Текст книги "Воевода (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

К троице присоединились ещё шесть десятков конных. Алексей так резво вёл своего коня, что остальные отстали от него чуть ли не на пять корпусов. Аким же, будучи куда более громоздким, как ни стегал своего скакуна плёткой, но выжать из животного невозможное не получалось.

Воины стремительно ворвались в сожжённую Москву. Разочарованию Алексея не было предела: он не увидел ни одного человека.

Остановил своего коня, угрожающе посмотрел на Лихуна.

– Сбрехал, пёс! – сквозь зубы и зло сказал Алексей.

– Да нечшо ты не узрел. Спрятались люди, вон там, трое, за очагом, – Лихун стал указывать рукой места, где попрятались испуганные москвичи. – И за церковью с десяток.

– Выходи, православные! Зла не учиним. Русичи мы! – с надеждой выкрикивал Аким.

Тут из завалов сожжённого сруба выскочил чумазый мальчишка лет шести. За ним следом устремилась женщина, также бывшая в саже, как и её сын.

Аким тут же плюхнулся на колени и стал истово креститься. Это была та самая женщина, которая не так давно вернула его к жизни, когда кузнец потерял всю свою семью в разорённой и сожжённой Рязани.

Женщина остановилась, посмотрела на Акима, закрыла лицо руками, разревелась… А потом бросилась к кузнецу, упала рядом с ним на колени и стала его целовать, измазывая сажей заплаканное лицо уже отчаявшегося мужчины.

Люди стали выходить. Очень быстро центральная площадь города преобразилась, наполнилась москвичами, собрание могло бы напоминать массовое вече. Лишь только с двумя разницами, одна из которых была очень существенная. Во-первых, большинство было всё же женщин и детей; во-вторых, считай, что и города-то не было. Всё сожжено, кроме трёх каменных церквей.

Между тем Евпатий Коловрат, всё же меньше в последнее время подверженный эмоциям, прохаживался вдоль крепостной стены или того, что от неё осталось. Он не мог понять, почему ордынцы, захватив город, или почти не взяли, или вовсе не прикоснулись ни к доспехам, ни к оружию.

Боярин вспомнил, как не перестающий удивлять его воевода Ратмир говорил, что монголы бывают очень суеверными. Если город крепко сопротивляется, то они могут назвать его злым и, разрушив, быстрее убегать из этого поселения, чтобы не обрушить на себя гнев русских богов или христианского Бога.

И суеверия у этого народа зачастую были куда как более сильны, чем жажда наживы.

Евпатий Коловрат покорил себя за то, что промелькнула мысль, что даже хорошо, что московские защитники в своём большинстве погибли и что оказали такое сопротивление, что напугали ордынцев. И теперь можно собрать всё это оружие, эти брони, вооружить даже не тысячу, а как бы не две с половиной тысячи ратников.

И тогда получалось, что вопрос встаёт только лишь в людях. Нужно найти тех смелых и жаждущих мести мужчин, которые возьмут это оружие, облачатся в эти брони, наполнятся правильным праведным гневом и будут рьяно сражаться за свою свободу, честь, достоинство, за память предков и за будущее детей.

– Ты за главного будешь? – к Евпатию, в сопровождении чуть более чем двух десятков ратников, каждый из которых был либо ранен, либо измазан в крови и саже, а также двух священников, подошёл молодой парень.

– Я, княже, – сказал Евпатий и поклонился в пояс.

Причём делал это не подобострастно и даже не отдавая дань узнанному им князю Владимиру Юрьевичу только лишь потому, что тот княжеского роду. По всему было видно, что молодой московский князь не отсиживался и не прятался. У него была отсечена по локоть рука. Он был также в крови, как и другие воины, но, скорее всего, не только в своей, но и в чужой. И вид… уставший, повидавший многое.

Коловрат сразу понял, что этот молодой князь сражался рядом со своими ратниками. И сражался достойно.

– Кто такие будете? И ты мне знаком, – явно превозмогая боль, пошатываясь, пытался грозно и величественно говорить Владимир Юрьевич. – Рязанским князем лето тому назад в Москву приезжал и стоял по правую руку от княжеского родича моего?

– Да, князь, это я был, – отвечал Коловрат.

Владимир Юрьевич пошатнулся, но два ратника, которые стояли позади него, подступили ближе: князь опёрся на них, тут же принимая ровное положение. Коловрат подумал, что перед ним было бы не так уж и обязательно держать лицо, выпрямляться и сопротивляться слабости и ранению. Но, между тем, молодой князь снискал ещё больше уважения у боярина.

– Расскажи теперь мне, что ты здесь делаешь, есть ли у тебя кров, еда, ратники? – потребовал московский князь.

Коловрат рассказал и о том, что с ним случилось, как оказался в общине Ратмира, и что произошло дальше. Московский князь и без того знал, как Евпатий сопротивлялся ордынцам и заставил даже Бату-хана развернуть свои орды против всего лишь двух тысяч русичей, которые шли в бой под рукой Евпатия Коловрата.

Но вот дальнейший рассказ князя и удивил, и в некотором роде обрадовал.

– Значит, у вас есть более шести сотен ратников и ещё, почитай, малая сотня генуэзских стрелков? – спросил князь. – И у меня сотня наберется. А коли узнают иные ратные, что смогли по моему приказу прорваться из града, еще больше станет.

– Так и есть, княже, – неохотно признался Коловрат.

Сейчас он ощущал ровным счётом то, что некогда и Ратмир. Ведь князь своей волей может приказать сделать то, что никак не было в планах. Скажет сейчас, чтобы отправились вслед ордынцам и ударили им в спину, когда те осаждают Владимир. И как в таком случае отказать?

– Не кручинься. Вижу я, что не понравилась бы тебе воля моя, кабы я сказал, бить ворога нынче. И не служишь ты мне, клятву не давал. Потому и неволить невмочно. Но из того, что ты мне поведал, из того, что вижу облачения на твоих, обряженных в ордынские брони, понял, что вы и бьёте ворога. Не отсиживаетесь, – задумчиво говорил князь.

Владимир Юрьевич сейчас думал даже не столько о том, чтобы мстить. Не менее тысячи людей смогли спастись, укрывшись в церквях, куда монголы побоялись зайти. Много среди них хворых, женщин, детей.

Князь чувствовал ответственность за этот народ. И понимал, что если он сейчас побежит мстить ордынцам, то не только сам сгинет, да ещё и будучи калекой, погубит всех своих ратников, и людей тех, которые остались в Москве.

– Ты повинен отвезти меня и всех тех людей, что укрылись от ордынцев, в своё поселение. Вы повинны поделиться с ними кровом и едой. Повинны назвать меня князем своим. Ибо нет на Руси иной власти, чем у Рюриковичей, – сказал Владимир Юрьевич.

– А сказывал, что невмочно, княже, указывать нам, – поймал молодого князя Коловрат.

– Так и я прошу, и как же нельзя? – встрял в разговор Алексей.

– Я клялся в верности воеводе Ратмиру. И если уж пошло на то, то и разойтись можем, – отвечал Коловрат.

– Не ерепенься, боярин. Уже русские земли по особке побыли. Вот… за то и нас побили. Так что за меня ты не печаловайся. Но людей на погибель не оставлю… Серебро не предлагаю, но есть оно у меня. Может генуэзцев еще купите, – сказал Владимир Юрьевич.

Коловрат тяжело вздохнул, посмотрел себе за спину, где толпилось большое количество народу… Еды и без того не хватает, как же теперь всем выжить. Представил, что Ратмир будет гневаться, что вместо того, чтобы бить монголов, придётся думать больше о том, как с голоду не пропасть.

– Мы соберём всё то, что можно унести. Мы заберём людей. Я отведу тебя и всех москвичей, которые с тобой, на Остров, в тот город, который мы готовим к обороне против общего нашего врага, – сказал Евпатий Коловрат. – Но воевода Ратмир свое решение принять может.

Через три дня длинная процессия, растянувшаяся не менее, чем на две версты, двинулась в путь. Людям приходилось идти пешком, лишь только немногих больных везли на телегах.

Отказались даже от того, чтобы брать будь какое железо, кроме доброго оружия и броней. И всё равно многое приходилось нести на себе и навьючивать лошадей. Благо, что коней было немало.

Между тем Евпатий Коловрат отправил два десятка своих воинов, чтобы те как можно быстрее добрались до острова, и чтобы оттуда навстречу вышли телеги и ратники, ибо если столько людей окажутся под атакой ордынцев, то сложно будет защититься даже и от нескольких сотен степных воинов.

Но радовало то, что все москвичи были в золоте, с серебром. Княжеская казна сохранилась. Почти что. Владимир схитрил, сделал, как завещал погибший воевода Филипп. Подсунул один сундук и обложил его тканями, словно бы казну взяли ордынцы. А остальное было спрятано в храме. Так что оставалась надежда купить всё необходимое в иных княжествах. И тем самым прокормиться.

Ещё немного – и остров может стать одним из крупнейших городов Руси.

Большой поезд отправился на Остров. А ведь там не решен еще вопрос по проживанию имеющихся людей.

Глава 14

Островной

14–17 марта 1238 год

– Тревога! – прозвучал крик, и тут же стали подавать сигнал в колокола.

Ну как колокола… Так, скорее рынды. Но звонкие, заразы, да еще и подвешенные по всему городу.

– Бам! Бам! – почти что над ухом, так как один из колоколов располагался возле моего дома, ударил звон.

Я чуть не проглотил деревянную ложку, до краев наполненную поистине вкуснейшим борщом. Сегодня был не обед, а прямо кулинарное наслаждение. И вот так это наслаждение прерывается. Это, наверное, как кто-то вошел бы в комнату, когда ты с женщиной, у вас уже все в процессе… И… Наверное – так как не припомню, чтобы такое у меня в прошлой жизни было. Правда, я не так, чтобы сильно многое помню из нее.

Конечно, если бы ещё картошечки сюда покрошить, можно было бы и фасоли добавить… перчику добавить, помидорку, или томатного соуса…

И где-то эти вкусности сейчас растут, но далеко, и в ближайшее время туда не добраться. Но я рассчитывал, что если буду жив и если получится реализовать свои планы относительно монгольского нашествия, то попробую решить вопрос и с Америкой. Думаю, смельчаки найдутся и в нынешнем времени, чтобы отправиться в это долгое и опасное путешествие.

Строительство кораблей в мои планы входит. Да такие, как этот мир и не знал. Мало помню из прошлой жизни. Но то, что занимался моделированием кораблей, сам – ну пусть с отцом – построил три модели разных парусников.

Вот он – на такой ноте, поедания борща, нас прерывают.

– И поесть не дают, – сварливая старуха Ведана бросило ложку в свою миску и немного расплескала драгоценной супной жидкости.

Я строго посмотрел на неё. Мы едой не разбрасываемся.

– Господи, прости, что хлебом насущным пренебрегаю, – сказала языческая ведьма и перекрестилась.

А потом еще что-то прошептала и приложила какой-то амулет к сердцу и лбу.

– Пойдемте смотреть, что там случилось! – повелел я.

В это время Таня, моя кобра, уже облачалась в свою «шкуру», в виде кожаного костюма и кольчугу.

– Моя ты амазонка! – восхитился я.

Ведана же, используя паузу, так плотно и лихо накинулась на остатки еды, что, когда мы уже выходили из моего дома, только её тарелка и была пустой. Даже несколько позавидовал. Она-то теперь сытая.

Раз в пару дней, если события не вынуждают чаще, я общаюсь со старой ведьмой. Она выполняет очень важную функцию в нашей общине: является одной из служительниц культа, она же и главная сваха. Ну, а важнее всего – она наш главный лекарь. Так что знать кто чем болеет и чем живет – очень важно.

Нет, наверное, ещё более важным является то, что она прислушивается к моим замечаниям и, словно бы не я, а говорящий через меня оракул, верит и исполняет всё то, что я ей говорю. Поэтому в доме, который мы построили специально под лазарет, такая идеальная чистота, что мне стоило бы позавидовать. Всё же Танюша хоть и старается быть хозяйкой, но не её это.

Но с меня корона не упадёт, если я иногда сам приберусь в нашем доме. Тем более, что женщина у меня занимается самыми что ни на есть мужскими делами: она одна из трёх главных инструкторов по стрельбе из лука и арбалета.

Ладно… Беляна приходит и убирается в нашем доме раз в день. Ну а я ей за это плачу то творогом, то маслом сливочным.

В целом ситуация на поселении начинает все больше выравниваться. То, что часть воинов ушла к Москве, позволило нам худо-бедно, но всё-таки разместиться в тех домах, что были построены. Ну а также мы не прекращаем строить новые – казарменного типа. Такие времянки, которые следовало бы уже в скором времени разрушать и ставить добротные избы. Да только очень желательно, чтобы поместились все люди, а ещё и не менее, чем полтысячи внутри периметра крепости.

Тут не до жиру, быть бы живым. А живыми можно оставаться только за мощными стенами самой передовой крепости мира. Или еще где-то используют бетон и такое количество метательных орудий, что у нас в наличие?

У нас были разработаны знаки, чтобы все сразу понимали, что происходит. Ну или имели представление, с какой стороны грозит опасность. Я посмотрел на вышку, где, выполненная из дерева и окрашенная в красный цвет, стрелка показывала в сторону…

– А это кто к нам ещё в гости решил заглянуть со стороны леса? – удивился я.

Там, где была проложена дорога к отступлению или выводу людей из крепости, стояли остановленные люди. И было этих людей немало. Не менее двух сотен явно воинов стояли под прицелом дежурной полусотни моих бойцов.

Наполнившись серьёзностью и решительностью, оставляя бабку Ведану и жену позади, я спешно направился в сторону непрошеных гостей. Уже отсюда, с острожного холма, было видно, что это не русичи пожаловали. Не наши вероятные союзники из Козельска. Половцы пришли.

Я уже научился определять степняков по их доспехам, чертам лица. Да это и не было особо сложным, так как немало половцев были рыжими или даже светловолосыми. Удивительный народ. Глаза у многих раскосые, а цвет волос – светлый. Даже жаль, что в иной реальности канули в Лету, ну или стали одним из народов, из которых после появились казахи.

– По-русски разговариваете? – спросил я, выходя вперёд своих бойцов.

– Говори со мной, рус! – сказал один из особо богато экипированных воинов.

Взывающий тон молодого даже не мужика, а скорее, парня, мне не понравился. Говорит, словно бы пытается мною повелевать. Ну или перед своими воинами гоношиться. Не за мой счет!

– Кто такие и зачем, как тати лесные, пробираетесь к нам? Или уже не хватает степи для доблестных воинов типчаков, чтобы приходить верхом на конях? – И тут я заметил в толпе знакомого мне персонажа. – И ты здесь, беглец?

Позади спин половецких воинов стоял тот, за которого когда-то просила моя жена, чтобы я не убивал его. Это Альтаир, кипчак, который был страстно влюблён в мою женщину и который, покидая нашу общину, изрядно начудил.

Был тут ещё и Глеб Вышатович, дядька моей жены. Так что у меня в голове немного перемешались мысли. С одной стороны, я посылал Глеба к половцам, чтобы он с ними переговорил на предмет нашего сотрудничества в деле истребления монголов. С другой же стороны, они пришли и привели, считай, моего врага.

Но горячиться я не спешил. Даже если и не быть союзниками с половцами, мы можем с ними очень даже удачно торговать. У нас уже очень много железа. Столько, что нужно не менее месяца, чтобы выковать из него нужные предметы. А вот у половцев с металлами не очень дела обстоят. Но нам питаться нужно, как и коней кормить, – вот главная статья наших торговых отношений с кем угодно.

– Вот, пришли посмотреть, кто на наших землях крепости возводит. Не хорошо. Но выход: платите – и живите тут, – сказал предводитель половцев.

– Так мы уже платим ордынцам, монголам. Ты можешь отправиться к ним и договориться. Что с нас взять, мы люди подневольные, – куражился я.

Конечно, пойдёт он спрашивать у монголов! Небось сами сидят и дрожат, ожидая, когда придут их враги, которые назвали их пастухами.

– Я, если надо, у каждого поспрашиваю! – отвечал мне кипчак.

Я подумал, что разговор наш уходит не в то русло. Конечно, мне абсолютно не нравится, что со мной разговаривают высокомерно. Но если есть хоть какая-то возможность выступать с половецкими ордами, пускай и плохими, но союзниками, терять это нельзя.

– Хочешь ли ты со мной преломить хлеб и поговорить о том, зачем вы пришли? – спросил я. – Не гоже гостей у порога держать. Разве же мы не православные христиане?

Я несколько удивился, но заметил православный крест на шее у кипчака. Если они принимают и нашу веру, да и женятся на наших женщинах, как и мы на их… Может и прав был Лев Гумилев в своей теории отношения Руси и Степи? Правда, для меня очевидно, что с монголами, по крайней мере именно сейчас и с этим поколением, нам никак не по пути. Но кто его знает? Сперва, правда, кровь таким союзникам пускать нужно. К сожалению, иначе это не работает.

Молодой предводитель половцев замялся. И вовсе он, как мне показалось, скорее не сам высокомерный, а кому-то подражает. Или считает, что именно таким поведением он может добиться какого-то уважения среди тех суровых воинов, которых привёл. Чтобы разговаривать с людьми и такие вот психологические тонкости порой важны.

– И моим людям хлеба тоже дай! – потребовал кипчак.

– Накормим их один раз. Но сами бережём еду и не доедаем досыта, – решительным и даже жёстким голосом ответил я. – Но торговать с вами можем. Железа дадим много, а еще найду чем удивить. Зеркало будет. Но подарком ли, али за плату – разговор покажет.

Половецкий предводитель ещё помялся, но потом согласился. Ну и уточнил, что это за зверь такой – зеркало. Не проникся. Ничего, как свою морду-лицо увидит в полной красе, быстро оценит изобретение.

Уже скоро мы были в моём доме, куда Любава лично принесла еду, которую мы считаем неприкосновенным запасом. Может и зря. Глаза у парня заискрились похотью. Примем в расчет… Что там Рыжая? Как поживает? Она этому похотливому пубертату явно в пору придется.

А пока я вновь ел. Получается, обед у меня и вовсе выдастся, может быть, самым сытным за всё время пребывания в этом времени. На столе стояла копчёная рыба, конская колбаса – как раз приготовленная в том числе для того, чтобы и кочевников потчевать. Славяне ею брезгуют, если только реального голода нет. Тут же был и хлеб – самый дорогой продукт.

– Меня зовут Ратмир, и ты на моих землях. Я воевода и подчинил себе бродников. Так что, если ты пришёл с миром – я выслушаю тебя. А если ты привёл две сотни воинов и подумал, что захватишь моё поселение, то тебе здесь не рады. Все здесь и останетесь, – сказал я.

Молодой кипчак, наверное, и восемнадцати лет ему не было, поднялся с лавки, схватился за эфес своей сабли. Я же был невозмутим, или не показывал вида. На такие эмоциональные порывы, или же актёрскую игру, вестись не следует.

– Ты можешь идти. И тогда я захочу говорить со старшим. Ибо ты не выслушал меня и не понял, кто я есть, но уже угрожаешь мне в моём же доме. Много ли у тебя воинов? Разве же в твоей орде будет больше, чем полторы тысячи оружных мужчин? – говорил я, усмехаясь в глаза этому юноше. – У меня не меньше воинов. А еще ты же увидел и метательные машины.

Что-то там для себя решив, поразмыслив, предводитель половецкого отряда выдохнул и сел на своё место.

Я же убрал руку с арбалета, который был спрятан под столешницей и направлен в то место, которым, если всё срастётся, ему ещё придётся размножаться.

– Меня зовут Кончак, и я сын Изая, хана орды, – нехотя признался мой гость, будто бы в этом была страшная тайна.

– И ты прибыл для чего? Тебя привёл Глеб Вышатович? – спросил я, стараясь разговорить своего хмурого и надутого, как тот индюк, собеседника.

– У тебя та, что предназначалась для меня, – сказал половец.

– Она мне жена. И даже не подымай этот разговор, – сказал я.

По настроению и по тому, что я знал, уже было понятно: это самый что ни на есть жених моей жены. Тот самый, вроде бы как спаситель Танаис. Ему везли мою красавицу. И как же хорошо, что не довезли.

– Вы не венчаны. А потому я ещё смогу сделать милость Танаис и взять её в жёны, – сказал половецкий предводитель, словно бы вынужденно явив миру свою милость.

– Ты ошибаешься. Давеча у нас появился священник. Прислали мои союзники из Черниговского княжества. И он благословил наш союз и обвенчал нас с Татьяной. Именно так теперь зовут мою жену. А Танаис умерла, – сказал я.

Да и по всему было видно, что этот хан не столь влюблённый человек, чтобы приехать на край света за своей любимой и взять её в любом виде. Наверняка сомневается и вовсе забирать женщину, даже если бы я ее отдавал. Она со мной, а значит, что и не дева. Но я бы никогда не отдал. Это точно.

– Я предлагаю тебе вместо ссоры свою дружбу. Вместо обид – военный союз. Мы купим мясо и коз, сено и зерно, если оно у вас есть, сыр. Дадим железо. И скоро монголы будут возвращаться в Южную степь, они пройдутся по вашим землям. Сможет ли твоя орда выставить воинов против монгольских туменов? – сказал я.

– Может, с князем каким бы я и заключил такой союз. Но что взять с тебя? – опять же неуверенно говорил кипчак. – О торге говорил Глеб, присланный тобой. И я привел тех, кто может договариваться об обмене. Но союз?..

Он явно ожидал здесь увидеть совершенно другое. Ведь бывший воздыхатель моей жены бывал у нас в тот момент, когда на поселении ещё не было и стен, и не стояли здесь грозные метательные машины, не было и крепости.

Хотя и тогда, я в этом полностью уверен, нам удалось бы не только отбиться, но ещё и разгромить этих половцев. Однако, видимо, у них другие расклады в голове.

– Мне говорил посланный тобой человек, воспитатель… – тут половецкий предводитель замялся. – Воспитатель умершей Танаис. Он говорил, что ты ищешь союзников. Но я лишь смеялся над этим. Разве может заяц быть союзником коня? А сейчас убедился, что ты не заяц.

– Если ты мою силу считаешь, то я отрядил большой отряд, чтобы они пошли к разорённой Москве и там собрали людей, которые прячутся по лесам, и забрали то оружие, которое монголы сняли с убитых русских воинов. Через три или четыре дня ты встретил бы здесь в два раза больше людей. И тогда, возможно, ты бы счёл наш союз равным.

– Не может быть равным мне человек незнатного происхождения, – пробурчал молодой половец, опять же, не будучи уверенным в своих словах.

Понятно: с ним каши не сварить. Нужно разговаривать с тем, кто старше этого молодого человека.

– Торговать – уже хорошо. Но ты передай своему отцу, что, когда случится какая нужда, что вам помощь понадобится, я приведу полтысячи людей, – я посмотрел прямо в глаза предводителю кипчаков. – Если вы придёте еще большим войском на выручку мне, то я ещё и доплачу вам и долю добычи дам. Решим ли так, то в том и союз наш будет.

По сути, нам больше не о чем было разговаривать. И это знал я, это знал и Кончак. Однако было принято решение, что мы посоревнуемся и что я покажу метательные машины, которые мы собираемся использовать при обороне крепости.

Конечно, я не буду раскрывать всех тайн и, к примеру, метательные машины несколько раз бросят камни на расстояние не более, чем в четыреста шагов. Зачем потенциальным врагам знать, каковы реальные тактико-технические характеристики нашего вооружения?

Нужно было найти ту грань, при которой, с одной стороны, мы должны показаться сильными, с другой стороны – часть силы оставлять для возможных неприятностей со стороны наших соседей, если те перейдут через большой лес.

– Я увидел многое и о многом расскажу своему отцу. Выплати мне отступные за Танаис. Иначе я потеряю честь, – уже прощаясь, говорил мне Кончак.

Но я и без этих слов знал, что, если хочу нормальных добрососедских отношений, да ещё и с перспективой на союз, то просто обязан выплатить отступные за то, что женщина, которая была обещана сыну половецкого хана, досталась мне.

И была ночь… И была с половцем Рыжая… Так что он все правильно передаст своему отцу. И, уверен, будет уже в самое ближайшее время, прямо рваться к нам обратно. Пубертаты – они такие. Заключить Союз для них – менее важное, чем быть с женщиной, которая умеет заполнить все сознание молодого мужчины.

– Дорого ли я тебе обошлась? – спросила Таня.

– Не настолько, чтобы я пожалел, что ты со мной, – сказал я.

Однако я видел, что жена моя тяготится своим положением. Ведь по всему выходит, что она отнюдь не выгодная партия была для меня. У меня, главы общины, есть уже немалые средства. У неё же, кроме гонорливой спеси, но неизменно притягательной красоты, каких-либо материальных ценностей почти и не было.

– Нам нужно напасть на орду хана Билыка, – словно бы мантру, через два дня после того, как ушли половцы Кончака, твердила Таня. – Бывший хан и мой отец были богатыми людьми. У отца был табун лошадей больше, чем в три сотни голов, было у него и серебро, и золото. И всё это присвоил младший брат хана орды Билык.

Эту историю я знал. И не скажу, что она меня вовсе не заинтересовала. Судя по тому, что рассказывал дядька моей жены, богатство, которое было отобрано у ближайшего бека свергнутого хана – у моего тестя, – было немалым.

Да и Кончак на это намекал: откупные в сто гривен, двух добрых коней и два полных доспеха – это лишь капля в море того, что он мог бы получить, если бы имел право требовать богатство, которое было отобрано у родителя моей жены.

Однако слишком много насущных дел именно сейчас, чтобы заниматься возвратом положенного моей жене, а через неё уже мне. Мы тут только-только переходим из стадии «выживаем» на уровень «строим недолгосрочные планы». Впрочем, если получится отбиться от ордынцев весной, или они по каким-то причинам решат обойти наше поселение стороной, рейд на половецкую орду, которая поддержала монголов, должен состояться. Это может отвадить и тех кипчаков, или других инородцев, чтобы вступать в войско монголов.

– Бить их нужно сейчас, – заявляла мне жена.

И была такой воинственной, что я уже с нетерпением ожидал того момента, когда мы окажемся наедине. Мне нравилось подобное настроение супруги.

А насчёт того, что было бы неплохо ударить по половецкой орде, которая кочует не так чтобы далеко от нас, на землях у Волги, понимал и я сам. Тот узурпатор, хан Билык, сейчас повёл всех или почти всех своих воинов на русские земли.

Получается, что, если мы найдём стойбище этого половецкого хана, то можем разорить его орду даже и тремястами воинами. И, чем больше Таня вбивала мне эту мысль в уши, тем меньше я ей сопротивлялся.

Уже нашёл для себя такой довод, по которому следовало бы наказать предателей, пусть и не русичей, но половцев, которые, вопреки большинству представителей этого кочевого народа, решили, что лучше стать рабами монголов.

Вот как женщины это делают? Еще три дня назад думал, что бить кипчаков Билыка – это преждевременно. А сейчас почти уверен, что в самое ближайшее время нужно организовать рейд. Только нужно разведать, как обстоят дела у Бату-хана под Владимиром.