Текст книги "Перо и штуцер (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

– Франц, не хотел бы ты заняться комплектованием иностранного легиона? Но не здесь, под Новгородом? – предложил я, стараясь, чтобы мой тон звучал мирно и доброжелательно. – Даже не надейся на то, что тебе удастся много времени проводить с государем и подкладывать ему девок. Лучше давай займёмся делом, раз уж ты так радеешь за Петра Алексеевича и за Россию. Вот… Новгордский легион из иноземцев. Много нынче из прибывает в Россию. Слобода разрастается, как бы не стала больше Москвы. Так что… Новгород.

– Пусть решает государь, что и с кем ему интересно, – глядя на меня с вызовом, сказал Лефорт. – И нечего меня отсылать по-дальше!

– Что ж, это похвально, – кивнул я. – Когда человек не ценит свою жизнь, это похвально. Но порой смелость граничит с безрассудством и глупостью. Впрочем, абсолютная смелость тогда глупа, когда не просчитаны риски.

В сущности, это была прямая угроза жизни Лефорта – хотя и завуалированная. Но я знал: не побежит он сейчас к Петру Алексеевичу жаловаться, что я пригрозил ему. Не в его интересах выносить сор из избы – да и государь не любит, когда его приближённые грызутся между собой.

Я оглядел зал – музыка играла, вино лилось рекой, бояре смеялись, а иноземные гости переговаривались на своих языках. И в этом вихре веселья, среди блеска и шума рядом со мной царила злость и яркие эмоции брали верх над разумом.

Я отошёл на несколько шагов и услышал:

– Дуэль! Если вы человек чести, то я требую дуэли! – выкрикнул он.

Я стоял спиной к Лефорту, взял некоторую паузу на размышление ну и чтобы не вспылить, а разумом принять вызов. Дуэли сейчас не запрещены. По моему совету я попросил государя не акцентировать на этом внимание, а Боярская дума упустила из виду подобную забаву.

Нет, не потому, что бояре все сплошь слепцы. Просто в России сейчас дуэли не то что немодны – они считаются каким-то сумасшествием, глупостью.

Ну хочешь ты свою честь оборонить? Ну тогда ему в рыльце его пуховое, или по спине нагайкой огрей. Не хочешь сам руки марать – так пошли своих боевых холопов, которых до сих пор хватает у бояр.

А самому – да чтобы со шпагой в руках… Уверен, потому и не прижились пока дуэли, что бояре слишком дорожили своей жизнью. Это не так: нельзя сказать, что русский боярин по сравнению с польским ясновельможным паном трус. Просто у нас культура немного иная, а европейские традиции ещё окончательно не вошли в мировоззрение русского дворянина.

– Я согласен на дуэль. Оружие? – сказал я, резко разворачиваясь к Лефорту.

– На кол обоих посажу! – воскликнул в метрах тридцати от нас Пётр Алексеевич.

– Не до смерти. Посему – на защите и на шпагах, – сказал я достаточно тихо, чтобы мой оппонент услышал, но не Пётр.

Лефорт хмыкнул, показывая тем самым, что я не до конца соблюдаю законы чести. Но ведь всё потому, что я просто не хочу убивать этого человека. А еще, чтобы все выглядело, как учебный поединок, состязание, а не смертный бой. А то ведь сидеть на колу… нет увольте, не хочется.

И да, не убивать. В целом считаю, что Лефорт и такие, как он, – это на данный момент немая опора для Русского государства. По крайней мере, элита, которая образовывается вокруг малолетнего Петра Алексеевича, будет или той силой, которая сможет подмять под себя прежние элиты, тем самым позволив фундаментальные изменения в Русском государстве, или же отвлечёт внимание бояр на противостояние с собой.

А как говорил один персонаж известного в будущем сериала: «Хаос и смута – это всегда лестница наверх», – если немного перефразировать. Ну или китайцы говорят: «Когда две глупых обезьяны дерутся, умная сидит на дереве и ждёт». А я бы сказал, что эта обезьяна не обязательно должна сидеть на дереве: пока другие дерутся. Ведь она может делать свои дела, которые бы не позволили другие обезьяны ей вершить, если бы не были заняты разборками между собой.

Гулянье закончилось только через часов пять после того, как я приехал в Преображенское, в ещё старый терем русского государя.

Между прочим, новый дворец, которого в иной реальности и не случилось, сейчас строится ударными темпами. За год даже начали возводить стены. Пока, правда, только первый этаж, но, учитывая, как медленно в это время строят, уже и это хороший результат.

Цементный завод, который я планировал, уже есть на какие деньги ставить. Пару цементных печей мы можем загружать работой – я в этом полностью уверен. И печи, которые сейчас возводятся взамен старых домниц, будут обжигать известняк при хороших температурах, таких, которые позволят серьёзно увеличить стойкость и клейкость цемента.

В какой-то момент царь стал клевать носом, показывая всем, что он устал. Не специально: пытался храбриться, даже умылся студёной водой, чтобы быть бодрым. Но молодой организм был более настойчив, чем его хозяин, потому в какой-то момент, сидя за столом, Пётр Алексеевич уснул.

– Все расходимся! – сказал я. – Государя есть кому уложить спать.

Лефорт и некоторые немцы, что кучковались возле него, посмотрели на меня вопрошающим взглядом, а потом и на своего предводителя.

– Франц, может, тебе сопровождение организовать? – усмехнулся я. – До Кукуя семь десять верст считай. А тут снег идет, метель.

– Доберемся, не беспокойся. Жду секундантов, генерал, – сказал Франц Лефорт.

Я кивнул и проводил взглядом немцев. А всё потому, что я-то имел право и уже неоднократно это делал – распоряжался здесь, в царских покоях. А вот Лефорт полностью зависел от настроения и воли государя. И если Пётр Алексеевич спать изволил, то на том вольница немца и заканчивалась.

– Ваше превосходительство, я помогу прибраться здесь? – хитрозадый Меньшиков спрашивал меня.

Неожиданно материализовался Алексашка. Во время пиршества только изредка мелькал.

– А ну, сукин сын, домой! Ты что удумал, гад ползучий, – примазаться квасняком к государю? Когда надо будет, представлю тебя Петру Алексеевичу. Но для этого должен увидеть, что ты и науку мою выучил, и справно дела ведёшь, и не обкрадываешь никого, – сказал я, а потом, как щенка, взял за шиворот Меньшикова и указал направление на выход.

«Если все условия соблюсти, то никогда не представлю Алексашку Петру», – подумал я.

Сейчас он поможет прибраться – проснётся государь, так он ему «сядет на уши», расскажет о себе, да похвастается подвигами ратными, а там и гляди: и уже не может Пётр Алексеевич без своего денщика Алексашки Меньшикова.

Я вышел в ворота за пределы двора у теремка государя. Вдохнул воздуха, ибо в помещении стояла не просто лёгкое амбре от алкоголя, но просто смертельный смрад – от вонючих тел, пропитых глоток. А ещё европейцы никогда не сдерживали свои газы, но если только рядом с самим царём.

– Егор Иванович, ну наконец-то, заждался я тебя здесь. Умаялся уже от безделья, – ко мне навстречу рванул Игнат.

И этому уже пожилому человеку, которого ещё год назад сильно били, бодрости было не занимать: ещё фору молодым дал бы.

Я искренне обнял его. Может быть, Игнат тоже давно не мылся или одежда его попахивала конским потом, но есть что-то такое, чего нос уловить не сможет, а вот сердце быстро почует. От Игната пахло домом.

– Быстрее, домой! – сказал я, передавая своего коня одному из телохранителей, сам же сел с Игнатом в карету.

Теплую, с дополнительной шумоизоляцией, с в меру мягкими диванами. Хороший транспорт.

Экипаж двинулся, полозья кареты стали шуршать по только недавно обильно выпавшему снегу.

– Ты как успел сменить колёса на полозья? – удивился я.

Ведь когда я прибыл к государю, снежный покров был таков, что на санях никак не покатаешься. А вот сейчас с неба валил снег огромными хлопьями: моментально, словно бы на глазах, росли сугробы.

– Так колёса были. А тут, в нашем амбаре, у меня полозья. Мало ли, когда зима нагрянет, приготовился? – сказал Игнат.

Казалось, что я наговорился в присутствии государя настолько, что уже болела челюсть: ведь не просто говорил, а старался быть эмоциональным, красочным рассказчиком, ещё и жестикулировал, порой вставал со своего места, чтобы показать, как именно я протыкаю янычара.

А вот, глядишь ты… Игната увидел – мне всё равно хочется говорить, рассказывать, спрашивать, слушать.

Мы ехали не в усадьбу. Оказалось, что всё моё семейство, зная, что скоро я прибуду, ждало меня в Москве. А вот я и не удосужился, когда был на разговоре с боярами, заехать в отчий дом или хотя бы каким-то образом прознать, где находится Аннушка и мои сыновья.

Домой… Как же сладко предвкушение.

Глава 18

Москва

3 декабря 1683 года

Как же сердце билось в предвкушении того, что вот-вот увижу своих родных, своих детей! И нет, на войне такой тахикардии не бывало. А тут… Моя ахиллесова пята. Нужно будет загипсовать эту «пяту», свою семью, окутать её такой заботой и защитой, чтобы больше никто и никогда не посмел бить меня в самое уязвлённое место.

Встреча была бурная, шумная, почти неуправляемая, как весенний разлив реки, что сметает все преграды на своём пути. Наперегонки, но, всё же деликатно оставляя старушку-маму в некотором отдалении, ко мне бежали две дамы. Одна – ну уж очень молода, настоящая девушка, с блеском в глазах и румянцем на щеках. А вторая – явно женщина, хотя и не растеряла молодость совершенно: в её движениях была грация, в улыбке – уверенность, а взгляд оставался таким же ясным, как в юности.

Сестрёнка Марфа и моя жёнушка словно бы заранее договорились, разделили моё лицо напополам: одна целовала в одну щёку, тогда как другая лобызала вторую, и губы, и снова щёку, будто боялась упустить хоть миг близости.

– А ну, девки, посторонись! Дайте матери сына своего узреть! – приказным тоном потребовала матушка, и в её голосе звучала не столько строгость, сколько нетерпение и безграничная любовь.

Марфа в тот же миг отпрянула, потупив взгляд, как и положено послушной дочери. А вот Анна… Посмотрела на свою свекровь с вызовом, чуть приподняв подбородок. Мол, не отдам, мой нынче Егорушка. И так приятно было видеть, что самые близкие мне люди готовы даже слегка поссориться, но только не терять возможность меня обнимать, прижиматься ко мне, вдыхать родной запах, убеждаться, что я здесь, живой, настоящий.

– Голуба моя, дай с матушкой приветиться, – сказал я, а потом шепнул на ухо жене: – Вся ночь твоя, ссохся весь, тоскуя.

Всё же мама… Это правильнее, что ей нужно сейчас уступить. Пожилая женщина подошла, схватила меня ладонями за шею, заплаканными глазами стала рассматривать, словно бы ища повреждения, царапины, синяки – каждую новую морщинку, каждый шрам, каждую тень усталости. А потом резко и мощно притянула к себе и обняла… Если бы не теплота, исходящая от мамы, то сравнение с борцовским захватом было бы совершенно справедливым – так сильно я был прижат к материнской груди, что едва мог вздохнуть.

Да что происходит? Приятно, конечно, но такая встреча – как-то перебор уже. Сам начинаю рукавом слёзы вытирать, а они всё катятся и катятся, то ли от радости, то ли от смущения, то ли от осознания, как же я скучал.

– Нам поведали, что ты… Ну, когда в немецком граде том был… Что оттуда уже и не выйдешь, что турок так много, что они все не помещаются в целой державе цесарской, – сказала мама, и голос её дрогнул.

– И кто такое сказал? – строго спросил я, хотя внутри всё сжималось от тревоги за их переживания.

Нервы моих любимых нужно беречь. А то напридумывали тут всякого. И эти бабы – уже хоронят меня, воображают худшее, рисуют в уме картины гибели и страданий. Ну, уж нет. Я жив, здоров и намерен жить долго ради них, ради нашего общего будущего.

Тем временем на крыльцо большого дома Стрельчиных – уже действительно поистине дворца, с высокими окнами, резными перилами и гербом над входом – стали выходить другие родственники.

Стоял брат со своей женой, тут же ещё один, младшенький. Степан уже был женат – в октябре они отмечали свадьбу со своей супругой, и теперь она, красавица, с мягкими чертами лица и добрым взглядом, также стояла за спиной своего мужа, встречала меня с улыбкой, в которой читалась и робость, и искренняя радость.

Ну как красавица? Для брата – так, безусловно, красавица. Пухленькая, с милым лицом, с тихим смехом, что звучал, как колокольчик. Мне же, признаться, нравятся другие женщины – более резкие, более страстные, с огнём в глазах, стройные.

Но я был искренне рад за Степана. Да и купеческая династия Железняковых, к которой теперь принадлежала его жена, была хоть и не дворянского происхождения, однако влиятельная и располагавшая немалыми средствами. Как раз то, что нужно для бурного развития семейного бизнеса, а может, даже и для немалого вклада в развитие всей русской промышленности и торговли.

Железняковы потому и приняли такую фамилию, что занимались железом. Учитывая, что Москве настоящий бум металлообработки, в том числе связанный и с производством штыков, железо востребовано. А оно, я даже пока не особо и понимаю откуда, всегда есть у Железняковых. Ну и деньги… Это семейство за последний год вырвалось в десятку лидеров среди московских торговцев и свои капиталы они только наращивают, тесно взаимодействуя прежде всего со Стрелецкой корпорацией.

Так что губа у моего братца не дура и его брак во всех смыслах хорош.

Ну, а что до дворянства новых родственников? Это дело поправимое. Мой законопроект о том, что можно награждать потомственным дворянством купцов, которые сделали существенный вклад в развитие российской державы, уже был на столе у Матвеева и его команды.

Более того, чтобы идея «не потерялась» я ознакомил с проектом и Петра Алексеевича. Пока мне дали понять, что это не совсем в своё время, мол, не до того сейчас, да и бояре заворчат. Однако внедрять в будущем нужно обязательно. Ведь если мы хотим, чтобы Россия шла вперёд, нужно поощрять тех, кто трудится на её благо, кто рискует, вкладывает силы и деньги, кто двигает вперёд науку, торговлю, производство. И пусть пока это лишь робкий шаг – но он станет началом большой перемены.

А еще нужно думать, чтобы делать молниеотводы в будущем русском социуме. Я хочу промышленность и развитие, как говорили в будущем, малого и среднего бизнеса, наряду с крупными государственными корпорациями? Ну тогда нужно думать и о том, что в России появится буржуазия. Это исторический закон.

И что тогда? Ждать революции? Даже почти уверен, что революционные ситуации случатся, в далеком будущем. Но я бы хотел со временем делать дворянство своего рода элитарным, но не закрытым, сословием. Выучился и полезен Отечеству? Будь дворянином. Ну или вносишь определенную сумму в виде налогов на протяжении долгого времени – будь дворянином. Потерял лицо, преступил закон, ну или обанкротился? Становись мещанином.

Идеализированное общество, вот только не вижу фундаментальных сложностей, чтобы что-то подобное не провернуть. Конечно, князья, древние роды нужно сохранить при этом.

– Да чего ж мы тут? Морозно, да и голодно тебе. Нынче кормиться нужно. Даром что ли Апраксия умница наготовила столько? – всплеснула руками мама.

Апраксия – так звали жену брата Степана.

Я сажусь за стол, ощущая на себе взгляды всех домочадцев – и тепло разливается в груди. Вот он, мой дом. Не шатёр на поле боя, не чужая комната, пусть и в престижном районе Вены, а именно то место, где я по‑настоящему нужен. Но, что еще важнее, которое по-настоящему нужно мне.

Стол ломится от яств – всё как положено по случаю возвращения хозяина: в центре, на большом серебряном блюде, жареный лебедь, украшенный дольками лимона. Рядом – пироги с рыбой, с мясом, с капустой и яйцом, румяные, с хрустящей корочкой. Дымятся миски с наваристой ухой, блестит янтарём мёд в глиняных горшочках, а в хрустальных чарках переливается квас.

Поэтично? Не без этого. Между тем, отмечаю, что стол и впрямь ломится. У царя на пиру было куда как меньше разносолов. Это как… голодному вдруг позволили взять из еды все, что он захочет. И тогда он возьмет все дорогое, большое и много… очень много… Вот только критиковать не стану. Можем себе позволить.

Мать, сидящая во главе стола, строго кивает слугам – те начинают разносить блюда. Слугам! У нас появились слуги. Ладно…

– Ешь, сын. Вижу, схудел зело ты, – матушка смотрит на Анну. – А ты кабы откормила. Смотри уже какой сухой стал.

Анна дипломатично промолчала. И правильно. Ведь я уж точно не сухой. Спортивный, сказал бы, что в идеальной форме. Но нет живота и щеки не пухлые, по мнению матушки, – худоба.

А в это же время мы с Анной держимся за руки. Только что унесли детей, которые и не поняли, что папа вернулся. Расплакались… Но, ничего, привыкнут.

– Я рад, спаси Христос за прием. Но зело устал, да и у государя пировал. Почивать хочу, – сказал я, посмотрел на Анну. – Жена моя, ты проведешь меня?

Смущенно, ведь понятно же зачем зову, Анна встала, поклонилась моей матушке и мы пошли… И было хорошо, местами, даже очень.

На утро же началась работа. Я уехал в Пушкарский приказ…

Глава Пушкарского приказа, которого я еще вчера известил, что собираюсь приехать, Алексей Семёнович Шеин, оказался и вовсе молодым человеком, несмотря на то, что борода его по пышности могла бы сравниться и с той, которую носили самые видные бояре.

Однако взгляд этот муж имел цепкий, смотрел порой исподлобья, и в глазах его таилась какая-то скрытая настороженность. У него было очень интересное лицо: когда он хмурился, то казался весьма грозным, словно решительный и героический воевода из старинных сказаний. Но стоило только немножко разгладить морщины и улыбнуться, как тут же представал истинным добряком – приветливым, даже шутливым, немного пухлощеким, что предавало доброты. По крайней мере, мне об этом рассказывали, ибо добрую его ипостась я пока ещё не познал. А вот смурную сполна.

Слишком ревниво встретил Алексей Семёнович весть о том, что я собираюсь влезть в его вотчину, то есть в дела Пушкарского приказа, а может и вовсе атакую его за что-то. Капнуть, так каждого есть за что атаковать.

И нет, земли Шеина мне не нужны, хотя… Да нет, не нужны. Я не из тех, кто ради наживы готов интриги плести. А вот то, что он был назначен главой Пушкарского приказа, – это было для меня важным. Еще и потому, что на войне я четко ощутил: России не хватает хорошей артиллерии.

Своего рода Шеин был представителем тех русских элит, которые либо готовы были участвовать в делах Стрелецкого бунта, либо которые втихую симпатизировали бунтовщикам, при этом высматривая, чья возьмёт.

Он не был явным мятежником, но и не спешил присягать новому порядку безоговорочно. В нём чувствовалась старая закваска. Та самая, что помнила ещё времена допетровские, когда бояре решали, кому сидеть на престоле. Такие остро стали чувствовать перемены еще при Алексее Михайловиче, но тот царь потратил немало усилий, чтобы задобрить элиты.

И то… может если бы не Бунташный век и не крайняя необходимость консолидации всех элит для противостоянию бунтам, таким как Соляной, или Стеньки Разина, то быть расколу и среди элит.

И, наверное, на данном этапе развития России вполне даже уместно дать хотя бы какую-то власть, какую-то должность представителю подобных элит тоже. Иначе затаят обиду, будут интриговать втихомолку, а то и вовсе примкнут к тем, кто громче всех кричит о «старой вере».

Но и доверять им без оглядки нельзя: у этих людей, у многих из них, того же самого Шеина, очень много земель, много крестьян, и он имеет немало серебра со своих поместий. А где есть серебро и желание как-то навредить власти, там это и происходит.

– С чего, генерал-лейтенант, ты влезаешь в дела мои? – ворчал голова Пушкарского приказа, едва сдерживая раздражение.

Его пальцы нервно теребили край парчового кафтана, а взгляд скользил по комнате, словно ища поддержки у стен. Он терялся. Не знал, как вести себя. Наверняка, не шла бы слава обо мне впереди моего грешного тела, так Шеин решил бы и батогами гнать меня.

Вряд ли бы получилось, ибо без охраны я не хожу, да и Волот нынче со мной, тот самый стрелец, которого часто за собой тягал Петр, но который очень хочет на войну, а не оставаться телохранителем, пусть и государя. Так что эти батога Шеин бы сожрал лишь за попытку унизить меня. Пусть терпит, раз порядка не нашел в Пушкарском приказе, бывшим самым прогрессивным творением предыдущих царей.

– А нужно начать с того, что Приказ – сие не дела твои, а дела государевы, – в который раз я повторял одну и ту же фразу, стараясь говорить спокойно, но твёрдо. – И если ты глава приказа, то служишь не себе, а царю. А значит, и отчитываться должен не перед своей совестью, а перед теми, кто поставлен над тобой.

Шеин скрипнул зубами, но смолчал.

– Боярин, ты рассмотрел чертежи мои? – спросил я.

Молчание было мне ответом. Как там гласит народная мудрость? Обещанного три года ждут? Вот и получается. Правда, нынешний глава Пушкарского приказа обещаний не давал, а мастер Григорий Вяткин обещался. Вот только главный пушкарский мастеровой занедюжил, захворал. И… Пушкарский приказ, словно бы и держался только на Вяткине, замер, анархия становилась абсолютной.

Впрочем, после Андрея Винниуса, родоначальника Пушкарской школы, Григорий Вяткин и был олицетворением русской инженерной мысли. И да, он молодец. Но плохо, что только на одном, ну на двух людях держится такая машина, как Пушкарский приказ. Вяткин-старший между тем, торговец, мастеровой, но не административный работник, не может навести порядка, которого достоен Пушкарский приказ.

На самом деле, я был сильно удивлен, что тут собраны ну просто по нынешним временам, колоссальные кадры, профессионалы, по числу, уверен, не меньше, чем в той же Франции. Вот, для примера, оружейники: Рожок – он же Дмитрий Осипов, Афанасий Вяткин, Гришка Оспипов, Томилко Васильев… Станочники, создатели приспособлений для работы тех же оружейников: Михаил Черноруцкой, Федор Кузовлев.

И ведь это я вспомнил так, навскидку. На самом деле, людей много, очень много. И проблема заключалась в том, что порядку нет ну никакого. Мануфактуры должны работать, чуть ли не исследовательские центры можно создавать, мастерские по изобретению…

Мастеровых я насчитал только под тридцать человек. Не рабочих, нет, их больше, своего рода подмастерий и учеников еще более двух сотен. Это цифра выученных на неплохой материальной базе, опытных мастеров, которые знакомы с оружейным делом голландских мастеров.

Так что, как бы не превозносили Петра Великого, хотя я склоняюсь, что он, действительно, был великим. Но и до него многое делалось для будущего величия России. Тут впору бы сказать о западническом влиянии в целом на Романовых, или даже… И Грозный так поступал, и Борис Годунов.

Нет системного образования, но государство умудрилось отбить у церкви оружейное дело и тут как раз преемственность и обмен опытом был. Был… Ибо сейчас ситуация удрученная.

– Ведаешь ли ты, боярин Шеин, что большая часть Пушкарского приказа промышляет на Бронной? – спросил я.

Бронная – улица, где много кузнецов. И не дело мастеровым Приказа там промышлять.

– Да, в твоей жа Стрелецкой гильдии многие. Забрали у меня… сбежали до стрельцов, – явно нервничал Шеин.

– Нет, не в моей гильдии большая часть мастеровых. Не выдумывай. Коли так было бы, так разве же я возмущался? Нет, уже давно бы дело спорилось и разрасталось, – сказал я.

Да, у нас, в Стрелецком товарно-промышленном товариществе уже и школа есть, где обучаем ремеслам, ну и попутно грамоте, основам арифметики, физики, в частности, механике. Насколько можно пока, так и обучаем, привлекая уже даже и учеников из Преображенского, которые проходят своеобразную практику в Стрелецкой школе. Но… школа Пушкарского приказа пока что не хуже нашей, даже и получше будет.

А что касается мастеров… Так они где угодно зарабатывают деньги, но не в Приказе. У бояр на подворьях кузнецами подрабатывают. Это же, как микроскопом гвозди забивать. Вроде, как и можно, но ведь глупейшее из решений.

– От меня-то ты что, любимец государя, ждешь? Разве же пушки не льет Приказ? – чуть ли не взмолился Шеин.

– Что? Сколько пушек? В год с десяток? Да еще и украшательством занимаетесь по полгода? Нет, нам нужно в месяц сто пушек, – сказал я.

– Сколько? Ты с дуба не рухнул, случаем, Егорий Иванович? – Шеин, казалось, сейчас задохнется от негодования.

– Сто… На всех заводах разом кабы не меньше было. Токмо в войсках нужно тысяча пушек. А после еще и крепости оснащать. И это без учета того, что на флот…

– Да уймись же ты… Вот не ведал бы, что уже спорятся дела у тебя, то не обессудь – прогнал бы. Ибо речи не мужние сказываешь, – Шеин встретился с моим жестким взглядом.

Я был готов идти на конфронтацию. Тем более, что все знают нынче и о том, что государь назвал меня графом и что даровал шубу с плеча, что до сих пор является своего рода орденом, как в Советском Союзе «Герой».

Знают, что бражничал я в малой компании царевой – а это становится чуть ли не альтернативной Боярской Думе. Когда тот же Лефорт, не будучи боярином, да и невместно им стать, обладает властью, как тот же боярин Романов. То есть малым влиянием, но при Думе Романов.

А еще не прошло мимо заинтересованных лиц, что уже делятся не пришедшие обозы, и с кем надо, с тем я делюсь. Потому-то и вышло, что вместо того, чтобы напасть на меня и разорвать в клочья, мне сохранили и жизнь, и власть, пусть и ограничили властью сильных бояр.

Так что и Шеин не мог погнать меня в шею. И не только потому, что я ответку влеплю, да пару передних зубов ему выбью за неуважение, но и по причине, что такое нынче нельзя делать.

– Ссор не хочу с тобой, боярин. Токмо же наведи наряд на приказ свой. Не сдюжишь? Так я это сделаю. Пушки нужны и вот такие, – сказал я и показал рукой на мой же чертеж, который небрежно лежал не на столе… – Отчего парсуна новой пушки моей лежит под столом? Ведаешь ли ты, что коли кто прознает из иноземцев про конструкцию сию, то головы виновных в том слетят с плеч, – строго, повышая голос, сказал я. – Будет ли порядок? Али мне забрать парсуну чертежную и самому все сладить, а государю сказать, что ты не справился?

– Не пужай, – вздыбился, задирая подбородок, сказал Шеин.

– И? Каков ответ? – настаивал я на своем.

Он молчал. Сложно боярам, да еще и таким родовитым, каким считал себя Шеин, признавать свою несостоятельность. Но в данном вопросе я готов был идти на многое.

Ну как же так⁈ Почему созданное мощное объединение не только ремесленников, но и станочников, почти что инженеров, распыляется и влачит жалкое существование. Можно же и по-другому, вложиться деньгами в людей, создать мануфактуры, да лить пушки [ в документах Пушкарского приказа огромное количество челобитных от мастеров, которые жалуются на плохой материальный достаток и многие подрабатывали вне приказа].

– Давай смотреть, Егор Иванович, что на той парсуне. Покличу токмо кого еще, – сказал Шеин.

И на том хлеб. Хотя по мне было бы неплохо, если признал бы свою неправоту и, как я на то намекал, попросил бы помощи. Я, может быть, сюда Собакина прислал, или своего братца, Степку. Да и нужно это сделать, поделиться опытом. Все же одно дело делаем – Россию подымаем.

Успели выпить чаю. Этого самого, дорогущего напитка, который не у каждого боярина будет каждодневным напитком. А вот у Алексея Семеновича таковой был. Зеленый, горький, но такой энергетик, что мне аж захотелось на тренировку.

– Кликал, боярин? – скоро, когда я доедал кусок пирога с осетриной, прибыл мужик.

Ну, мужик он и есть. И в потертой одежде, с морщинистым лицом и руками, да еще и с мозолями, кровавыми. Пусть не в лаптях, но в обмотанных тряпицей сапогах, которым уже не ремонт нужен, а на свалку. Льняная грубая рубаха, безрукавка из овчины. Ну, уж точно это не ценный мастер, который должен получать достаточно материальных ценностей, чтобы иметь максимальную мотивацию к труду и созиданию.

– Вот, Митрофан Мухин – он пущай и посмотрит. Сказывали, что добрый частный выученик, да ныне не при деле, деньгу за обучение не платит, – сказал Шеин.

И я даже и не понял: он пытается «продать» мне молодого гения, или же подкладывает свинью и откровенно издевается.

– Пушки сам лил когда? – спросил я.

– Нет, ваше превосходительство, – ответил парень.

Я многозначительно посмотрел на главу Пушкарского приказа.

– Да мудр он, токмо Афанасий Вяткин выгнал из школы, ибо пятьдесят рублёв за обучение должен, а сам частный, – объяснялся боярин, правильно поняв выражение моего лица.

Я знал, изучал еще перед отбытием на войну, как обстоят дела в Пушкарской школе. Здесь есть те ученики, кто бесплатно учится. Это своего рода подмастерья для мастеровых. Но есть и частные ученики, так и зовутся «частные» – те, за кого платят их хозяева. Своего рода система распределения, трудоустройства, как была, ну или будет в Советском Союзе, целевики.

Те, кто частно учится, его и забирает тот, кто платит звонкой монетой за это обучение. Ну а нет оплаты, так и ступай, что называется, себе с миром. Даже если и семь пядей во лбу, все равно ступай. Не ценится специалист.

И так получилось, что после Стрелецкого бунта и после того, как многих стрельцов отравили на Дальний Восток, как и не мало разных дворян, принявших участие в бунте, немало частных учеников остались, считай, что на улице. Мы, Стрелецкая корпорация, должны были таких специалистов, может и недоученных, но выявлять и пробовать устраивать на наши предприятия на работу. К примеру, только на мануфактуре-заводе моего брата трудится трое таких вот спецов. Но не за всеми, видимо, уследили. Ох, и получит же «нагоняй» Собакин за такую оплошность. Недоученный мастер – это все равно намного выгоднее для работы, чем «нулевый» человек.

– Недосмотр… Как добрый розмысл и в таких худых сапогах, да и сам чухонец, не иначе? – задавался я вопросом.

Но не адресовал эту претензию в сторону Шеина. Не он один такой, большая часть России такая.

Через пятнадцать минут мы уже обсуждали проект.

– Я назвать желаю сии пушки «единорогами», – сказал я.

– До того, как называть, еще многое сладить нужно, – пробурчал Шеин.

Он явно тяготился службой. Может, хотел уже отправиться на дневной послеобеденный сон? Ведь, да, полдень, считай, что обеденное время. А там и поспать не грешно. А там и вечер уже, чего ж работать, пора бы и честь знать. Вот такая логика. И только Следственная комиссия, до сих пор официально не распущенная, работает, на удивление слажено. Так что? Можно же работать и служить по чести и по рабочему графику? У меня же получилось наладить такую работу?

Ну что ж… начнем прогрессорствовать еще в одном направлении? А то одну войну не закончили, скоро новую начинать. А иначе, к сожалению, и никак.

От автора:

Очнулся в 17-м веке. Москва кипит, бояре оборзели, заговоры, коррупция и беспредел.