Текст книги "Воевода (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 15

Остров.

19–23 марта 1238 года

– В добрый час! – с такими словами я провожал большой обоз, возглавляемый сотником Андреем.

Утром прибыли посыльные от Евпатия Коловрата, из-под Москвы. Просили, чтобы навстречу их большому обозу вышли телеги, по возможности тёплая одежда, обязательно еда. Вот и отправляли…

Я всё понимал: нам нужно спасать русских людей. И судя по тому, что больше тысячи человек смогли спастись из Москвы, – это моя заслуга. В иной реальности подобного не произошло бы. И Москва была бы полностью уничтожена со всеми людьми, которые её населяли. Но как же, оказывается, сложно вершить добро! Такое, как в этом времени и в этой обстановке.

Ресурсов крайне мало. Но никого бросать не буду. Принцип. Так что нужно думать вновь, как же выкрутиться. Получается, что как только мы приближаемся к решению жилищного вопроса, тут же он масштабируется.

– Едрить твою через коромысло, – стоял рядом со мной дед Макар.

Он ругался, но и улыбался. Было видно, что искренне рад спасению людей. Но прекрасно отдавал себе отчёт, какая работа предстоит, когда эти люди придут. Вот только мы стали отряжать строительные бригады от обустройства крепости на возведение жилых домов. Только-только начали радоваться тому, что решается жилищный вопрос. И на тебе – больше чем двукратное увеличение численности жителей Острова.

Может поменять название? Территория города уже по большей части не островная. А теперь мысли, чтобы еще больше расширять город.

– У подножья холма будем обустраивать посад, – как только обоз ушёл, я тут же собрал производственное совещание.

– Сложно это будет. Лес, почитай, что на версту вокруг, если только не на болотах, вырублен нами полностью, – дельно возмущался наш главный зодчий, если не считать, конечно, меня, Власт.

– Нужно на месте расщеплять доску. А отроки и даже бабы могут носить доску и срубы в поселение, – говорил дед Макар.

– Я покажу, какую дорогу можно сладить, чтобы было легче, – сказал я.

Подумал о том, что вполне будет уместно постелить деревянные рельсы. Да, не долговечны, но так будет проще всего и быстрее доставлять и доски, и все что нужно.

– Шалашами только и можно спастись, – сказал Мирон.

Он только вчера вернулся из поездки в Чернигов. Нет, не получилось серьезного дипломатического прорыва. Князь и слышать не захотел. Охочих людей в Чернигове тоже не так много оказалось, как хотелось бы. Может быть, все активные ушли с Коловратом ранее.

Да и к боярину Евпатию тоже отношение предвзятое. Его в Чернигове обвиняют в том, что повел за собой людей и сгубил их всех. Так что, слава Богу, что получилось расторговаться и непобитыми вернуться. И, опять же, еды вдоволь должно быть, купили у черниговцев. А тут москвичи понаедут… И ведь не выгонишь.

Что же касается Мирона, то нужно было бы его отправить подальше. Начал крутить роман с Земфирой. Жалко мне Лепомира. Ну никак не получается у него быть с женой. То с одним закрутит, а потом опять вернётся к мужу; теперь уже и с Мироном у неё роман.

И ведь хотел даже отправлять эту женщину подальше, к аланам, тем более, что нужна дипломатическая миссия к ним. Но её муж, а наш главный мозг, даже такую жену любит и принимает.

Я сидел на совещании и думал: пусть мы и переживаем, ругаемся и бронимся о том, что на нас навалилась дополнительная работа, да ещё и в таких масштабах, что опять придётся, возможно, вводить ночные смены, но я не вижу ни одного человека, который бы искренне пожелал избавиться от тех людей, которые идут к нам за помощью. А это говорит о многом.

Не хочу окончательно идеализировать своё отношение к тому обществу, которое мы выстраиваем. Но, на мой взгляд, тут настолько много справедливости, благородства и трудолюбия, что мне стоит гордиться. Все же знают, что рационально не принимать большое количество женщин и детей, но ни у кого нет мыслей поступать не по совести.

– Я уже послал за помощью в Козельск. Всем миром построим жилище людям, – более, чем через два часа рассуждений и распределения обязанностей, составления графиков работы подвёл я итоги совещания.

До прибытия многих людей у нас оставалось не более, чем пять дней. А за это время, если, конечно, постараться и хорошо организоваться, можно сделать многое. Шалашей по лесу настроим, три больших дома сможем поставить, кибитки, опять же для сна использовать. Про бани следует забыть. Часовенку, что только на днях закончили возводить, тоже используем под жилье. Справимся…

А через шесть дней в лес начали входить повозки с людьми, с имуществом – прямо переселение народов. И вот как ещё три с половиной месяца назад у меня не было ничего, а сейчас я начальствую над – если взять со всеми бродниками – над шестнадцатью тысячами человек.

Лёд трещал так, что закладывало уши. Льдины проплывали мимо, то и дело проверяя на прочность понтонный мост, который мы возвели. Сбитые гвоздями, скрепленные скобами, да ещё и связанные верёвками, массивные брёвна моста, соединяющего остров с берегом, прогнулись под ударами льда.

Разлив ещё не начался, но вот-вот и случится. Значит, мои расчёты оказываются вполне обоснованными. И если не месяц, то недели три мы ещё выигрываем. Учитывая темпы нашего развития и в целом позитивный настрой, каждая неделя нам дорога. С каждым днем мы становимся сильнее. Оборона насыщена средствами.

Метательные машины мы уже перестали делать. Насыщение города этими механизмами настолько велико, что необходимо проводить практически постоянные учения, чтобы определять сектора обстрелов, и чтобы наша артиллерия была высокоорганизованной. Иначе побьём своих же, или одни машины будут мешать отрабатывать другим.

Единственное, что сейчас ещё производится из крупногабаритного вооружения, – это… А я даже не знаю, как это назвать. Не буду повторять то, как китайцы называют такую конструкцию, которая, по сути, состоит из множества арбалетов и выпускает одномоментно до сорока стрел. У нас такая машина называется «скорострелом». Хотя название еще не закрепилось.

Вот их ещё предстоит сделать шесть штук. А больше – всё. Дальше, если и совершенствовать технические средства обороны, то исключительно огнестрелом.

Вот только, как ни шаманят китайцы над селитряными ямами, всё равно они ещё не созрели так, чтобы создать нужное количество пороха. Ведь нам не только нужно выстрелить, нам ещё нужно научиться это делать. Да и пушки отлить. Одна есть, чугунная, но нет смысла много отливать, пока пороха не запасли.

Вот только на это, чтобы научиться стрелять, уйдёт немало «китайского снега». И пока лучшее ему применение, чтобы использовать при обороне, – это заложить фугасы. И на пять таких у нас пороха хватит. А дальше, где-то в середине лета, китайцы обещают всё-таки создать нужное количество пороха. Я, правда, даже не представляю, где они серу искать будут. Но, по их утверждению, в небольшом количестве её можно найти даже где-то рядом.

Я находился на строительстве второй линии города. Да, резкое увеличение количества проживающих и уже появление незащищённого посада вынуждает начать строительство ещё одного пояса обороны.

В этот раз мы подошли к делу несколько иначе, чем тогда, когда строили детинец. Возводим сразу две угловых башни-донжона. А потом, насколько будет позволять время и обстановка, поставим ещё две башни, ну а между ними начнём возводить стену.

И всё это я планирую делать, прежде всего, из бетона. Правда, сперва необходимо сделать ещё больше цемента. Но технология отлажена. И пока только строительство внутренних казарм не позволяет накопить побольше этого материала.

Да, после строительства первой крепостной стены мы начали возводить из бетона казармы, ну или длинные дома, где можно расположить максимальное число людей. Пусть внутри периметра много деревянных зданий, даже большинство, но при осаде, если наш противник всё-таки будет использовать огонь, далеко не все постройки сгорят. Будет где отдыхать, где хранить продукты.

– Кто пойдёт сопровождать людей? – спросил я на Совете Старейшин.

И все равно, как мы не старались, но расположить людей без того, чтобы не мешали работать и тренироваться, не получается. Да и откровенно части москвичей нечего делать. А деньги у них есть. Смогут за тебя заплатить в Казельске и быть не нахлебниками.

– Тебе надобно идти! – сказал Андрей. – Для нашего союза с Козельском лучше тебе поклониться князю.

– Как думаешь, княже, стоит ли мне ехать? – пытался я растормошить Владимира Юрьевича.

Московский князь был не в своей тарелке. Причём, с самого начала, как появился в моём городе. Может быть, я не оказал ему должных почестей, или люди не стали поголовно кланяться… не достаточно низко спины гнут.

Ну так я уже объяснял, что бродники – особый народ. Они, или их предки, бежали от княжеской власти, детей своих воспитывают в духе непокорности системе. Причём, то ли не видят, то ли не хотят замечать, что сами создали систему. И не такая уж большая разница между их якобы вольницей и княжеско-вечевым устройством.

Между тем, я видел в этом юноше и сильный характер, и волю к жизни. Ведана в своём лекарственном деле всегда утверждала, что даже не травы человека излечивают. Если у человека есть характер, если он хочет жить, то поборет любую болезнь.

Насчёт любой болезни я с ней не был согласен. Но и не стал отрицать, что мотивация к жизни – одно из первейших лекарств при излечении любой болезни.

– Я пойду с тобой, воевода. Говорить с тобой желаю. Как ты, не бывший рюриковичем и даже боярином, людей под собой удерживаешь. После того, как побить врага нашего общего, эти знания мне нужны, – говорил не юноша, но муж.

Я задумался. Может быть, я превращаюсь в параноика, раз все вокруг твердят о том, что именно мне нужно встретиться с козельским князем и с его воеводами. Или же они действительно правы.

– Хорошо. Я отправлюсь. Со своей женой. Со мной пойдёт Мирон и Андрей, – сказал я и пристально посмотрел на сотника Андрея Колывановича.

Именно он упирал на то, что мне просто необходимо посетить Козельск. Наверное, я дую на воду. Придумал себе уже какие-то дворцовые интриги. Андрей и бровью не повёл. Сразу же согласился с моим мнением.

Так что, если он хотел произвести какой-то переворот, то должен был показать эмоции, что недоволен моим решением взять его с собой.

На самом деле, меня начинает волновать то, что произошло какое-то единение внутри нашего общества. Бронимир, атаман людей реки, ни разу не высказал какого-то недовольства, что его статус не позволяет безгранично управлять речниками. Что я всё равно стою над ним.

Евпатий Коловрат, ещё один претендент на лидерство в нашей общине, наверное, и вовсе об этом позабыл, что мог бы стать во главе города. Гладко все это. Стоит принять, что внутри меня уже не ждут неприятные сюрпризы. А когда поборем монголов, так и власть мне, как таковая не нужна. Заработать на достойную жизнь смогу и без власти над многими людьми.

– Не кручинься, воевода Ратмир, такого, как было с Властом, бунта, более не будет. Показал ты нам всем, что и на выдумки горазд, коих самые добрые ремесленные люди не делают, – говорил дед Макар.

– Ты и Детинец такой сладил, что во всей Руси нет. Из воды извести камень делаешь… – подхватил слова Макара боярин Коловрат.

Что-то я, действительно, не совсем правильно отношусь к этим людям. Если даже поставить себя на их место, то у меня не возникло бы никакого желания, чтобы сместить такого кудесника, как я.

Всё боюсь заболеть нарциссизмом, восхвалять самого себя. Но даже если здраво посмотреть на вещи: прорывные технологии – мои; несмотря на то, что решение прийти на Дон казалось безумным, пока оно выигрывает. Находились бы мы где-нибудь у марийцев – постоянно пришлось бы конфликтовать с черемисами. А тут мы сами по себе, лишь только нужно было стать во главе бродников.

И ничего не случится, пока мы осуществляем удачные операции. Поселение, город сейчас на взлёте. Людей пребывает всё больше и больше, а темпы строительства увеличиваются. Теперь даже и береговое поселение обзаводится своей крепостной стеной, более мощной, чем была до этого. Руки дойдут – ещё и Броды сделаем неприступной крепостью.

Так что, несмотря на некоторые ошибки и недочёты, в целом стратегия мной была выбрана правильная. Люди это видят, умеют ценить. Так что можно и мне покидать на некоторое время свой же город. А такое высокое представительство в гостях у козельского князя может иметь куда больше последствий и укрепить наш ещё не оформившийся союз в нечто действительно устойчивое и полезное для всех сторон.

– Сколько людей примет Козельск? – после продолжительной паузы, взятой мной на размышление, спросил я.

– Полтысячи. Больше не сдюжит. Нужно отправить ещё гонцов в Новгород-Северский. Пусть бы они приняли триста человек, – говорила Любава.

– А больше и не нужно. У нас хватит где разместить людей. А то серебро, что у них есть, понадобится общине, – посмотрел на Лучано. – По весне прибудут еще наемники?

– Да, – уверенно отвечал генуэзец. – Но мне нужно самому отправиться в Константинополь

Любава с тревогой посмотрела на своего возлюбленного.

Продолжаю поражаться этой женщине. Если бы не было у меня красавицы жены, которую я поистине люблю, то уже сейчас начал бы процесс того, как это отбить у Лучано и красавицу, и умницу. Но такая деятельная особа будет достойной женой даже для князя.

Когда прибыли москвичи, именно Любава взяла на себя большую часть всех работ по размещению людей, их кормёжке. Организация доходила до такого уровня, что у нас были даже сменные шубы. То есть если один человек идёт в тёплый дом, снимает шубу, и эту шубу передают кому-то из тех москвичей, которые были холодно одеты. И на ночь шубы передавались тоже москвичам, которые по большей части жили в шалашах.

У нас были смерти, были люди с гангреной, и теперь они с отрезанными ногами. Переход от Москвы до моего города оказался для многих слишком тяжёлым испытанием. В какой-то вечер я не выдержал и пошёл в свой дом, чтобы там пустить слезу. Здесь, неподалёку от города, мы хоронили детей, женщин. Их не оставили в дороге, забрали с собой, чтобы иметь возможность похоронить по обряду, а потом чтобы ходить и справлять тризну на этих могилах.

И в том была великая заслуга Любавы и Веданы, что по прошествии пяти дней с появлением москвичей никто больше у них не умер. И даже не было серьезных обморожений.

Хотя первые числа марта выдались очень холодными. На контрасте с мягкой зимой эти морозы сильно подпортили нам настроение. Благо что сейчас уже плюсовая погода, и приходится говорить громко, чтобы перекрикивать треск льда. Впрочем, он уже становится тише и более редким.

– Нынче поговорим о флоте, – менял я рассматриваемый на Совете вопрос.

– О чём? – сразу несколько старейшин нашей общины спросили меня.

– О кораблях! Лодьях, стругах, кочах, – уточнил я.

Нет, я не собирался построить вдруг флотилию парусников, чтобы, покорив Чёрное море, выйти в Средиземное и торговать с Константинополем и итальянскими городами. Однако я собирался создать небольшую флотилию, чтобы иметь быстрое сообщение с другими поселениями на реке.

После того, как сойдёт лёд, а ещё когда разольётся река, большая часть поселений бродников окажется или вовсе отрезанной от города, или труднодоступными. Одно хорошо, что и для врагов тоже.

– И это очень опасно, – объяснял я актуальность создания флота. – Наши враги могут беспрепятственно брать поселения наши, а мы даже об этом знать не будем. А ещё нужно сообща засевать поля и выгонять скотину. Какое-то ремесло нужно переносить в другие поселения. Даже с расширением города мы не поместимся здесь.

– Коли много думаем железа делать, то такие печи нужно ладить во всех поселениях, – сказал дед Макар.

Я не стал публично развивать эту тему. Но было что сказать, вот только не хотелось надежду у людей забирать. Ведь рады тому, что много железа выплавляем, а еще больше свиного железа – чугуна. На самом деле ещё три, может, четыре месяца работы в таком же режиме – и у нас просто закончится болотная руда.

К сожалению, но это сырьё конечное. Мы, конечно, будем спасаться тем, что начнём добывать руду во многих местах в округе, но будет достаточно тяжело тягать за несколько вёрст грязь и тяжёлую руду, чтобы также в товарных объёмах её выплавлять.

Вот для одного такого штукоуфена в округе болотной руды достаточно на несколько лет. А у нас подобных печей уже четыре. И меня уговаривают ещё ставить.

Да и в целом нам нужно думать о том, чтобы как можно больше производилось железной продукции в каждом из поселений. Это один из наших козырей.

– А ещё корабли нужны для того, чтобы мы могли врага своего не пускать за реку, – напомнил я.

«А еще в Америку нужно кого-то отправлять», – подумал я, вспомнил вкус картошки, сглотнул слюну.

Глава 16

Владимир.

28 марта 1238 года

Бату-хан стоял на смотровой площадке, выстроенной на одном из искусственно сооружённых холмов в полутора верстах от Золотых ворот стольного града Владимира.

Наконец, на всё ещё молодом лице хана Западного улуса появилась улыбка. Много долгих и отчаянных штурмов выдержал Владимир. Уже появлялись идеи, и даже высказывались мысли о том, чтобы оставить этот город в осаде на всю весну, отправиться в Степь, в свои кочевья чтобы набраться сил и после этого завершить дело.

Но такой исход Бату-хан, как и другие чингизиды, воспринимали как поражение. Да и взятие только лишь Владимира – это не полная победа. Ведь предполагалось выйти к северному морю, взять Новгород. И вот тогда только возвращаться обратно, в Степь, чтобы освоить награбленное, взять новых воинов, продолжить экспансию.

Поэтому, когда появились полки великого князя Юрия Всеволодовича, Бату-хан, как и другие его военачальники, даже обрадовались и знали, что им делать. И вот, на протяжении более двадцати вёрст, идёт непрекращающееся избиение войск великого князя.

Тактика, как именно бить русичей, ну или того войска, где немного лучников, много пехоты, была доведена до совершенства. Монгольские лучники, полком в одну тысячу или немного больше воинов, подходили на достаточно близкое расстояние к обозу русской рати и поливали стрелами.

Причём первую атаку русичам даже удалось, как казалось на первый взгляд, отбить. Но это было ловушкой.

Монголы подловили своих противников, когда русские воины устремились в погоню за своими обидчиками. Когда немалая часть русских воинов, защищая обоз, ринулась следом за монголами, тут же появилась новая тысяча степняков, которая атаковала совершенно с другой стороны.

И даже несмотря на то, что по дороге и в обозе у русских, сохранялось преимущество в более чем две тысячи русских ратников, каждый из которых в отдельности стоил двоих степных воинов. Но хвост большого поезда русского войска оказался в тисках. Воины изматывались, немало стрел долетало до ратников, войско постепенно, но таяло.

Так, когда русские воины стали спешно возвращаться из погони за одним отрядом, то другой ордынский полк отступил, тут же перегруппировался первый полк и вновь атаковал обоз русичей. Маятник не прекращался, стрелы летели постоянно, а вот добраться до степняков и вступить с ними с честную сечу, никак не удавалось.

И вот такие качели происходят уже как полтора суток. Русские ратники, вынужденные постоянно носить брони, быть начеку, а порой и гоняться за монголами, неимоверно устали. Немало коней уже издохло в этих, приносящих мало толку, попытках отбиться от Орды.

Лишь только часть русского воинства могла укрыться в лесу. Но это уже проигрыш рати Юрия Всеволодовича. Понимали многие, но все еще надеялись на чудо.

Сын великого князя, Всеволод Юрьевич, наблюдал за происходящим. Он успел отправить свою жену Марину, детей: дочь Евдокию и сына Авраамия в Овруч, к тестю своему. Так что был готов сражаться до последнего. Да и отец, как обещал, прибыл.

С Золотых ворот, несмотря на то, что они были высокими, Всеволод мог видеть только лишь то, что происходит с передовыми отрядами воинства, которое должно было помочь разгромить врага, но вместо этого медленно истощалось.

Наследник великокняжеского стола видел, что ордынцы смогли выстроить такую осаду Владимира, при которой монголы и их союзники способны сдерживать натиск своих врагов в обе стороны.

– Батюшка не сможет прорваться к нам, – с горечью сказал княжич.

Дядько-воевода, стоявший рядом со своим воспитанником, отвечавший по воле великого князя за оборону города, был такого же мнения. Но промолчал.

Ведь весь настрой на решительную победу над врагами строился на том, что придёт с превеликим войском Юрий Всеволодович, навстречу ему выйдет рать более, чем в четыре тысячи защитников Владимира. И тогда русичи Северо-Восточной Руси покажут, что они не лыком шиты и что побеждать тоже горазды.

Нынче же происходило самое страшное, что может случиться с любым воинством: воины переставали верить в свою победу. Нет, это не значило, что они собираются сдаться. Понятно, что сдача принесёт только уничтожение города. Люди становились обречёнными, понимая, что доживают последние свои дни.

Они будут сражаться как загнанные в угол звери. Отчаянно, продавая свои жизни как можно дороже. Кто уже готов умирать, умрет. Кто готов убивать, но оставаться живым, чаще всего именно так и поступает. Однако, врагов всё ещё настолько много, что на одного русского воина приходилось восемь ордынцев, или больше.

– Нужно помочь батюшке, – обречённым голосом предлагал княжич, прекрасно понимая, что это агония, а не удачное тактическое решение. – Я выйду и под защитой лучников со стены, помогу великому князю.

Воевода молчал. Честь воина и дружеский долг перед Юрием Всеволодовичем понуждали и его совершить именно такой поступок.

– Великий князь всяко собрал всех, кого только мог, под свою руку. Ждать помощи нам неоткуда, – понурив голову, говорил воевода. – Но сие не означает, что следует сдаться. Монголы сдавшихся в плен все едино умерщвлять станут.

Впервые княжич видел дядьку таким смурным и неуверенным в себе. Ещё недавно бывший боевой азарт, когда успешно отражались злые приступы ордынского войска, ещё быстрее сменялся унынием.

– Выходим! – принял решение княжич. – Или нынче, или уже никогда.

– Даст Бог, ты станешь достойным великим князем, – сказал воевода, впервые в жизни обнимая своего воспитанника.

Две с половиной тысячи защитников Владимира устремились на самую массовую вылазку. Воины были полны решимости – не победить, а с честью, с достоинством, умереть. Хотя в каждом из них теплилась надежда: каждый читал молитвы, тихо, чтобы не слышали другие, взывали к старым богам. Только на чудо уповали.

А в это время Юрий Всеволодович с шестью сотнями своей ближней дружины прорывался к городу. Если бы все были облачены в такие же брони, как и дружинники великого князя, то владимирская рать непременно громила бы монголов.

Стрелы стучали по шеломам, заставляя жмуриться от боли, но такой, которую можно стерпеть, особенно на той ярости, с которой рвался Юрий Всеволодович к стольному граду Владимиру. Усиленная броня на плечах и груди позволяла держать, не все, то большую часть ударов стрел.

Если бы монголы не пускали каждую третью стрелу бронебойной, так и вовсе можно было бы обходиться почти что без потерь. Но… неуклонно княжеская дружина таяла.

И вот когда уже сильно ушедшая вперед от основной рати великокняжеская дружина поудобнее перекладывала копья, чтобы ударить всей мощью по стоявшим монголам, сбоку ударили личные телохранители Бату-хана.

Удар в бок был сокрушающим. Монгольские кони были свежими, несмотря на то, что лошади русичей оказывались мощнее, русское построение рухнуло. Но и монголам не удалось прошить насквозь дружину великого князя. В двух местах начались ожесточённые схватки. Монголы не могли выйти из боя, а русские воины с честью погибали, забирая с собой врагов.

В этой схватке Бату-хан лишался немало своих лучших воинов. Но русская рать лишалась последних шансов на победу.

Юрий Всеволодович впервые в своей жизни был настолько решительным и смелым, что уже ни на виверицу не сомневался и был готов к любым последствиям. Этой решимости ему когда-то не хватило в битве на реке Липице, когда он проиграл своему брату Константину.

Её не хватало и на протяжении всей жизни великого князя. Он мечтал о том, чтобы выстроить самодержавную власть, но всегда немного не дожимал боярство и подчинённых князей. А была бы у него такая решимость раньше, то, возможно, Русь выступила бы единым фронтом против захватчиков – и тогда была бы совсем другая война.

Буквально шагов за тридцать до преграды из людей и рогаток великого князя обогнали его верные спутники, дружинники, с которыми он общался чаще, чем со своей семьёй. Они и были частью его семьи.

Дружинные кони рвались навстречу поставленным рогаткам и выставленным длинным копьям хорезмийской пехоты. За этим построением уже находились монгольские лучники, готовые открыть огонь, если всё-таки дружине великого князя удастся прорваться.

Это ордынцы некогда недооценили подобный удар тяжёлой дружинной конницы, когда рязанский князь сумел относительно небольшим количеством дружинников практически прошить всё войско монголов в битве на реке Воронеже. Но ордынцы учились на своих ошибках. В этом, как и в дисциплине, была их главная сила.

Вкопанные в мёрзлую землю монгольские рогатки оказались слишком хлипкими для русских витязей, у которых даже кони были в бронях. Да, они слегка замедлили динамику движения, но не остановили. Впереди были редкие копья, щиты и решительные лица азиатской тяжелой пехоты.

Дружинники врубились в ряды хорезмийских пехотинцев, которые стояли в плотном строю. Часть дружины всё-таки прошла вперёд, прорубая просеку из людей, облаченных в доспехи. И уже в эти проходы великий князь со всего лишь сотней смог, казалось, вырваться на оперативный простор.

Вот он – город Владимир. Там семья Юрия Всеволодовича. Но между домом и великим князем было не менее тысячи монгольских лучников, стоящих на достаточном удалении от стен Владимира, чтобы оттуда ничего не прилетело. И уже они точно своими выстрелами из луков остановят окончательно – ценой немалых жизней своих соплеменников, но возьмут числом.

Юрий Всеволодович скакал впереди, понимая, что идёт в лапы к смерти. Потрескавшимися, обветренными болезненными губами, он продолжал читать молитву, просил Господа Бога об отпущении грехов.

Вдруг страх посетил сердце великого князя. Он представил, как уже в ближайшее время встретится с умершим своим братом Константином. Ведь Юрий обманул и брата своего, и всех других князей и бояр.

Не завещал Константин Великое княжество Владимиро-Суздальское своему брату Юрию. На смертном одре он просил, чтобы всё досталось сыну Константина, ростовскому князю Васильку Константиновичу. Но все, кто слышал последнюю волю великого князя, все уже находятся рядом с ним, на том свете.

А между тем, конь на последнем издыхании, готовый вот-вот уже завалиться на бок, нёс своего хозяина вперёд.

Монгольские лучники не спешили всем своим полком атаковать великого князя. Это просто нерационально: ходи потом ещё по полю, собирай стрелы. А некоторые, ударяясь о камушки или о мёрзлую землю, будут ломаться.

Так что только две сотни из монгольской тысячи натянули тетивы и были готовы начать стрелять.

Но тут резко, нараспашку, будто бы ветер вырвал хлипкую калитку, распахнулись Золотые ворота Владимира. Построением по четыре всадника выходили личные дружины княжичей. Да и малая дружина великого князя здесь также была представлена.

Четыре, восемь, двенадцать… Одни конные ратники выходили и сразу же устремлялись вперёд. Другие догоняли их, постепенно, но быстро формируя ударную линию из множества ратных конных.

Эти воины оказывались за спиной у изготовившихся к стрельбе тысячи монголов. Суета началась среди степняков. Они такие же люди, и они не лишены страха за свою жизнь. Но ордынцев останавливал страх перед своим командиром. Но порой и монголов обуревал истинный ужас.

Именно эта суета и то время, которое пришлось потратить десятникам и сотникам, чтобы урезонить своих бойцов, и помогли русским ратникам: их главная цель – уничтожение тысячи врагов.

Монголы замешкались…

Бату-хан, только что улыбавшийся, понимающий, что лучшие русские ратники, ударная сила подошедшего воинства, так бездумно прорывающаяся к городу, погибает, насупился и нахмурил брови. Решение, что именно делать, пришло к нему быстро.

– Кипчаков и мордву послать сюда! – приказывал хан Западного улуса.

– Верное решение, хан. Но нужно делать что-то с остальным войском русичей. Позволь дать тебе совет направить туда свежий тумэн. Пусть они выстроят стену из стрел и не пускают никого больше к городу. Богиня Тенгре всё ещё на нашей стороне, и она побеждает русских богов, – сказал состоявший при ставке Бату-хана старый полководец-богатур Субэдей.

Молодой Бату в иной обстановке мог бы и поспорить и даже устроить целую дискуссию на предмет того, что сейчас более выгодно сделать. Так как Бату-хан постоянно пытался учиться, не стеснялся этого. Лишь только перед своими врагами и перед своими родственниками, чингизидами, вёл себя высокомерно – того требовали обстоятельства.

Между тем монгольская тысяча погибала. Ошеломлённые, зажатые в тиски между защитниками города и пробивающейся дружины великого князя, они оказались в непривычной для себя роли – быть жертвой, но не хищником. Русские же ратники были обозлёнными, они жаждали крови, они мстили за свои страхи и обречённость.

И великий князь, уже из последних сил, не спав трое суток, рубился только с Божьей помощью. Княжич увидел своего батюшку. Всеволод был уже взрослым мужем, и мало кто мог похвастаться во всём Владимирском княжестве, что мог бы на мечах или на кулаках побороть этого сильного воина. Княжич и сейчас был впереди, сразил уже шестерых ордынцев, один из которых был сотником. Рядом со Всеволодом были его молодые и сильные товарищи, на свежих лошадях.

Глаза отца и сына встретились. Юрий Всеволодович впервые посмотрел на своего наследника с таким сожалением, жалостью, как не позволял себе даже когда Всеволод был совсем ребёнком. Великий князь, признаваясь только себе, что он малодушный, что может в какой-то момент струсить, хотел, чтобы его сын был лучше, сильнее.

Хотел и впервые понял, что это случилось. Какое же счастье и насколько это редко, чтобы отцы были полностью довольны своим воплощением в собственных сыновьях.

И теперь Юрий Всеволодович, опустив усталые руки, не имея сил дальше биться, с шумящей от ударов головой, смотрел на сына, наследника. Великий князь улыбнулся… Он не боялся, он понимал, что чего-то, но в этой жизни добился. Сына воспитал.