбу в свои руки. Поздно вечером он выследил от метро русскую женщину, сверкавшую золотом как ювелирная лавка. Он зашел вслед за ней в подъезд, рука в кармане сжимала нож. Лифт приехал, но Ашот стоял как соляной столп. Женщина осведомилась, едет ли он наверх, хмыкнула, не дождавшись ответа, и исчезла в кабине. Ашот понял, что он не Раскольников и вообще не мужчина, раз не смог сделать такой простой вещи. И решил перестать жить. Он спрашивал меня, ходят ли в Америку электрички, а я понимал, что в Ашоте, может быть, и проснулся бы мужчина, окажись рядом с лифтом кто-то вроде Дэна – с дерзким взглядом и беззащитной спиной. Хватило же сил у Кисы Воробьянинова.

– Беда, брат, – я развел руки над блокнотом, в который так и не записал ни строчки. – Это жестокий мир, никто даже умереть тебе не поможет. У тебя профессия-то какая-нибудь есть?

– Есть. В полиграфии, – солидно ответил Ашот.

– Оба-на, – я искренне удивился. – У меня много знакомых полиграфистов. А специальность какая?

– Работаю на ксероксе, – ответил армянин, гордо вздернув глупое лицо.

Когда он ушел, я проверил электронную почту, заглянул на сайт, где народ вовсю комментировал мои фотографии с последнего выезда на дачу, и почитал новости. Затем я попытался написать статью про облавы на призывников, которые начались в городе вместе с весенним призывом. Я набрал на компьютере «Служить бы рад, рабом быть тошно» и высматривал следующую фразу за окном. Через пять минут я встал и прошел в кабинет Волчека.

– Владимирыч, – я отвлек его от сайта знакомств. – Ты от меня ждешь чего-нибудь в этот номер?

– Ты же заявлял убийство сиамских близнецов, – уставился на меня бородатый лик Димы. – Ты фотографии случайно не добыл?

– С фотками, Владимирыч, беда, – соврал я. – Близнецы, понимаешь, ожили. Короче, это следак один надо мной пошутил.

– Ё-мое, – Волчек выразительно зашевелил губами. – Мы же этот текст в прошлом номере анонсировали.

– Да кто заметит?

– Мир не без добрых людей. Ладно, Дорофеичу закажу текст про сиамцев.

Детский психолог Андрей Дорофеев на протяжении пяти лет вел в журнале рубрику «Грязный секс»: то есть каждую неделю придумывал какую-нибудь историю с изнасилованием или нестандартным сексуальным поведением.

– Тогда я на следующий номер что-нибудь сделаю, – облегченно вздохнул я.

– Смотри, Егор, на твои полосы претендентов много, – он попытался изобразить строгого начальника, но быстро смягчился. – Помни, что Игорь Борисович говорит: у нас в журнале все должно быть лакшери.

– По-моему, мы тут занимаемся полнейшей эпидерсией.

– А в этой жизни все либо лакшери, либо эпидерсия, – изрек Волчек и снова повернулся к компьютеру.

Когда я вернулся в кабинет, мобильник зазвенел незнакомым городским номером.

– Здравствуйте, это Егор Романович? – услышал я мягкий приветливый голос. – Вас беспокоит Гуськов Николай Иванович из Федеральной службы безопасности. Слышали о такой организации? Егор Романович, очень хотелось бы с вами пообщаться.

– На предмет чего? – насторожился я. – Или Родина в опасности? Бен Ладена поймали?

– Родина всегда в опасности, – собеседник настроился на волну моей иронии. – Хотел бы получить у вас консультацию, как у эксперта по ультраправым организациям.

– Я – эксперт? По скинхедам?

– Но ведь других-то нет.

– Ладно, давайте встретимся, – решил я, раз день все равно не задался. – Давайте в пять часов в Таврическом садике. У главного входа.

Я с детства не любил фильмы про Штирлица и Джеймса Бонда. Никогда не хотел быть чьим-то агентом, получать шифровки из центра, выполнять неизвестно чьи приказы, неизвестно ради какой цели. Я не мечтал выходить из поединков со злодеями, изящно поправляя бабочку и сдувая пыль со смокинга. Но я все еще жаждал приключений и ждал от встречи с сотрудником госбезопасности учащенного сердцебиения и материала для рассказов внукам.

Агент Гуськов опоздал на три минуты. Он широко улыбался и на мгновение раскинул руки, то ли порываясь меня обнять, то ли извиняясь за опоздание. Он был младше меня года на три и до смешного похож на других знакомых мне чекистов, как будто их всех рожала одна мать-героиня. Наверняка в его анкете значилось: русский, из семьи служащих, приехал из Костромы, начал сотрудничать на втором курсе института.

– Я вас так себе и представлял, – пошутил я.

– Посмотрите, пожалуйста, мои документы, чтобы не было сомнений, – он раскрыл красную картонку, а я сделал вид, что изучил ее и запомнил. – Очень хорошо, что вы нашли для нас время, – Гуськов так светился признательностью, что я начал рассчитывать на обед за его счет. Но он осторожно увлек меня вглубь парка.

– А лицензия на убийство у вас есть? – пошутил я и уже серьезно добавил. – Вы занимаетесь борьбой с экстремизмом?

– Не совсем.

– Значит, мониторингом СМИ?

– Не только. Мы хотели бы дружить, сотрудничать, кое-чему даже поучиться у вас.

– Тогда, может, по пиву за знакомство. Здесь есть чудесный павильончик.

– Давайте лучше погуляем, – он посмотрел на меня с сомнением. – Это полезнее.

В первые же минуты знакомства я почувствовал, как мягко, но беспрекословно направляет мое поведение пользователь передовых методик по воздействию на людей, которые, правда, давно висят в Интернете. Интересно, что он сделает, если я сейчас дам в лицо кому-нибудь из взвода курсантов-артиллеристов, который в этот момент пробегал мимо?

– Вот вы про скинхедов пишете, а они действительно ли представляют опасность для стабильности державы? – Он был похож на девичью невинность, наскоро прихваченную ниткой.

– Большинство из них представляет опасность только для своих родителей, – нехотя ответил я. – Но властям выгодно сделать их пугалом, чтобы бороться с экстремизмом, что-нибудь запрещать и завинчивать. Ну и в прессу надо какой-то негатив сливать. А не будет у меня, например, скинов, будут менты и коррупция. Вы ведь все это знаете, так зачем спрашивать?

– Ну что вы. Очень неудобный для вербовки контингент: малолетки – и криминального прошлого нет, и агентов из их среды вербовать смешно, – он показал мне на скамейку перед памятником Есенину. – Присядем? Теплый день сегодня.

Вряд ли бы кто-то подумал, что два мужика, забравшиеся на спинку скамейки посреди талого снега, – это чекист и его потенциальный агент-журналист.

– Прибедняетесь вы, мне кажется, – высказал я очевидную мысль. – Глупые, агрессивные, в случае чего всегда под рукой. Работать одно удовольствие. Адреса и явки хотите?

– Упаси меня белый Бог, – чекист шутливо выставил руки вперед. – Дайте хотя бы распечатки ваших статей по фашистам, чтобы наши специалисты их проанализировали.

– Так это же все в Интернете есть!

– Очень хотелось бы получить их от вас лично.

Было ясно как помидор, что чекист хотел под каким-то предлогом вытянуть меня на следующее рандеву. Тогда и сделают какое-нибудь интересное предложение. А первый раз, как с девушкой, для установления контакта. А что дальше? Я почувствую себя частью могущественной организации и буду ходить по улице расталкивая встречных лохов плечом. Помню, как мой одноклассник Вадик Крутов после ресторана стоял на перроне в метро и, раскачиваясь как озимые на ветру, писал на рельсы. Два милиционера бежали к нему словно голодные ягуары, пока не уперлись в раскрытое удостоверение с триколором. После короткого диалога они отошли с опущенными головами, а Вадик продолжил нарушать Административный кодекс. Он работал в ФСБ водителем.

– Давайте к пруду сходим, – предложил я, спрыгнув со скамейки. – Вы булку утятам купили? Жалко. Хотите, сделаю вам ценную подсказку?

– Слушаю вас внимательно, – Гуськов поднялся следом за мной.

– Есть две девушки, которые очень хотели бы работать у нас с другом ликвидаторами. Очень перспективные штучки. Мы с другом уже всю работу за вас сделали. Они на днях должны позвонить в шесть утра оперативному дежурному…

– Не любите нас за что-то? – Лицо чекиста стало суровым.

– А вы перед встречей разве не выяснили, что мой прадед в ваших подвалах зубами плевался в тридцать шестом?

– Ну, Егор Романович, вы еще Крещение Руси вспомните, – всплеснул руками Гуськов. – Другая страна, другие люди, другое время.

– Но я-то остался нестроевым существом. И Родина со мной наплачется. От меня даже женщина ушла – зачем вам такой лузер?

– А вы не хотите силы и славы? – ответил он вопросом. – Вместе с Родиной, конечно?

– Вы смотрели «Матрицу»? – Я не собирался отдавать ему инициативу. – Небось тоже за Нео переживали? Или вам господин Смит ближе?

– Конечно, за Нео, – Гуськов ни секунды не колебался.

– Хотели бы иметь такого агента?

– У нас не агенты, а друзья, – он снова отстранился от меня. – Кстати, среди наших друзей кое-кто в молодости был похож на этого Нео. Если вы не хотите нам помогать – так мы никого не заставляем. У меня к вам только одна просьба, никому не рассказывать о нашей встрече.

– Не обижайтесь, я не хотел…

Спустя пять минут я шел по улице Чайковского и обдумывал, как я смог вчистую проиграть выигранный было разговор. В итоге я согласился показать Гуськову свои статьи, пожал руку и простился. Это значит, что я согласился на вторую встречу. Это значит, я в принципе согласился на сотрудничество. Это вежливость делает нас слабыми? Или потребность в чувстве локтя?

Я смотрел на спешащих в сторону метро людей, и ноги несли меня в противоположную сторону. Гудели в пробке машины, а я был рад, что продал свою тачку три года назад. В этом городе свободу дают только крепкие ноги. Я столько прошел своими двумя по улицам и набережным Петербурга, столько выпил пива и спыхал сигарет на Фонтанке, что душа насквозь пропиталась невской влагой с примесью сырой корюшки и пятен соляры от проходящих по ночной Неве сухогрузов.

Все цитируют Бродского про Васильевский остров, хотя он умер в Нью-Йорке, а похоронен в Венеции. А я трижды отказался от недурных предложений в Москве. Значит ли это, что я люблю свой город больше Бродского? Или я просто лузер по сравнению с ним? Все свои отказы я мотивировал необходимостью видеть родителей и сына. При этом на всех вместе взятых любимых я тратил три-четыре вечера в месяц. Тогда зачем?

Мои родители давно развелись: отец ушел к зубастой молодухе с Украины и жил где-то на юго-западе города. Мы редко созванивались, еще реже встречались в кафе около его дома – старик не любил далеко ездить из-за пробок. Мама после развода стала очень набожной: пила святую воду, жгла свечи в храмах, хотя и не читала Библию. Она говорила, что по-христиански простила отца, но свежие записи в старых фотоальбомах не позволяли в это поверить. Я заезжал к ней на блины – она учила лечить остеохондроз и крестила меня в дверях.

Мой сын Дрюля родился, когда мне не исполнилось двадцати лет, и был следствием одного неловкого движения. Моей подруге Саше только стукнуло восемнадцать, но она училась на педагога, видела в детях смысл и искала хоть сколько-нибудь твердое плечо. Я слишком много читал про рыцарей и мушкетеров, чтобы всерьез поговорить об аборте. В общем, мы попытались создать семью. Конечно, Саша оказалась готова к материнству, как косуля к тесту на IQ. Я стал виноват во всем: от детского диатеза до неудач российских фигуристов. Она ссорилась со мной, даже когда я спал и не реагировал на Дрюлин плач. И меня хватило только на год…

Но не нужно искать виноватых, особенно если это юная мать. Дрюле уже одиннадцать лет, и у него сорок третий размер обуви. Он никогда не жалуется на жизнь, играет в футбол как Стивен Джеррард и подолгу молча лежит на моей груди. Он проводит у меня каникулы, я езжу к нему в перерывах между работой и пьянками, но это не тот отец, которого он заслуживает.

Ноги уже донесли меня до Летнего сада. Я вышел на пирс, под которым клокотала холодная злая Нева, закурил сигарету и набрал на телефоне номер:

– Привет, папа, – донесся до меня перебиваемый чьим-то визгом голос сына.

– Привет, малыш, как дела?

– Нормально.

Я всегда учил его отвечать оригинальнее, хотя каков вопрос – таков ответ.

– Чем занят джигит молодой?

– Мы в осаду Трои играем, я тебе попозже перезвоню.

– Хорошо. Береги пятку…

Я скинул звонок. Когда Дрюля был маленьким, он шустро бегал впереди меня по Тучкову мосту и просовывал голову в решетку. Мое сердце улетало в желудок, хотя я знал, что вывалиться в воду он не сможет. А если бы смог, я бы немедленно прыгнул следом. В начале апреля это верная смерть, но я бы не колебался. Не прыгнул бы ни за одной женщиной, хотя почему-то провожу с ними намного больше времени.

У меня в руке зазвонил телефон, но это был не Дрюля. Это была Марина Крапивина.

– Привет, мне надо с тобой встретиться, – без прелюдий сказала она. – Я знаю, кто убил Даню.

Спустя сорок минут после звонка я ждал Марину в сетевой кофейне на Невском, где студенты так любят прогуливать лекции. Или корифеи интернет-знакомств назначают здесь свидания, чтобы не разоряться сразу на ужин с французским шампанским. Наконец, клерки с «Коммерсантом» и домохозяйки с «Космополитэн» пытаются изображать здесь размеренных буржуа. Но и тех и других выдает манера вздрагивать и озираться по сторонам, когда компания студентов взрывается от хохота, – словно существует опасность получить здесь пивной кружкой по голове.

Марина подошла к стойке спустя минуту после меня. Она держалась строго, как молодая учительница перед своей презентацией классу, и дольше, чем нужно, пыталась заплатить за свой латте. Мы сели за столик курящего зала. Тут она мне и выдала.

– Это Булочник, – она произнесла это с неоспоримой уверенностью, как «''Манчестер Юнайтед''» – клубный чемпион Европы». – Он все время прячет глаза, и дергается. Он смотрит влево, когда думает над ответом, – так делают лгуны.

– Мариш, так полгорода делает, – возразил я, хлебнув капучино. – Посмотри вокруг. Ты можешь освободить здесь любой столик за пять минут – главное, смотреть тяжело, с вызовом и не отрываясь. А Гриша просто неудачник и стыдится этого.

– У него есть мотив, – ее чуть расстроило мое недоверие. – Серьезный материальный мотив.

– Он знал про деньги?

– Похоже, он их и заработал.

Я представил себе, как Булочник в рваных летних кроссовках и с непроходящим фингалом под глазом зарабатывает сто пятьдесят тысяч долларов на фьючерсных сделках.

– Мариша, он бутылки сдает по рублю за штуку. Ты что-то путаешь…

– Ты у него в квартире давно гостевал? – перебила она.

– Года два назад.

– А раньше вы от него не вылезали?

– Пульку чуть не каждый день писали. Но это еще в институте было.

– Вот, – подчеркнула Марина, словно я признал, что параллельные прямые пересекаются. – Он гостей уже года три не принимал – я у многих интересовалась. Как у него мать переехала к мужу, он в квартире один остался – и никого на пушечный выстрел. Хотя такую малину замутить можно.

– Ну и что? Дэн-то здесь при чем?

– Мы с ним в последний раз с крыши на Петропавловку смотрели и травку курили. Он еще говорил: вот, мол, какую вещь можно вырастить в обычной петербургской квартире. Сказал, что купил одному перцу лютые голландские семена, удобрения, вытяжки, лампочки всякие. Тот теперь дома вместо работы сидит, кусты поливает, освещение меняет и снимает пять урожаев в год. И никто никогда не узнает, если продавать только своим, грамотно вентилировать и никого не водить в гости.

Я попробовал эти слова на зуб, подержал их на языке и выплюнул. Дэн уважал канабис, но вряд ли бы стал драгдилером – у него хватало фантазии на большее. Допустим, Булочник вполне мог сойти на роль домашнего ботаника: пьяница, лентяй, профессиональный безработный, но от природы умный и даже в запое не теряющий голову окончательно. При этом достаточно смелый и тщеславный, чтобы перерезать другу глотку.

– Подожди, тут не сходится что-то, – возразил я. – Дэн был широкий парень. Если бы они за три года пятнадцать урожаев сняли, Булочник по-другому бы выглядел. Он тоже уважухи хочет, ковылял бы сейчас, как надувной ишачок, в коже и с барсеткой и зыркал бы как хозяин автомойки. А он смотрит как разорившийся фермер.

– Егор, он пьет, играет, иногда подтарчивает, – Марина с презрением загибала пальцы. – У него бывшая жена с двумя детьми и пара баб в соседних домах.

– Сто штук на траве не заработаешь.

– Ошибаетесь, юноша. Сорт «предейтор», в небольшой комнате можно высадить сорок кустов. С куста можно снять полкило урожая. Двадцать килограммов – это двести стаканов или двадцать тысяч евро. И это один урожай.

Она плевалась словами, как политический аналитик из программы «Однако», а я понимал, почему Дэн готов был рискнуть роскошью холостой жизни ради ее скошенного лица и уютного тела. Женщина спокойная и чистая, как лесное озеро утром, была готова рисковать собой и будущим своего сына ради справедливости по отношению к мужчине, которого уже не вернуть. Это был ее диапазон, ее четыре октавы, как любил говорить Дэн про людей, способных ласкать и убивать одними и теми же руками. Это качество человека, которое не дается ему от рождения и которое нужно заработать.

– Хорошо, – сказал я. – Давай проверим.

Проверять мы решили осторожно, чтобы не оскорбить человека подозрением. Я предложил Марине проводить ее домой, но она сослалась на дела и выпорхнула на улицу, неуклюже чмокнув меня в щеку.

Интермеццо о страхе, костре тщеславия и песнях в одиночестве

Лодка Ивана еще не успела слиться с водой и туманом, а я уже чувствовал себя голым на комарином болоте в июле. Нечего было даже пытаться сохранять самообладание. И я подставил душу страху, словно свою молочную задницу – полчищам насекомых.

Давно замечал: чем умнее выглядит человек в чужих глазах, тем быстрее испаряется из него разум на резких поворотах. У меня есть крыша над головой, запас продуктов, лодка, огонь и железная дорога в четырех километрах. Люди платят деньги за такой отдых. А я стою как соляной столп и чувствую окоченение пальцев ног. Была бы со мной сейчас белокурая краса вроде Лизы, я бы уже палил костер, щебетал бы байку, а взволнованное либидо не давало бы ни единого шанса страху. Я бы даже не обращал внимания, как где-то за водой стучат стальные колеса электричек, тоненькой струйкой вползая мне в уши. И я бы рассуждал о вялости сверстников, которые никуда не ездят, пьют водку под футбол в два часа дня и зачем-то хотят жить долго. Может быть, вернувшись в редакцию, я бы даже сотворил на эту тему колонку, в которой чувствовалось бы превосходство сильного тонкого человека над утробными позывами голытьбы. И мне стало стыдно – еще сильнее, чем когда я проснулся с Любой после похорон.

Чтобы уберечь себя от маленькой смерти, я сделал шаг в сторону хибары. Надо осмотреть остров, иначе страх чужого поля еще долго меня не отпустит. В наступавшей темноте я уже с трудом что-то различал под ногами, но тело послушно прыгало с камня на камень. Цепляясь руками за молодые деревца, я вскарабкался на гранитную плиту, которая была, похоже, самой высокой точкой моего островка. С нее роскошно открывалась Ладога, хотя мои посаженные за компьютером глаза видели только отблески воды, гостеприимные очертания леса да густой камыш прямо подо мной. Со стороны суши к скале подступал сосновый лес и инфернально шумел длинными иголками. Я с тоской в сердце шагнул ему навстречу.

Пару минут я шел вперед, придерживая ветки руками, но лес только темнел, тучнел и не хотел разжимать объятий. Мои надежды, что чаща скоро кончится, таяли еще быстрее, чем кучки снега под ногами. Я вошел сюда, чтобы зафиксировать для себя границы своей системы координат, после чего разжечь костер и почувствовать, как в душу возвращается мужество. Но все получилось иначе. Я попытался вспомнить, как выглядел остров из лодки, и не смог. Я даже у Ивана ничего не спросил. А вдруг этот лес будет хлестать меня ветками еще пару километров? Как я потом найду лодку? А хибару? Как вызову Ивана? Что я тогда буду есть и пить? Если ночью температура опустится градусов на пять, я до утра просто замерзну насмерть. Мне стало еще страшнее, чем в 16 лет, когда я первый раз посмотрел «Пятницу, 13».

Я судорожно прочесал свои карманы. Мобильник! Позвонить парням – пусть приедут и заберут меня отсюда. Стоп! Откуда заберут? Я не запомнил даже названия станции. Тем более там шлагбаум, который часто забывает поднимать Иван. Или вызвать МЧС. Для того чтобы прочесать предполагаемый район, нужно несколько полков. И начнут они только утром – если вообще начнут. Я ощутил, как меня охватывает паника, и я уже начинаю сомневаться, с какой стороны пришел. Вокруг качались деревья, издавая непостижимые умом звуки. А мне казалось, что они смеются надо мной.

Я рванул куда-то вперед, уже не обращая внимания, что природа больно впивается мне в руки и лицо. На крыльях страха я переполошил всю живность и даже не заметил сразу, что лес начал редеть, а почва из-под ног полетела вниз. Мои руки успели вцепиться в ближайшую сосенку, когда моя правая нога потеряла опору, и это спасло меня от перелома или чего похуже – я бы упал на камни с полутора метров. В итоге моя тушка только проехалась по грязи модной городской одеждой и сильно ударилась коленкой о камень. Но тогда я даже не почувствовал боли: страх поднял меня на ноги и вынес к воде, холодной и безучастной.

Я дышал как Андрей Аршавин к 75-й минуте матча. На утоптанной полянке перед водой уже пробилась молодая трава. Метрах в двадцати шумел камыш, словно желая мне спокойной ночи. Похоже, моя лодка правее. Найду лодку, отыщу и хибару.

Я двинулся вправо вдоль воды и через минуту вышел к Ладоге. Где-то здесь мы причаливали, но где именно? Я хищной рысью влетел на ближайший валун. Ага, вот в камышах, похоже, след от казанки. А где она сама? Нет?! Унесло течением? Сердце улетело в желудок. Господи, так вот же она, безмятежно ждет меня за деревом. Как можно было не заметить целую лодку. И куда она могла испариться, если мы вытащили ее на сушу, намертво примотали цепью к дереву, а течение практически отсутствует?

Осталось отыскать мою гостиницу. Я с нетерпением поскакал по каменной гряде – туда, где, по моим ожиданиям, должна быть хибара. И едва не налетел на деревянную дверь. Есть! Я рванул за ручку и вошел внутрь, споткнувшись об рюкзак. Там было темно и нисколько не пахло уютом, но мой страх, похоже, остался снаружи.

Непослушными пальцами я нашарил в джинсах зажигалку и высек пламя. Нервный огонь осветил заботливо приготовленные каминные спички, щепу на растопку и старые газеты. Тут меня учить не надо: через несколько секунд в печке трещало пламя, а сквозь щели выползал едкий дым. Я проверил заслонку и смирился со слезами на глазах: отсырела за зиму печурка, ничего не поделаешь.

Отправляя в огонь газету, я опознал «Невское время» трехлетней давности с моей статьей про фобии городских жителей, о которых я писал тоном выжившего в Фермопилах спартанца. Хорош спартанец: впал в панику в абсолютно необитаемом перелеске длиной в семьдесят метров, едва не сломал себе кости, испачкал одежду до такой степени, что даже в электричку могли не пустить. Но больше всего я устыдился своих подрагивающих пальцев. И этими руками я складываю из букв слова, которые учат людей жить?!

Я зажег две керосиновые лампы и начал ревизию своей хибары. Площадь три на четыре метра. Стол, стул, кровать и шкаф, который непонятно как сюда затащили. В шкафу посуда, коробка со свечами, соль, чай, и даже зубная паста. В углу на табуретке газовая плитка и пузатый красный баллон. Сорокалитровый бидон воды, в котором как крошечные айсберги плавали льдинки.

Затем я перебрал привезенный Иваном рюкзак. Пара кило картошки, шмат сала, трехлитровая банка квашеной капусты были плодами натурального хозяйства. Палка дешевого сервелата, пять банок мясных консервов, рожки, кетчуп, масло, хлеб и прочая белиберда. Бюджетно, ничего лишнего, а в жадности Ивана не упрекнешь. Какая жадность, если не пожалел литровой бутылки водки. Кто жил в глухой деревне, где нет трассы и садоводов, поймет всю купеческую широту этого жеста.

Печка прогревала воздух мне на радость: я уже снял куртку и крутился в одном свитере. Я наладил газ, и на плите приветливо закипал чайник. Правда, пришлось подставлять руки под ледяную струю из умывальника, а потом отогревать их над открытым огнем.

Я съел пару яблок, бутерброд с консервированной ветчиной и попытался расспросить себя, что я здесь делаю. И не нашел внутри никаких планов внутреннего возрождения. Все мое прошлое казалась мне одной сплошной мерзостью, а будущее – полным унизительных попыток свести концы с концами. Хорошо еще, что мне больше тридцати лет, и я знал, что к завтрашнему утру у меня вырастут совсем другие глаза. И тогда я решил напиться, чтобы уснуть.

Я нащупал под столом холодное стекло бутылки и плеснул спиртное прямо в чашку, из которой только что пил чай. Соорудив себе новый бутерброд, я от души приложился к кружке. Боже, там был чистый спирт! Мой рот охватило пламя, заодно сжимавшее его в комок, словно пригоревшее тесто. В голове расцвели вспышки, как фейерверк в новогоднем небе, а на ноги упали пудовые кандалы. Хорошо, что я сидел.

Я кое-как запил и заел, проорался матом, а спустя пять минут уже разводил спирт пополам, готовясь к новому залпу. Ведь хороший удар в переносицу и заливающая лицо кровь часто являются для мужчины убедительной причиной посмотреть на ситуацию под другим углом. Точно так же мужчина думает, что крепкий алкоголь помогает разбудить чувственную сферу. Ответственно заявляю: полная чушь. Если резко нажать на тормоз и вывернуть руль, машина не поедет в другую сторону. Чтобы остановиться и развернуться, нужно время. Время, которого у нас никогда нет, потому что мы привыкли разменивать его на деньги.

Я выпил пять раз подряд и осознал себя мысленно переписывающим набело сегодняшний день: совершавшим то, чего не совершал, и вбивающим в недругов едкие как щелочь слова правды. Но множество вопросительных знаков отравляли мне торжество. Что я натворил? Кто я теперь? Что будет завтра? Мысли, как тысяча кошек, ходили каждая в свою сторону, и не за что было зацепиться, подтянуться, встать на ноги и заняться уборкой хотя бы в прихожей своей души.

Я выпил еще и попытался зацепиться за Дэна. Но он только лыбился мне из дощатой стены, и было непонятно, поддерживает он меня или презирает. В конце концов я начал петь песни Высоцкого, выстукивая ритм пальцами по столу, – сначала тихо, а потом во всю глотку, понимая остатками мозгов, что услышат меня только камни, сосны и затаившаяся в них птичья сволочь.

Я даже вышел на улицу, проорав в ночное небо «Еще не вечер», и понял, что плачу. Какие-то едкие струйки ползли из глаз по щекам. Я вернулся за стол, запустил в горло еще одну порцию спиртяги и через мгновение почувствовал, как она возвращается ко мне с дикой скоростью. Я едва успел вырваться на улицу и упасть на колени перед ближайшей сосенкой, как изнутри меня хлынула ярость последних дней.

Глава четвертая Долги отдают трусы

Тем же вечером я позвонил Ринату Булатову по кличке Бубл, лысеющему раздолбаю и тотальному гедонисту, который к тридцати годам скурил больше ганджубаса, чем поместилось бы на территории Ботанического сада. Глубокий знаток поэзии Джима Моррисона, музыки Роберта Фриппа и философии Тимоти Лири, первые семь лет после школы Бубл потратил на то, чтобы нормально отдохнуть от выпускных экзаменов. Необходимость зарабатывать деньги волновала его еще меньше, чем этнический конфликт в Уганде. Периодически он что-то охранял, разгружал или продавал, но ему это быстро надоедало, поэтому львиная доля расходов по его содержанию ложилась на плечи друзей и подруг. Когда ни у кого толком не водилось денег, с ними расставались легко и с удовольствием, особенно когда рядом интеллектуал, имеющий возможность рассказывать про дневные сессии МTV. Но время шло, друзья обрастали собственностью, а женщины приближались к опасной черте, за которой стоит подумать о замужестве.

Дольше всех продержалась одна сентиментальная бизнесвумен, для которой Ринат был яркой альтернативой миру наживы и чистогана. Она сама дарила себе цветы и кольца, готовила ему стейки с кровью и даже вывезла на семинар в Копенгаген под видом специалиста по разведению форели. От него уже не ждали никаких вещественных доказательств любви, но он сам все испортил, однажды подарив ей шоколадку. Робкая надежда барышни, что в любимом начались качественные возрастные сдвиги, лопнула как лампочка на морозе, когда через полчаса он потребовал от шоколадки фольгу, чтобы употребить гашиш. Всего через два месяца она удачно вышла замуж за сорокалетнего финдиректора.

В двадцать четыре года Ринат поступил на эколога. Ему нравилось бывать на природе, а конкурса в вузе не было – специальность считалась «мертвой». Тем не менее Бубл продлил себе молодость, прогуливая лекции в обществе юных и задорных сокурсников, не парившихся, куда потратить родительские деньги. А потом ему крупно повезло.

Как редкого в городе дипломированного специалиста-эколога, его пригласили работать в природоохранный комитет Смольного, у которого тогда прибавилось и функций, и полномочий. Ринату поручили инспектировать предприятия. Он мог поставить вопрос о закрытии любого завода, если директор недостаточно широко улыбался. Промышленники облизывали его как священную корову, он богател и не забывал делиться. Его начали продвигать, и за год он взлетел выше многих, кто все эти годы зубрил макроэкономику в библиотеках. Но деньги его не испортили: когда я позвонил, он предложил встретиться в два часа буднего дня на нудистском пляже в Сестрорецке.

Апрель выдался аномально теплым. Температура ушла за плюс двадцать, и, хотя в лесу еще не растаял снег, на песке знаменитого пляжа «Дюны» грелось и играло в волейбол полсотни обнаженных тел. Рината я увидел лежащим на животе и цинично разглядывающим молодых женщин, даже не надевая противосолнечных очков, как требуют местные правила приличия. На покрывале рядом с ним лежала нераскрытая книга «Экологический шантаж ''Гринпис'': история, методы, пиар».

– Физкульт-привет, – сказал я его заднице.

– Смотри, какая мандула прыгает, – ответил он, не поворачиваясь, как способны только несуетные и уверенные в себе люди. Грудастая волейболистка, про которую он говорил, совершала роскошные прыжки за мячом, хотя могла отбить его не сходя с места.