Текст книги "Воевода (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 7

Козельск.

11 февраля 1238 год.

Сотник Андрей Колыванович смотрел на малолетнего князя и силился не рассмеяться. Василий Иванович, князь Козельский, был двенадцатилетним парнем. Именно тот возраст, когда рост позволяет чувствовать себя взрослым, а разум не поспевает за развитием тела. Вот князь и подражал поведению мудрых мужей. То хмурил брови, то смотрел исподлобья, словно бы обладал тяжелым взглядом. Спину еще держал ровно, грудь выпячивал.

Между тем, в глазах юного князя было разумение того, что происходит. Его на совесть учили, а то, что князь с мальства был приучен принимать решения, сильно помогало в обучении. И все чаще Василий Иванович, князь Козельска, отдавал приказы и являл свою волю, и это не противоречило здравому смыслу, как и мнению двух важных людей Козельска, после князя, конечно, важных.

Это были воевода Вадим и матушка князя, имевшая большое влияние на своего сына.

Андрей Колыванович был уставшим. Семь дней он добирался до Козельска. Хотя расстояние от того места, где стояла община Ратмира, до окраинного города Черниговской Руси, составляло самое большее четыре дня пути.

Дело в том, что Андрею и тем людям, которых он взял с собой в Козельск, предстояло пройти ещё не проторённой дорогой. Через лесные буреломы Андрей пробирался в сторону Козельска. Люди чуть не утонули в лесных болотах. Иногда приходилось очень долго прорубать себе путь, исцарапали и коней и себя в малине и ежевике. Но в итоге старания людей вознаградились. И теперь понятно, что если будет нападение со стороны ордынцев, то можно будет людей уводить лесом.

Мало того, но уже через три дня пути через лес, а скорее всего, такие переходы станут легче, так как уже будет прорублена просека, люди выйдут на степное пространство. Здесь же недалеко и до Козельска, чуть дальше – до Новгорода-Северска.

Достаточно еще раз пройти людьми, мужиков двести, чтобы за пару недель проделать даже сносную дорогу. И это сделать нужно обязательно. Необходимо быть уверенными, что в случае наступления ордынцев на уже превеликую, если с бродниками, общину, гражданских спасти получится.

– И зачем мне торг вести и уговоры составлять с теми людьми, кто в лесу и на реке? Знаю я бродников – и не раз бывало, что нападали они как разбойники. Да разбойники они и есть, – вслух рассуждал князь Василий Иванович.

Князь говорил и всё поворачивался по разным сторонам, то выискивая глазами мать, то ища одобрения у воеводы Козельска, Вадима. Вместе с тем советники не спешили поправлять юного князя, предоставляя ему возможность самостоятельно принять решение. Потом они, а это кроме воеводы и матери, еще пятеро бояр, выскажут в чем прав князь, в чем не очень.

– Князь, я железо привезу. Много доброго железа – двадцать подвод. А ещё и свиного железа привезу столько, сколько ты скажешь. Разве же не нужно тебе стрелы сделать и людей своих облечь в броню? Разве же ты не знаешь, что беда на русские земли пришла? – говорил Андрей Колыванович.

– Так то беда пришла на Рязанские земли и на земли великого князя Юрия Владимирского. А города и селения Черниговского князя никто не трогает. И нас не тронут. Кто же его знает, что не поделили между собой ордынцы и рязанцы с владимирцами? – отвечал юный князь.

Андрей понял, что в данном случае прозвучала какая-то заготовка. Князь говорил словно бы не своими словами, повторял чьи-то фразы и выражения. Но когда Василий Иванович посмотрел в сторону матери, стало очевидно, кто оказывает наибольшее влияние на юного князя.

С другой стороны, воевода насупился. Наверняка могучий, с изрядной долей седины, мужик, спит и видит, как увеличить число дружины, обрядить всех воинов в добрые доспехи и дать доброе оружие. Так что слова Андрея про железо легли все же на благодатную почву.

– Пророчество было, княже. И пока оно сбывается. Говорил о грядущем тот человек, которого я старшим для себя считаю, Ратмир. Изрек он, что падёт Москва. И слышал я, что уже ордынцы рядом с Москвой. А до того слышал я, что под Коломной, что от Козельска не так и далеко, будет разбито войско Юрия Всеволодовича, – Андрей попробовал зайти с другой стороны.

Когда Андрей Колыванович въехал в Козельск, уже в посаде стал интересоваться и расспрашивать, кто такой Василий Иванович, князь. И многие говорили, что князь – смышленый, хоть и юный, любим в народе. Но весьма впечатлителен, может иногда и слезу пустить принародно. Людям такая откровенность нравится, но не уверен, что такой юный князь сможет их защитить.

А еще и матушка… Ее саму считали ведьмой, все какие-то странные личности вокруг княгини крутятся. Гадальщики, предсказатели, знахари, травники – весь этот люд знает, что если что у княгини можно просить помощи и даже серебра.

Андрей наслушался от простых и словоохотливых людей Козельская много чего про князя и понял, что он особо впечатлительный. И что больше всего на Василия Ивановича влияют воевода и мать. Вот они и соперничают за юного князя.

А еще сотник удивился, насколько же открытые и приятные люди тут проживают. Бывал Андрей в Чернигове. Так там все, словно бы зазнавшиеся, озлобленные. Примерно такие же люди живут во Владимире. Не говоря уже о новгородцах, которые для Андрея были, словно бы не одного, славянского корня с иными русичами.

– Ты, добрый человек, сиречь православного люда. У вас там может и почитают больше старых богов, а здесь царствование Иисуса Христа. Так о каких ты можешь говорить предсказаниях? – в разговор влез воевода.

А вот княгиня явно заинтересовалась таинственным предсказанием.

– Так и я крещёный. А что до того, что на севере Руси старые боги почитаемы – князья уже выжгли святилища, побили всех волхвов. А люди всё едино верят. И верить будут извечно. А я скажу, что и Москва падёт. И князя Юрия на реке Сити разобьют ордынцы. А уж после черед придёт и до вашего городка. А я помощь предлагаю, да союз скрепить, – говорил Андрей Колыванович.

Он разочаровывался. Похоже, что его миссия проваливается. Поверьте, голова Ратмир особо указывал на то, что без поддержки какого-нибудь князя и какого-нибудь города, пускай даже такого небольшого, как Козельск, будет крайне сложно выстоять, даже если при этом вся река будет под общиной Ратмира.

– А вот и лжа, Москва всё ещё стоит, – сказал воевода.

Вадим говорил, словно изобличал шарлатана.

– Поди, боярин рязанский, в сторону, дай нам совет держать, – спокойно, рассудительным тоном сказала Апраксия Ростиславовна, мать князя.

Андрей Колыванович, конечно же, вышел. Но и не стал говорить о том, что он на самом деле и не боярин. Кто сейчас знает, кто боярин был, а кто не боярин? Легко представляться знатным человеком того княжества, которого сейчас уже не существует.

– Что скажешь, дядька? Коли и брешет этот ратник, так зачем? А нет, так и по твоим же подсчётам, могут ордынцы пройтись по нашим землям? – спрашивал Василий Иванович. – Ты же говорил, что возвращаться в степь ордынцы будут через Козельск, так сподручнее и сытнее для них.

Вадим разгладил бороду, нахмурил брови. На самом деле, никаких расчётов он не делал. Он лишь пугал и князя, и его мать, и некоторых других людей в Козельске, чтобы наконец обе кузницы, которые есть в относительно небольшом городке, начали работать и на дружину также.

А то только серпы да топоры хозяйственные ладились на тех мастерских. А то, что у каждого дружинника не более, чем два десятка стрел на один лук – это никого не волновало. Князь больше смотрел за тем, чтобы хлеба родили.

– Как сказал этот ратник? Хочешь мира – готовься к войне? Зело мудро звучит. И я бы, княже, готовился к войне. А если есть дружинная сотня, да ещё и хлебнувшая лиха, такие вои нам не помешают. Что скажешь, матушка? – спросил воевода у князя.

А ночью он у неё спрашивал несколько иначе. И вот самое забавное – все знают о связи воеводы и матери князя. Только они сами не в зуб ногой, что Козельск судачит о их любовной связи. Впрочем, ещё относительно молодая вдовица была привлекательной женщиной. А Вадим всегда выглядел мужественно и одновременно умел быть нежным и ласковым. Да и для ее сына, князя, воевода стал заместо отца. Вадим же вдовец сам. И дочь у него на выданье, сын, так в старшей дружине черниговского князя Михаила.

А ведь такого воителя, как Вадим, звал к себе и Михаил Черниговский. Причём, опять же, воеводой. Так что в какой-то степени вдова-княгиня привязала к себе Вадима и не даёт ему уйти. Между тем, только из-за воеводы и сохраняется у Козельска немалый статус среди городов Черниговской земли.

– Железа у нас мало. Одна кузня и вовсе простаивает. Так отчего же не торговать с ними? Зерна у нас по амбарам хватает, – пожал плечами юный князь и посмотрел по обе стороны – сначала на мать, потом на воеводу.

– Да всё так… Акромя одного. Не нужно нам будет принимать никого в городе. Приведут баб своих, детей – и кормить этих нужно будет, и дома сладить, – неожиданно, но эти слова прозвучали от княгини.

И тут поднялся самый уважаемый боярин города, седовласый Кречет. В прошлом был таким воином, что никто не сравниться. А сейчас даже своих боевых имел, полсотни боевых. Всем их обеспечивал, даже часть стены, той, что уходила в реку, за свой счет содержит боярин. Но и слово на Совете имеет.

– А разве же не прокормим? А за плату, так и обогреем. Пущай присылают железо. А я еще чую, что там могут быть добрые брони степняков. Знаю я, додумал. Этого сотника, а но не боярина, как вы его приняли, видел я в Чернигове, когда боярин Евпатий Коловрат призывал охотников отправиться бить ордынцев. Били они Орду крепко, всякое могли добра ордынского набрать себе. О том и говорить. Посмотреть нужно, да расспросить кого из степных татей, чего они хотят. Уйдут ли, али по одному русские княжества бить станут. Я дам десять гривен на войско! Мне жизнь и торги мои важны! – сказал Кречет.

– Так и быть по сему! Но запрещаю говорить о том! и тебе, воевода… Обучай воинство. Разведку веди, знать будем, что в нашу сторону идут ордынцы, людей можно отвести тем… К Ратмиру. Отправиться только нужно, да посмотреть, что там да как. Всяко не просто в леса отправятся, а на обжитые поляны, – сказал князь Василий Иванович.

Вадим прям загордился воспитанником. А потом зыркнул в сторону княгини… Как же он хотел детишек от этой жены! Может быть неразбериха и приход орды поможет хоть бы в том, чтобы обвенчаться с Апраксией Ростиславовной? Нет же, как говорят, худа без добра.

– А я сам и пройдусь до тех воителей речных, – неожиданно для многих, сказал воевода.

– Наладь все то, что нужно, кузням заказ оставь, разведку пошли. Ну и сходи, своим взором окрести тех людей. Кто они, да хотят чего, – сказал князь.

* * *

Москва.

14 февраля 1238 года.

Держа на перевес огромный молот, вновь нахмурив брови, кузнец Аким грозно глядел со стен Москвы на то, как готовятся к штурмовым действиям ордынцы.

– Долго они собирались? – спросил сотник Алексей, стоявший рядом с кузнецом. – А тот десятник… как его кличут… Ратмир, говорил, что раньше быть должны.

Аким ничего не ответил. Он настраивался на месть. Если бы ещё месяц назад подошли ордынцы, то никаких сомнений быть не могло. Но сейчас внутри что-то переломилось у Акима. Всё-таки одна вдовая жена смогла согреть мужественного и бывшего чёрствым кузнеца.

И теперь мысли у мужчины то и дело проскакивали, что нужно спасти свою новую женщину и её дочь, которой исполнилось всего лишь четыре года. Женщина-то лишилась своего мужа, который погиб, обороняя Пронск. Так что многое Акима и Марфу связывало, схожее их горе. Но теперь пришли ордынцы, и вновь получается так, что лишь тлеющая надежда на нормальную жизнь начинает слишком быстро охлаждаться, исчезать.

Поняв, в каком состоянии находится тот, Алексей решил Акима не трогать. Себе дороже, потому как в последнее время даже будучи задумчивым и хмурым Аким мог взорваться фонтаном эмоций и даже схватить за грудки далеко не хилого Алексея.

– Не робей, ребята! – пошёл сотник подбадривать своих бойцов.

Ратники московские пребывали в страхе. Нет, они не собирались вдруг кинуть свое оружие и сдаться на милость завоевателям. Но столько врагов… У русича, который привык к куда как к меньшим числам противника, разбегались глаза. Ордынцев столько, что их воинство уходит за горизонт. Ну а дальше фантазия рисует и вовсе несметные полчища.

Так что был страх у большой дружины Филиппа Няньки. Ведь куда вступит нога ордынца – везде пожар и разорение, смерть и льётся кровь. Везде они выигрывают.

– Вспомните, ребята, что говорили про сечу у горы Плешивой! Тысячи ордынцев там полегли от одной тысячи русичей, – «пропагандировал» Алексей. – Неужто мы не постоим? И более нас, чем было на Плешивой горе русских витязей. Знал я боярина Евпатия Коловрата – так я не хуже.

Ну, последнее Алексей явно привирал. Боярина Коловрата он знал, но никогда с ним мечи не скрещивал, просто не доводилось. Не верил в то, что Евпатий Коловрат действительно такой сильный воин, что Алексей, сотник московский, который многих побеждал в поединках, проиграл бы боярину.

Между тем, ордынцы выставляли вперёд свои метательные машины.

Долго они их выкатывали из леса, где строили вдали от глаз москвичей. И вот сейчас каждую такую махину тащили запряжённые в неё четыре быка. Да и люди на верёвках помогали животным, а иные расположились сзади и подталкивали вперёд грузный механизм.

– Гляди-ка! Был прав Ратмир! – словно бы восхитился и обрадовался Алексей. – Говорил про пороки преогромные. Так вот они. И я не сбрехал воеводе.

Со спины к нему подбежал вестовой воеводы.

– Сотник, тебя князь кличет! – сказал молодой отрок, новик, служивший посыльным воеводы.

Сотник Алексей улыбнулся. Ну конечно, «князь кличет»! Именно так всегда говорят, но на самом деле всю полноту военной власти взял на себя воевода Филипп Нянька, воспитатель княжеский. И не так уж и молод московский князь. Уже муж, восемндцать летов ему. Но привык князь Владимир Юрьевич словно бы прятаться за спину своего могучего воспитателя Няньки.

Крепость Москвы была небольшой, по всему периметру она составляла не более полутора вёрст. Для иных градов и это немало. Но если Москва хотела состязаться в своей значимости и величине с тем же Владимиром, то, конечно, Владимир больше. Да и крепостных стен там три, если считать с малым детинцем.

Так что много времени Алексею не понадобилось, чтобы прибыть в надвратную башню, где находилась ставка командующего обороной города.

Филипп Нянька, несмотря на не такие уж и сильно преклонные года, был практически полностью седым человеком, с глубокими морщинами на лбу. Он по-прежнему, не сразу заметив присутствие Алексея, взирал на то, как к городу всё ближе и ближе подходят ордынские метательные машины.

Воевода прекрасно понимал, что деревянная крепость Москвы крепка и даже относительно свежа, нет в ней серьёзных прорех. Вот только, если смола будет гореть на дубовых брёвнах, из которых сложена крепость, то брёвна эти рано или поздно прогорят. А ещё ордынцы вовсю используют земляное масло. А оно даёт ещё больший жар, чем смола. Тут и вода не в помощь в тушении.

Так что это только дело времени, и в какой-то момент обнаружится серьёзная прореха, которую ордынцы могут закидать камнями и обрушить часть стены. И в таком случае будет играть роль уже даже не доблесть защитников, а относительно ордынцев их не столь великое число.

Впрочем, на стенах Москвы немало ратников: здесь были бежавшие после битвы рязанцы, были люди и с других земель, которые приходили и вставали под руку воеводы Филиппа Няньки, зная, что этот мудрый муж должен обязательно что-нибудь придумать, чтобы город отстоять. Только за последние несколько дней прибыли более трех сотен ратных. И чем больше оттягивался подход ордынцев, тем больше в Москве защитников.

– Прибыл, тараруй? – усмехнулся Филипп Нянька, все же отвлекаясь и обзывая Алексея балаболом.

Сотник насупился, показывая, словно тот ребёнок, обиду. Вот только в дружине все знали, что Алексей языком метёт, как помело. Бабам уши заговаривает вмиг. Завидовали, оттого за глаза и прозвали тараруем. А вот в лицо такое сказать мог только воевода. Иначе можно было бы и зубов недосчитаться: Алексей хоть и был словоохотливым, но и шибко уж охотлив до драки також.

– Не обижайся на меня, – по-отечески сказал воевода и на вытянутых руках охватил за плечи сотника. – Прав ты оказался. Не зря мы по твоему наущению пороки ладили, клятвенными и бранными словами тащили их на стены.

Сотник оглянулся, посмотрел в разные стороны крепостной стены, где уже готовили к бою не менее десяти катапульт.

– То не я, то ратник один рязанский подсказал, что без этого нам никак не выстоять, – нехотя, но всё-таки признался Алексей. – Ну и Аким-кузнец помог наладить пороки.

– Уже не важно кто. Но у ордынцев камнемётов больше. И камни метают они дальше. Это уже понятно. Серед нас есть коломенские, да и рязанские, которые это видели. Оттого следует тебе собрать свою сотню, и дам ещё людей, но вылазку надо сделать. Нечего вору чувствовать себя под стенами града нашего как дома у себя. Вон взгляни, – воевода показал рукой на небольшой лагерь ордынцев.

Там стояло немалое количество телег, на которых и отсюда было видно, что лежат камни, горшки с горючей смесью, съестные припасы.

– Поутру отправишься и спалишь всё это. И тогда камнемёты эти будут нам нипочём. Кидать камни токмо будут, но не земляное масло, – с металлом в голосе приказывал Филипп Нянька.

Алексей хотел было понурить голову, но вовремя спохватился и выпрямился, напротив, горделиво приподнимая подбородок.

– Сделаю, воевода! – решительно сказал сотник.

Вот только он понимал, что эта вылазка может быть последним его деянием. Выйти-то можно. Вернуться в Москву не выйдет.

Глава 8

Генуэзская фактория Тана.

14 февраля 1238 года.

Фактория Тана была, по сути, небольшим городком, с каменно-деревянной крепостью, которая, впрочем, если бы пришёл серьёзный отряд в несколько тысяч – будь то русичей или ещё кого-то, – вряд ли смогла бы выстоять.

И находилось здесь генуэзцев не более чем полтысячи. Из которых более ста человек были либо торговцами, либо ремесленниками, остальные ратные люди. И все генуэзцы при службе. А в слуги выбирали, скорее, благоразумных рабов, редко соплеменников.

И неожиданно для генуэзцев, которые раньше не слишком много уделяли внимания своей фактории, она стала играть более чем существенную роль. Вряд ли еще в Европе где-то будет столько рабов на продажу, чем в Тане.

В наспех построенные из досок и тонких брёвен длинные бараки вмещалось сейчас просто невообразимое количество живого товара. Немало русичей привозят сюда ордынцы. Хотят пусть бы и несколько серебряных кругляшей, скорее венецианской чеканки. И большинство рабов живут под открытым небом.

Сами генуэзцы и вовсе стараются не контактировать с русичами. Болезни, способные вызвать мор среди рабов, уже начинают распространяться из-за скученности и антисанитарии. Но скоро, через полтора месяца, начнется навигация, может даже немного раньше. И вот тогда пойдет торговля и можно будет брать еще больше живого товара.

Лучано Тотти въезжал на территорию крепости, сжимая до скрежета зубы. Ведь сперва он увидел те ужасные условия, в которых живут… нет, в которых умирают русичи. Видел не только он, но и половцы, несколько русичей, что сопровождали Лучано. Это было тяжелым испытанием не ринуться на тех немногочисленных охранников живого товара, чтобы убить их, освободить людей.

Молодой генуэзец успел проникнуться уважением и состраданием к русичам. А одну русскую девушку так и вовсе полюбил всем своим сердцем.

Сколько было сказано речей про рабов и про то, насколько это ужасно и не по-христиански – одному человеку владеть другим человеком. Ведь Папа Римский и католическая церковь тоже учат этому. Учат, но сколько же несоответствий в тех словах, что говорят священники, особенно служащие мессу в Генуе, с тем, что происходит на самом деле.

Ведь рабы, в том числе и русичи, – далеко не редкость, и их можно встретить не только в Генуе или в Венеции, но даже и в Риме. Да, подобное принято замалчивать. И, как раньше считал Лучано, к подобным рабам относятся вполне благосклонно: ведь их кормят, а некоторых так и одаривают милостью.

Но он постоянно представлял, что его любимая Любава станет рабыней какого-нибудь генуэзского торговца. Она будет одариваться красивыми нарядами, есть хорошую еду. Но только лишь до тех пор, пока будет ублажать своего господина. И вот если смотреть на рабство с такой точки зрения, как говорится, со своей колокольни, то мера восприятия молодого генуэзца уже кричит о несправедливости.

– Лучано, мальчик мой! Как же я рад видеть тебя! – высокий, статный мужчина распахнул свои объятия, желая обнять племянника.

Но Лучано не спешил попасть в объятия своего дяди, считая, что они не будут искренним проявлением чувств. Скорее можно попасть в тиски интригана, младшего брата погибшего отца Лучано.

– Скажи, дядя, а ведь ты знал, что ордынцы идут на Русь? – спросил молодой генуэзец. – Знал? И уговорил моего отца отправиться на торги в Рязань.

Франческо Тотти резко посерьёзнел.

– Неужели ты хочешь меня обвинить в том, что я намеренно послал твоего отца в Рязань, зная, что именно этот город подвергнется нападению степных орд? – спросил глава фактории Тана.

Да, когда ушёл последний корабль, именно Франческо и был назначен временно исполняющим обязанности главы фактории. Бывший командующий решил лично отправиться в Константинополь, чтобы передать новости о начале ордынского нашествия на Русь.

Ведь в данном случае нужно принимать какие-то решения и в Генуе. Мало ли, как можно использовать сложившиеся обстоятельства для возвеличивания Республики. А ещё необходимо было создать возможности для прибытия больших партий рабов.

Это же не так просто – принимать тысячи полоняных русичей. В Тане было с избытком провианта, чтобы фактория в случае необходимости могла продержаться без деятельной поддержки метрополии не менее года.

И теперь большая часть этой еды приходилась на рабов. Если их совсем не кормить, то тогда товар будет сильно портиться. И без того пришлось вложить немалые ресурсы, чтобы хоть как-то обеспечить рабов крышей над головой. Да и не получилось – не хватило ни сил, а, может, и желания обеспечить сохранность живого товара.

– Нам было выгодно провести торговые сделки с Рязанью. Мы продали там большое количество оружия, и твой отец сам решил отправиться и возглавить торговую миссию, – оправдывался Франческо.

Нехотя, но понимая, что если будет и дальше ершиться, то может произойти конфликт, Лучано позволил обнять себя своему дяде. В конце концов молодой генуэзец воспринимал всё происходящее как служебную или даже военную задачу.

Для себя Лучано уже решил, что он будет в общине Ратмира. По крайней мере, он будет там, где будет Любава. Хотя и к другим общинникам парень сильно прикипел. Участие в боях всегда является самой надёжной скрепой для мужской дружбы.

– Мальчик мой, я отправлю тебя с первыми кораблями в Константинополь, а дальше – в Геную. У тебя будет своё задание. Ты продашь тех рабов, которых привезёшь. А потом передашь деньги своему деду. И тогда род наш сможет сильно возвыситься в Генуе, – сходу определил судьбу Лучано его дядя.

– У меня другое предложение к тебе. И то, что я предложу, действительно возвысит наш род, да и Геную, – решительно сказал парень.

Его дядя посмотрел пристально на племянника, словно бы увидел того в первый раз.

– А ты возмужал. Поистине стал мужчиной. Многих ли ты русских успел повалять? Если хочешь, у меня нынче сотня податливых, красивых русских женщин, – похвалился Франческо.

Лучано словно током ударило. Он вздрогнул и чуть было не схватился за свой меч. И это не прошло без внимания дяди.

– Ты что, проникся любовью и милостью к русичам? Поверь, мой мальчик, нам не выгодно их жалеть. У нас появился шанс бросить вызов Венеции. Если наладить надёжные поставки рабов в Европу и Палестину, арабам, то не только наш род, но и наша республика приобретёт немало сил, – сказал Франческо, потом улыбнулся. – Ты, видимо, голодный, так что пойдём, я покормлю тебя. А ещё с моего смотрового зала открывается чудесный вид на толпы русичей. Порой за ними любопытно наблюдать.

Как же сейчас Лучано хотел воткнуть свой меч в спину дяди. Причём даже и не понимал, что же больше злит: либо то, как не по-христиански ведёт себя родственник; либо то, что Лучано всё ещё был уверен – Франческо Тотти подставил своего старшего брата.

Посылать торговать в Рязань в то время, когда ордынцы уже подходили к городу, – скорее всего, это та интрига, которая позволила Франческо убрать со своего пути старшего брата, бывшего старшим во всём. Ведь если бы был отец Лучано здесь, то дядюшке никак не удалось бы взять власть в фактории. Да и немало богатств накопил Марко Тотти, отец Лучано. И по всему видно, что дядя лишь отыгрывает роль заботливого и счастливого родственника. По-любому уже считал серебро отца Лучано своим.

Но парень сдержался. С благодарностью сел за стол, с истинным удовольствием насытился едой. А потом всё же решился начать разговор.

– Дядя, я не хочу ехать в Геную. Я увидел такие возможности здесь, о которых и мечтать нельзя в нашем городе. Мы можем стать намного сильнее Венеции. Именно здесь можно заработать такие деньги, что в скором времени Генуя обновит свой флот, – сказал Лучано.

Франческо скептически посмотрел на своего племянника. Этот огонь в глазах, который был у парня, уже немолодому генуэзцу был знаком. Тут явно не обошлось без женщины.

– Ты в этом сомневаешься? – прекрасно понял реакцию своего дяди Лучано. – Тогда я прикажу своим воинам принести сундуки.

Франческо усмехнулся, показывая жестом на дверь.

– Приказывай! Твои люди недалеко, их тоже кормят. И, признаться, мой мальчик, я удивлён тем, что ты привёл отряд из половцев и русичей, обряженных так, как половцы. Я уже давно здесь, и могу отличить один народ от другого. И тебе придётся рассказать всё о том, где ты пропадал всё это время, что делал, и кто эти люди.

– Не думаешь ли ты, что я привёл в крепость лазутчиков? – догадался, к чему клонит дядя.

– Всякое может быть. Ты же начал наш разговор с того, что обвинил меня в смерти своего отца. Ты молод, по всей видимости ты влюблён. В кого? Кто эта женщина? А то, что остаётся загадкой, всегда вызывает подозрение. Но я, конечно же, посмотрю на то, что ты мне покажешь, – сказал Франческо.

Между тем он ещё ранее приказал глаз не сводить с тех людей, с которыми пришёл его племянник. И, безусловно, Лучано прав. Франческо сделал всё для того, чтобы подставить своего брата.

Нет, он не убил родственника. Он всего лишь узнал о том, что ордынцы собираются первым делом напасть на Рязань. И Франческо прекрасно знал своего брата, и что тот слишком доверчив и милостив ко всем людям. Что уж говорить про русичей, с которыми у Марко были особые отношения.

Скоро принесли сундуки. Франческо даже рассмеялся, когда увидел это убожество. В сущности, это были ящики, наспех сколоченные из грубых досок. Никто в отряде не заморачивался тем, чтобы создать красивые сундуки, да ещё и расписать их красками. Работы там хватало надолго и всем, и отвлекаться на такие мелочи было нерационально.

– Важнее то, дядя, что в этих сундуках, а не то, как они выглядят, – сказал Лучано, подошёл к одному из ящиков, открыл его.

Парень решил сразу удивлять – да так, чтобы челюсть отвисла у его дяди. Появился мальчишеский азарт, что таким образом он хоть немного, но отомстит родственнику.

Завёрнутое в тряпицу зеркало было бережно изъято из ящика, а потом другой тряпицей ещё и протёрто. Только тогда Лучано передал предмет своему дяде.

Немая пауза. Глаза Франческо Тотти расширились и будто бы были готовы выпасть из глазниц. Он смотрел на своё отражение и прекрасно осознавал, что ещё никогда не видел себя вот так… Без искажений, как есть на самом деле.

– Зеркало? И это не бронза, и это такое стекло, что я никогда ещё не видел… – Франческо шальными глазами посмотрел на своего племянника. – Ты приведёшь ко мне этого мастера, который такое сделал. И вот это… Да ты прав, мой мальчик… Наш род возвысится. Мы можем производить зеркала здесь, чтобы никто не знал их технологии.

– Нет, дядя, так не получится. И тот мастер, который это изготовил, находится под такой охраной, что если ты выведешь весь гарнизон крепости, то тебе будет не под силу взять его, – сказал Лучано.

Покривил душой. Но ведь, действительно, Островное становится сильной крепостью. И людей там уже немало должно быть.

– Тогда я заключу сделку с ордынцами. Они приведут этого мастера. У меня ещё хватает серебра, чтобы заплатить за любого раба, даже если русского князя, – нашёл новое решение генуэзец.

– А как насчёт того, дядя, чтобы заказать за недорого эти зеркала, а потом их продавать? Или ты думаешь, что если ордынцы узнают о том, какой мастер может попасть к ним в руки, то они не решат этого умельца заполучить себе? – Лучано нашёлся, что сказать.

– Да, ты прав. Кто умеет делать такие зеркала, что они не искажают отражение, – этот мастер будет нужен всем. А его сберечь нужно. Уже доходят слухи, что венецианцы вовсю пробуют делать зеркала и держат свои наработки в секрете. Они потратили немало средств для того, чтобы искать мастеров в Сирии и Египте. Но пока у них не получилось, иначе на рынках уже продавали бы за огромные деньги зеркала, – сказал Франческо.

Командующий факторией Тана переставал рационально думать и даже не услышал того, что его племянник категорически не настроен на любые силовые решения вопроса, чтобы заполучить технологию. Франческо продолжал смотреть на своё отражение и проводил пальцами по искусно выделанной оправе.

– А вот оправу могли бы сделать лучше. Нет, она хороша, но я знаю, что в Константинополе есть мастера, которые сделают это намного искуснее, – оценивал изделие Франческо.

Явно нехотя он отложил зеркало в сторону, аккуратно положил его на стол.

– С мастером можно будет решать потом, но сколько сейчас можно взять на продажу таких зеркал? С первым же кораблём можно отправлять этот товар в Геную и пробовать продать за дорого, – сказал Франческо.

– Пока я привёз тебе три.

– Это уже твоё или нужно заплатить? А нужно ли платить или можно взять силой? – не унимался Франческо, привыкший в своей жизни чаще действовать жёстко.

Если что-то можно взять при помощи грубой силы, то он считал, что интриги тут лишние.

– Эти зеркала будут стоить двести рабов. Причём я и мои люди сами выберем, кого заберём, – сказал Лучано.