Текст книги "Воевода (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Русь непокоренная 3. Воевода

Глава 1

Островное.

29 января 1238 года

А вечером началось веселье. У всех, кроме молодожёнов. Нам категорически возбранялось что-либо есть. Мало того, если гости не спросят, то мы даже не имели никакого права разговаривать. Лишь ходили держась за руки, завязанные полотенцем, называемым ручником.

Сперва собралась братия. С криками и с похабными шутками, мы, молодежь, катались вокруг острова на санях. Был даже момент, когда стал потрескивать лед. Но это только раззадорило людей.

Три круга на санях сделали, а потом вся эта толпа отправилась к кибитке. К той, где все это время все еще ночевала Танаис.

– Ай и хозяйка-то какая! Как чисто в горнице прибрано. Свезло жа сужанному ее! – громче всех причитала, театрально всплеснув руками, Акулина.

Если когда-нибудь надумаю создать театр, то я знаю, кого назначать главной актрисой. Да и худруком она будет знатным. Быстро вся процессия ходила хвостиком за Акулиной, лишь вторя ее выкрикам.

Понятно, что это все неправда. Ну не было никакой горницы у Танаис, которую она могла бы прибрать. Да и в кибитке ее, если уж честно говорить, был не идеальный порядок. Брал я жену явно не из-за того, чтобы в доме была чистота и уют. Уютной для меня была бы Беляна. Но разве в этом, в быте, счастье? Пока я считаю, что, нет. А там посмотрим.

А после вся эта «санипедемстанция» отправилась смотерть мой дом. Там была идеальная чистота, ну насколько это возможно в подобных помещениях. Пыль даже протер накануне с лавок, шерстяная ткань была идеально, по-солдатски, заправлена на кровати. Посуда вымыта, сложена.

– Вот жа! Хлев свиной, а не изба! – кричала стерва Акулина.

– Хозяйки не хватает доброй тут! – подхватывали другие.

Признаться, так даже было несколько обидно. Чисто тут. Зуб даю, что не вру. Ну тот зуб, который ни с того, ни с чего, к вечеру разболелся. Наверное, это высшие силы мне «подарили» зубную боль, чтобы день идеальным не казался.

– Что? Зуб? – ко мне, стоящему у входа в свою избу, но не имеющему права по обряду туда заходить, подошла Ведана.

– Угу! – сказал я.

– На! – пожевав какие-то травы во рту, передала жеванку мне ведьма.

Было брезгливо принимать такое вот «лекарство», только что вышедшее с конвейера производственного цеха у Веданы во рту. Но я не первый, кто зубами мается. И у всех боль моментально проходила, как только они обращались к ведьме.

Так что взял и языком поправил жеванные травы, направляя их на больной зуб. Почти мгновенно острая боль стала тупеть.

– Спаси Христос, – искренне поблагодарил я ведьму.

У кого была острая зубная боль должны понять меня, насколько же блаженство, когда она вдруг прекращается.

– Могу взвар травяной дать, кабы молодая была мужем своим довольная. Буде торчать, как у коняки! – всерьез сказала Ведана.

– Не уж, – улыбнулся я. – У меня и так…

– Ну как знаешь… – пожала плечами ведьма, и обратилась уже к Акулине, которая явно заигрывалась. – А ну, Акулька, кончай ужо красоваться. За столы пора!

Это предложение было поддержано куда как активнее, чем то, что хотела Акулина сделать. Эта стерва предлагала выкинуть часть вещей из моего дома, чтобы потом новая хозяйка сама определила, где что в доме лежать должно.

И без того, трех кур запустили мне в дом. Нагадят же! Но так нужно! Мол, чтобы дом был полная чаша.

Застолье было на улице, под навесом, так что моросящий снег с дождём нам особо не мешал. Пришлось навес удлинять, быстро сладить ещё три стола, чтобы все, кто находился в Островном, имели возможность сесть за стол.

Гости, если так эту саранчу называть, пили, ели, веселились. Казалось, что никакой войны нет, что мы не готовимся к противостоянию с ордынцами. Но у многих из присутствующих людей, может, и почти у всех, на этой войне погибли родичи, но вопреки всему, люди смеялись и веселились.

Здравицы лились одна за одной. И… я не выпил ни глотка. Наша задача с Татьяной, а теперь ни кая она не Танаис, была в том, что бы мы вставали, кланялись, брали один на двоих кубок с медом и… ставили его на место. При этом возле нас было все самое вкусное. Даже зажаренный поросенок стоял напротив и от его аромата, да еще чуть с дымком, кружилась голова. А есть нельзя и точка.

Хотелось послать всех к Лешему или до кикимор, причем уверен, что Акулина стала бы у этих болотных жительниц предводительницей. Вот только, дело двигалось к уходу молодых в отдельную горницу. Вернее, в дом.

– Будет всем! – слово взял Глеб Вышатович.

Он на свадьбе был за отца Тане. Именно ему и нужно было определить, когда же молодые отправятся «супружничать», что означало… Да понятно, что это означало. Того я большую часть дня и ждал с нетерпением.

– Пущай молодые идут, да кабы жизнь новая зародилась, – провозгласил Глеб Вышатович и гости еще громче стали выражать свою радость.

Видимо, Глеб отпустил ситуацию. И даже сам убедил себя, что все, что происходит – правильно.

А после мы оказались у меня дома. На кровати была разложена шкура не так давно убитого медведя. На ней лежала плётка, три серебряные гривны. Чуть в стороне, на небольшой полке, лежала варёная курица, каравай хлеба. Там же стояла веточка, на которой были повязаны красные ленточки.

Я уже знал, что эту веточку нужно будет скоро предъявить людям как символ первой брачной ночи. И ночь эта должна состояться именно на шкуре медведя, чтобы ребёнок, который будет зачат, был сильным, как хозяин леса.

Медленно, глядя мне прямо в глаза, Танаис начала снимать с себя сперва шубу, а потом и то платье, в которое её обряжали бабы. Это платье словно было создано для первой брачной ночи, так как я и не заметил, как оно уже упало на камыш, которым был устлан земляной пол.

Там, за пределами нашего маленького мира, ограниченного домом, продолжалось веселье, звучали скабрёзные шуточки, как именно молодой должен «пользовать молодую». Если бы я такое услышал в какой иной момент, то мог бы выйти и дать в морду задорным шутникам. Но не сейчас.

Одетый и даже всё ещё в сапогах, я сел на шкуру медведя, вытянул вперёд ноги. Обнажённая, желанная, с точеной фигуркой, с волосами, спадающими на часто вздымающуюся грудь… Черные, растрепанные локоны любимой женщины чуть прикрывали увлекающие меня прелести. Грудь моей жены казалась не пропорциональна на вид хрупкому телу. Немалого размера, идеальной формы. И как она ужимает в своих одеждах такую прелесть?

Танаис подошла ко мне. Каждый ее шаг отдавался ударом моего сердца. Я был в предвкушении. Она встала на колени, продолжая смотреть мне прямо в глаза. Я взял в руку плётку. Жена склонила голову.

Резко замахнувшись, я притормозил свёрнутую плеть прямо у её спины, лишь только чуть ударяя рукоятью по гладкой коже спины супруги. Я бы предпочел рукой погладить спину, не только ее. Но… Да сколько же еще обрядов должно пройти прежде чем!..

– Покоряюсь тебе, муж мой, – тихим голосом произнесла Татьяна.

Я отбросил плётку в угол. Она, не вставая с колен, поползла за плетью. Казалось, что мой язык сейчас, как у той собаки, вывалится, когда я наблюдал за ползущей на четвереньках женой. Как же я хотел сейчас… Но оставалось лишь немного времени, пока я буду в полном праве обладать этой женщиной.

Она принесла мне плеть, протянула её, вновь склонив голову. Я взял плётку, взамен дал жене одну серебряную гривну. Словно бы ударил её, вновь откинул это орудие унижения, но обязательный атрибут свадебного обряда.

И это хорошо, что мне всё-таки удалось уговорить всех остальных, что не должно быть свидетелей всему этому. Не мог я позволить, чтобы такую истинную красоту хоть кто-то ещё видел. Как же она хороша! Какая гибкая!

Действо повторилось три раза.

– Дозволь разуть тебя, муж мой, – сказала это она, а к горлу моему подступил ком, и я лишь только прохрипел:

– Дозволяю.

Не без труда, но сапоги были сняты. Но и это не всё…

Я подошёл к курице, разломал её напополам, отчего бульон из птицы закапал на пол. Одну половину оставил себе, другую передал жене. Продолжая смотреть друг другу в глаза, мы стали есть.

Впервые за этот день. Я был голодный, но все же иной голод довлел над моим сознанием больше. Вот только пока еще нельзя… После я преломил хлеб, но от него мы только лишь отщипнули мякиша. Нам ещё предстояло осчастливить лошадь и корову, отдав им остатки хлеба. Чтобы домашние животные родили хорошо.

А потом… Я увлёк за собой ту женщину, которую жаждал всем своим сердцем. Да нет же, всеми частями и внутренностями своего тела. Мы целовались, обнимались, не могли насытиться друг другом, исследовали каждый уголок наших тел. Это было сумбурно, словно бы не могли насладиться друг другом, но старались. Мои руки скользили по гибкому телу Тани, ее по моему телу. Поглаживания не прекращались, а порой мы сжимали некоторые оконечности друг друга.

Я не помню… Я не знаю… Были ли когда-нибудь у меня такие эмоции. Но в голове – просто какой-то туман, пелена, и…

Взмокшие, мы одновременно упали на спины, держась за руки, глядя в потолок.

– Тебе было больно? – может быть, только минут через пятнадцать спросил я.

А может быть, прошла всего минута, а, возможно, прошёл и целый час, так как чувство времени и пространства всё ещё не возвращалось. Голова слегка кружилась, наверное эмоции заставили мой организм выплеснуть столько гормонов, что еще нужно время, чтобы хоть немного прийти в норму. И если получится… Так как я того не осознавая, уже отправил свои руки к впалому животу своей жены. Немного еще все же нужно откормить. Так, чуточку.

– Мне было хорошо. И я знаю, что потом будет ещё лучше, – очень дипломатично ответила Танаис.

– Можно это «потом» не откладывать, – сказал я, нависая над женой.

Никогда не откладывай то, что можно сделать сегодня! И почему я этой истине не последовал, когда только увидел Танаис?

А потом мы оделись. Ну как? На ночные сорочки накинули шубы. Первой из двери дома показалась не моя жена и не я. Первой была веточка, увешанная красными лентами.

Стоящие у двери люди взорвались различными выражениями радости и счастья. Они ждали, когда это произойдёт. Дождались. Теперь им можно возвращаться к столам и доедать всё то, что ещё осталось, допивать то, что ещё не успели выпить.

Ну разве на этом всё закончилось?

– Пошли, молодая, в баню рыбу ловить, как бы счастья много вы словили в жизни своей, да жили сытно и в достатке, – будучи в одной лишь нижней рубахе, сказал Макар.

Вот этот момент мне больше всего не нравился. Но объясняли, что никак нельзя иначе: один из старых мужиков должен был попарить мою жену. Это если нет «справжнего» парильщика. Макар должен накинуть на Таню несколько раз сеть. Всё это должно происходить в бане, в мыльне.

Все десять минут, за которые проходило всё действо, я стоял у бани и переминался с ноги на ногу. Чёртовы обряды. И мне, тому, который провозгласил себя воеводой, который глава поселения, эти правила необходимо исполнять. Ведь люди в них верят.

И когда дверь отворилась, я, как вихрь, влетел в баню, крутя головой и осматривая, что же здесь произошло. Ревнивый я? А может быть, и так. Собственник я? Скорее всего.

По центру затопленной бани, в дымке, стояла моя жена.

– Никому не говори, что девку я не раздел, – шепнул мне Макар.

Да, она была в ночной рубахе, хотя взмокшая, и все прелести жены, которые я хотел бы скрывать от любого мужчины, их очертания были отчётливо видны. Манили меня. Ведь я словно бы забыл все то путешествие по, казалось бы, незабываемым частям тела моей жены. Заново и заново буду хотеть исследовать это великолепие.

Я тут же скинул с себя шубу, стянул порты, рубаху, приблизился к своей супруге. Она уже была обнажённой.

Через какое-то время, распаренные, довольные, мы лежали на лавке, обнявшись и поглаживая друг друга. Нет, теперь я точно в этом уверен: таких эмоций я не испытывал никогда.

* * *

Воодушевление и вдохновение от того, что я сейчас собираюсь сделать, зашкаливало. Или удовлетворение от хорошей идеи и от того, что она уже воплощается в жизнь, еще и наложилось семейное счастье. Как бы не спутать реальность с выдуманными грёзами. Всё-таки у нас война. И скоро новый вызов, когда отправимся на Круг бродников.

Много новинок, большой рывок вперед мы совершаем в технологиях. От этого кругом идет голова. Это же такой шанс для Руси встать выше всех остальных держав. Быть родоначальницей военной моды и тактик. Все можно… Отбиться бы от ордынцев – и вперед, на новый виток своего развития.

И даже не хотелось думать о том, что общество к таким технологиям не готово, и что на Руси отнюдь не совершенная система управления.

И я ходил от одной мастерской к другой. Смотрел и радовался, что многое работает, получается. Но… все равно меня тянуло в дом, в лес, да хоть бы куда, но с Танькой. Нам уже и холод не помеха, а только задору больше. Такого азарта и тяги жить и любить у меня не было за всю мою прошлую жизнь. Как же я мог лишить себя подобных эмоций? Но, ничего, в этой жизни наверстаю.

Мы с Таней сегодня с утра поговорили и решили, что нужно заниматься делами более плотно. Нет, я дел не оставлял. Но всегда тягал за собой Таню. А теперь она решила упражняться в верховой езде, в стрельбе из лука. Пусть. В этом вся она. В том числе и за такой характер я ее полюбил.

С мыслями об одной женщине, я общался с другой. По делу…

– Сделаю, чего же не сделать, – отвечала мне Любава. – Ты токма Лучанку моего не отправляй!

Вот умеют женщины одной своей фразой сразу сбить всё настроение.

– Не могу не отправить его. Обязательно отправлю. Многое нам нужно приобрести у генуэзцев. А кто лучше его договорится об этом? Иные отправятся кто куда. Ты же не беспокоишься о том, что Андрей уходит с десятком в Козельск? – говорил я.

– Сделаю стяги, ну тогда сильно позже, – резко отвернув голову, демонстрируя обиду, сказала Любава.

– Ты это сделаешь за два дня. И уж точно с этими стягами мы должны будем идти на Круг бродников. Поняла ли ты, Любава? А что до Лучанки, и что свадьбу вашу никак не сыграем, так пусть сходит к своим генуэзцам, наладит нашу торговлю с ними, а уже опосля… Даже если он веру иную не примет, всё едино вас обвенчаем. Мы с Татьяной тоже не в церкви венчались, – сказал я, вспомнив жену.

Стал искать её взглядом. Куда это она запропастилась? Да ладно, погуляет кошка, но домой вернётся ночевать…

Запирать Танаис в том сравнительно убогом жилище, что у нас есть, конечно же, я не собирался. Она мне приглянулась, и влюбился я в свободолюбивую девушку, в личность. И полностью покорять её своей воле не хочу.

Я насторожился, когда не увидел свою любимую молодую жену за обеденным столом. Нет, я уже стал волноваться.

– Волк, – позвал я молодого воина.

Он как раз разгорячённый проходил мимо, возвращался с тренировки. Доволен был. Я узнавал: рязанские ратники высоко оценивают рвение, напористость и выносливость парня. Но что касается боевых навыков, то при наличии перечисленных мной человеческих качеств эти навыки непременно будут освоены.

– Где в последний раз ты видел Татьяну? – спросил я у Волка.

– Так с этим, братцем своим Альтаиром, на лесное стрельбище ушли, – пожал плечами Волк и уже намеревался быстрее занять своё место за столом, облизываясь и не отрывая глаз, гипнотизируя порцию еды.

– Тревога! – прокричал я и ещё до конца не осознал, почему именно.

Но чуйка завопила необычайно остро. С Альтаиром она ушла! Нет, это не ревность с моей стороны. Это я вспомнил те глаза и то выражение лица, когда этот половец, пошедший за Танаис куда глаза глядят, причём не его, а девушки, был вынужден признать, что она моя.

По всему видно, что он какую-то глупость удумал. Найду, убью. Брат, мля.

– Всем ратным прочесывать лес. Пропала жена моя. Кто найдёт её – просьбу того я выполню в первую очередь! – кричал я, обходя столы, к которым подходили работники и возле которых суетились сразу десять женщин и девушек-подростков, расставляя немудрёную посуду с порциями еды.

– Что случилось? – весёлый, с румянцем на лице, ко мне подошёл Евпатий Коловрат.

Интрижка, а может быть и что-то серьёзное, с Земфирой волшебным образом стала влиять на Евпатия. Он вернулся к жизни, был часто задумчивым, но с глупой улыбкой на лице. Так что это одна из причин, по которой я ни в коем случае не стану вмешиваться в любовный треугольник. Уверен, что Коловрат теперь своего, свою, не отдаст. И затевать большую свару внутри общины никак не с руки. А Лепомир… С ним отдельно порешаем. И что-то мне говорит, что не будь Евпатия, Земфира нашла кого иного, но не своего мужа.

Я бежал на стрельбище, где должна была быть Таня, впереди всех.

– Никого! – кричал я, когда прибыл на место.

И тут я увидел капли крови и изрядно примятый снег в одном из уголков стрельбища, у массивной сосны, к воторой прибито соломенное чучело.

– А-а-а! – прокричал я, надрывая свои голосовые связки.

Глава 2

Островное.

4–8 февраля 1238 года

Внутри все закипело. Нашлось среди бушующего урагана эмоций даже и капелька ненависти к самой Танаис, нынче прозываемой Татьяной. Ну зачем она появилась здесь? Зачем прямо сейчас делает меня слабее? Ведь я вынужден всю свою власть использовать, чтобы её искать.

Но эта эмоция в срочном порядке была перекрыта множеством других.

– На пять шагов друг от друга станьте и линией углубляйтесь в лес. Перекрикивайтесь, смотрите друг за другом, чтобы не потеряться! Десятку следовать за мной, – отдал я приказание, а сам, вопреки всем правилам, которые сейчас и озвучил, рванул в лес, углубляясь в чащу.

Из меня плохой следопыт, но капли крови показывали направление. На лоскуты порежу половца! А ведь он ещё вчера все братом меня называл, как будто по-настоящему жаждал нашего примирения. Зубы, гнида, заговаривал.

Я бежал так, как, наверное, никогда в своей жизни не бегал, не припомню, чтобы в прошлой был столь мотивирован во время пробежки. Ноги будто бы сами несли вперёд, а организм решил не беспокоить хозяина и не включать никакие дополнительные рецепторы, нервные окончания, сообщающие об усталости или боли.

Там, за мной, бежали и другие люди, но они уже отставали не меньше чем на пятьдесят шагов, что для леса очень прилично. И ничего меня не волновало, кроме скорости передвижения. Я даже лишь только мельком посмотрел в сторону дикой свиньи, которая своим пятачком разрывала землю, выискивая пропитание.

Мне, наверное, надо было насторожиться, но зверь будто бы почуял, насколько я решителен, и свинья посчитала необходимым самой ретироваться.

С два километра, не меньше, уже пробежал, когда след был потерян, крови больше не было, и вдруг я увидел небольшую и тонкую красную ленточку на голом кусте.

– Моя ты хорошая! – сбитым дыханием прорычал я, ещё больше ускоряясь, хотя казалось, что это невозможно.

Пробежав ещё метров семьдесят, я увидел её… Танаис прислонилась к дереву, прикрывая руками нос, из которого сочилась кровь.

– Где он после? – спросил я, крутя головой в разные стороны.

Меча с собой не было. Но я тут же выхватил нож.

– С час назад ушёл, – сказала Таня.

Она умоляюще посмотрела на меня и разбитыми губами произнесла:

– Прошу тебя, не догоняй его, не убивай его. Одна вина у него в том, что любил меня.

– А вот это я уже сам решу! – жёстко сказал я. – И дальше ты будешь находиться рядом со мной. Я не могу позволить себе потерять тебя.

Вот такое вот получилось у меня нелепое и противоречивое признание. Вроде бы и в любви признавался, но можно это было счесть и за элемент семейной тирании.

Но в самом деле, что это за такой Стокгольмский синдром проснулся у Тани? Когда испытываешь притяжение к преступнику, который над тобой издевался. Видно же, что между ними произошла драка, и он осмелился ударить женщину… Мою женщину!

– Лихун, Жирята, найдите мне его. И не вступайте в ближний бой. Просто убейте с лука ли, с арбалета! – приказывал я.

– Прошу тебя, не надо, – продолжала умолять Татьяна.

Я всё-таки решил немного объяснить, что, кроме того, что я хотел отомстить Альтаиру за то, как он поступил с моей женой, есть ещё одна сторона дела.

– Таня, а ведь он будет злым на нашу общину. На тебя, на меня, на всех. И так не оставит, он пойдёт к ордынцам и расскажет о том, что мы уже сделали. Альтаир был же на той засаде, где мы монголов били. И тогда сюда придёт отряд, а мы ещё не готовы, – объяснял я.

Объяснял, но видел, что у нас назревает первая семейная ссора. Что ж, без ссор не бывает примирений, и если я хочу, чтобы жена не была только лишь покорной, нужно и прогнозировать ссоры. Главное, только не запускать другие дела.

Отказавшись от моей помощи, как только перестала течь кровь носом, Таня встала, и мы пошли к поселению. Молча, как враги. Лишь только небольшая группа нашей молодёжи, возглавляемая Лихуном, продолжила преследование преступника.

К величайшему моему сожалению и к позору молодёжи им не удалось настигнуть Альтаира. Я думаю, что выловить его было бы несложно, он вряд ли оказался таким быстрым да и в лесу хорониться для степняка сложно. Альтаир, вероятно, нашёл укрытие и переждал, когда пройдут русичи, а потом переждал ещё раз, когда они будут возвращаться несолоно хлебавши.

Вот так вот, значит, день начинался солнечным утром с очередных успехов, достижений, а сейчас небо нахмурилось, покрылась грозовыми облаками. Хмуро было и в моём доме, где ещё прошлой ночью искрила от эмоций и различных форм выражения любви.

Этот период нужно пройти. Год-два минёт, муж и жена научатся друг другу уступать, распознавать, когда стоит промолчать, когда можно и высказать свою точку зрения. И вот такой союз, кажется, хотя я не так уж чтобы и имел много опыта общения с женщинами, но всё же этот союз наиболее прочный.

Спали на одной кровати, одетыми. А Таня, так демонстративно и в шкуру медвежью завернулась. Ну и я не приставал. А, проснувшись, хотел было наладить отношения… Все я старше Татьяны на… на много. Но… со мной не разговаривали. Пусть покипит, отойдет.

А я отправился на производства. Это моя вторая страсть. Льстит считать себя чуть ли не мифическим Прометеем, дарующим людям технологии.

– И что, копьё лучше держать будет? – спрашивал Мирон, оказавшийся лучшим тяжёлым кавалеристом среди всех ратников общины.

После тренировок, где он всех на коне и с копьем уделал, именно Мирон становился главным специалистом, с которым я советовался при создании нового рода войск.

– Так тебе на весу его держать непотребно. А вот этот набалдашник из железа рычаг уменьшает, и копьё не мешает, и не бьёт по стегну коня, – объяснил я, хмурясь, прилагая немалые усилия для того, чтобы разъяснить практичность того, что уже когда-то кем-то было изобретено, а я собираюсь повторить, до конца и не понимая, как должно действовать. – А вот этот мешок дозволяет упереть копье и тогда можно держать его одной рукой.

Итак, я предлагал использовать ток – это рукав, в который упиралась пика. Тут же я обозвал набалдашником, и это слово было еще больше незнакомо, если бы я сказал «шарообразная гарда». Копье изготовили из сосны. Оно полое внутри, что сильно облегчало оружие. Жаль, что производство таких копий настолько сложно и энергозатратно, что вооружить и сотню будет очень сложно. Тем более, что такие пики, размером больше четырех метров, в бою будут ломаться часто.

Не скажу, что я был прям фанатом реконструкторского движения. Просто, учитывая мою занятость, это было невозможно. Но то, что интересовался этим в некотором смысле, – это факт. Была возможность, так зрителем ездил на фестивали. Был даже на Грюнвальде, на грандиозном праздновании шестьсот лет со дня Грюнвальдской битвы и разгрома Тевтонского ордена.

И вершиной того, что я видел на средневековых фестивалях, ну или уже раннего Нового Времени – крылатый гусар. Жаль, что польский, хотя и Стременные стрельцы в XVII веке были похожи на своих оппонентов из Речи Посполитой.

Сколько было споров и разговоров о том, зачем же этим самым летучим гусарам нужны крылья. Если уже по-честному к проблеме относиться, то они, конечно, шумят при движении, но чтобы пугать других лошадей – вряд ли. Не такой это шум: и не резкий, не грохот, как, например, от разрывов бомб. Почему он должен пугать?

Другая теория, что крылья за спиной гусара спасали от арканов кочевников. Но и она не выдерживает критики. Не то, чтобы вообще… Бросали арканы, при зрителях, давали за плату и самому попробовать. Наверняка, это делали сотни других реконструкторов, и сказать, что сильно уж крылья спасают, – точно нет.

Но вот тут я бы, конечно, не стал полностью отбрасывать теорию, зачем нужны эти самые крылья за спиной. Из десяти раз на брошенный аркан, или, как в других местах это называют, лассо, четыре раза он отчётливо соскальзывал по «крыльям». А это какой-никакой, но уже результат. Или отборная брань того реконструктора, который позволил со своей амуницией такое делать влияли, и веревка боялась гнева человека?

Но самое главное, что я для себя понял, – что крылатые гусары это, прежде всего, идеологически правильно. Ангелы, защитники земли русской. А если ещё и придумать особую клятву… Еще и крест Андреевский, чтобы он точно отличался от того, который напяливают на себя крестоносцы.

– Продолжайте! Зря ли трёх гусей забили на перья! Перед выходом в Броды, крылья должны быть приторочены у всех, кто к бродникам отправиться, – сказал я, а сам направился к Любаве.

Если думать о флаге и о накидке для наших гусар, то это только к ней. И вот пока шёл, а девушка в это время была на строительстве береговых укреплений, почти что передумал делать накидки. Они же закроют брони.

Разве же грозные доспехи, ламинарные, не только с пришитыми пластинами, но ещё и клёпаные, разве сами по себе не будут устрашать врагов наших? А вот стяг на пике нужно делать обязательно с крестом. Чтобы на конце длинного копья обязательно висел треугольничек, внутри которого этот крест будет развеваться, и каждый его увидит.

Любава пробурчала, что все в работе. До сих пор недовольная, что уезжает Лучан. И сколько он ее не уверяет, что вернется обязательно, нервничает девка.

– Ну что у тебя? – спросил я у Лепомира, который был следующим в моем плотном графике.

Тот стоял над деревянным чаном с вязкой белесой жидкостью. Выглядел при этом, как взаправдашний колдун над своим зельем. Мне даже показалось, что этот мудрец читает какие-то заклинания.

– Чутьё у тебя, воевода, вот как только первый лист бумаги делать собрался, так и ты тут, – пробурчал вечно хмурый Лепомир.

На самом деле, ему есть из-за чего хмуриться. Жена его всё-таки этой ночью вновь посетила Евпатия Коловрата. И, скорее всего, рогоносец об этом знает, но делает вид, что не в курсе событий.

Жалко его. Хотя жалеть мужчину – это как требовать от женщины мужественности. Конечно, можно, но чувство, что это не совсем правильно, никуда не уходит.

Впрочем, нужно по этому поводу обязательно обратиться к бабке-Ведунье. То ли мне показалось, то ли действительно Лепомир взглядами одаривал одну из новоприбывших девушек. И если это так, и ему кто-то приглянулся, то нужно их срочно сводить между собой.

Меня коробит от того, что я превращаюсь скорее не в воеводу, а в сваху. Но иначе попросту нельзя. И Лепомир для меня очень важен уже потому, что он буквально за четыре дня смог проконтролировать и сам поучаствовать в создании мастерской по производству бумаги. И про порох он знает, как бы не больше меня. Уже все подготовил к его изготовлению. Каждый день следит за тем, как заполняются селитряные ямы и периодически сверху подогревает эти ямы. Обещает, что к осени сколько-то селитры будет.

Говорить же лишний раз о том, насколько важен и для меня, и для всей будущей системы пропаганды Евпатий Коловрат, – это только лишь тратить время. А времени у нас как раз-таки нет. Это очень ценный ресурс.

Тем временем, Лепомир ещё раз помешал большую кадь с вязкой жидкостью, окунул в это всё лоток. Изъял его и дал стечь излишкам жидкости.

Однако руки у рогоносца тряслись, и в итоге вылилось из лотка почти всё то, что должно было застыть и стать бумагой.

– Дай я сам сделаю! – сказал я, вырывая лоток из рук огорчённого, готового, как тот ребёнок, расплакаться, Лепомира.

– Ты должен заставить Земфиру и Коловрата… – сжав кулаки, пытался требовать Лепомир.

– И, конечно, я этого делать не буду, – сказал, отрезал я, но решил добавить: – Пока кто другой не увёл Заряну, иди к ней.

Было видно, что рогоносец хотел мне ответить что-то, в его понятии жёсткое и принципиальное, но понурил голову.

– Если ты уже сегодня, вот сейчас, когда загрузишь все лотки с бумагой под пресс, пойдёшь и будешь со всем своим усердием пользовать Заряну, которой ты люб. И тогда косо глядеть на тебя не станут. А, может, и жена твоя подумает, что зря грешит прелюбодеянием, – решительно сказал я.

Лепомир стоял в прострации, смотрел невидящим взглядом в пустоту. Наверное, решался. А потом резко, так что я дёрнулся, и лоток упал в белёсую жидкость, он выскочил из мастерской.

– Реалити-шоу, мля, а не русская община, готовящаяся воевать с ордынцами, – пробурчал я, закатывая рукава своей рубахи, чтобы найти всё-таки этот лоток и сделать первый лист бумаги.

Не сказать, что продукт выходит сплошь дешёвый и технология проста. Это хорошо, что мы смогли быстро чуть видоизменить ремни к водному колесу, поставить деревянную трубу и долгое время под относительным напором размывали всё то, что было положено в чан, в котором я сейчас и купаюсь руками.

Прежде всего это, конечно же, лён. Весь лён, все непригодные для ношения вещи, всю мою одежду, всё изъято и у береговых, и у жителей Островного. Добавили немного извести, чтобы иметь возможность хоть как-то растворить всё это. А потом мало того, что под напором размалывали, еще и долго и упорно мешали. Получилась слегка белёсая вода, но вязкость в ней присутствует.

И всё же я зачерпнул лоток размером с бумажный лист А3, ну или около того. Аккуратно положил его на подготовленную полку. Сверху на немудрёной деревянной конструкции находился каменный пресс, выполненный из старых жерновов.

Я снял с крючка верёвку и медленно опустил пресс на бумажный лист. Небольшие излишки воды растеклись, жидкость готовится превратиться в бумагу. И обязательно это сделает.

Я подумал и решил тут же к процессу привлечь кого-нибудь из явной молодёжи. Есть у нас и одиннадцати-, и двенадцатилетние парни, которым всё-таки рановато участвовать в каких-то боевых действиях, хотя учиться этому необходимо, но вот постоять так вот рядом с прессом, подождать часок, а потом изъять заготовку на лист бумаги и отправить на сушку возле разведённого очага – это уж точно под силу.

Ну что ж, вот теперь у нас есть и бумага. Причём справились мы и без крахмала, как это делали в Европе. Я уверен, что генуэзцев обязательно заинтересует и технология, и бумага как товар. Для отбытия Лучано в генуэзскую факторию Тана оставалось четыре дня, и я думал, что за это время до ста листов изготовить можно будет.