Текст книги "Перо и штуцер (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 16

Москва.

3 декабря 1683 года.

Меня сопровождали в Кремль. Дороги чуть припорожил снег, но в целом оставалось впечатление, что погода еще не зимняя, даже с учетом того, что я прибыл с югов.

То, что не конвоировали, не забрали оружие, не обращались, как с арестантом, – уже несколько обнадёживало. А еще в Кремле не использовали темницы поле Стрелецкого бунта. Новая временная тюрьма – или, как в будущем это могли бы назвать, камеры предварительного заключения – находилась в Китай‑городе. Если меня ведут не туда, то либо сочли весьма важным и уважаемым пленником и будут держать в темнице Кремля, либо всё‑таки предстоит разговор.

Конечно же, я склонялся к тому, что со мной очень хотят поговорить. И не ошибся в своих догадках.

Проехав через Спасские ворота, конный отряд будто бы рассеялся – рядом со мной остались лишь два сопровождающих.

– Ну и кто таким образом хочет со мной разговор иметь? – спросил я у того самого ротмистра, который занимался чуть ли не моим арестом.

– Прошу, прости меня, но с тобой, генерал, бояре говорить желают. И не со зла я всё делаю. Знай, что после того, что ты совершил там, на Туречине, в Крыму, в Москве великую силу можешь приобрести. Даже битые стрельцы и те нынче о тебе разговоры ведут, – сказал ротмистр.

Да… Вот она, обратная сторона славы. И обратная сторона тех эксцентричных поступков, что я совершил. Вот если бы не удалось разгромить турок под Веной, если бы не получилось привести в Москву огромные обозы с множеством трофеев… Тогда я стал бы величайшим глупцом – и получил бы не любовь народа и служивого сословия, а порицание и насмешки. По лезвию же ходил… А от любви о ненависти у полководцев только одна, может и незначительная, оплошность.

И это ведь они ещё не знают о том, что я учинил в стамбульском порту и что взял в качестве трофея корабль, какого на Руси ещё долго могло бы не появиться.

На Красном крыльце ротмистр передал меня какому‑то стряпчему – лицо его я видел, но никогда даже не удосужился узнать имени. «Или уже стоит рябчиков называть лакеями? Камердинерами? – мелькнуло у меня. – Кстати, я против некоторых переименований. Почему бы в России не оставить стряпчего, зачем обязательно быть камердинеру?»

Безмолвно, лишь рукой указывая направление, меня провели в уже знакомую комнату. Здесь, год назад, во время Стрелецкого бунта, находился своего рода штаб противодействия взбунтовавшимся стрельцам. Комната будто бы и построена для тайных встреч. В конце коридора, за углом, достаточно большая, не притягательная в убранстве.

Массивная дубовая дверь отворилась, и я сразу же увидел троих человек, сидящих за столом.

– Здрав будьте, бояре, – сказал я и поклонился.

Не раболепно, не согнув спину, – лишь слегка обозначил поклон. Но и этот мой жест был оценён.

За столом сидели трое: Артамон Сергеевич Матвеев (а кто же сомневался!), Лев Андреевич Нарышкин (вот его видеть в этой компании было несколько странно) и один из Ромодановских – Фёдор Юрьевич.

Некоторое время буравили друг-друга взглядами. Я был в меньшинстве, но не сдался, не отвернулся.

– Ну, как считаешь, дорос ли ты до того, чтобы сесть за этот стол? – с явным подвохом спросил меня Матвеев.

– На Руси сложно добиться того, чтобы сесть за стол со знатными людьми. Но ведь бывают исключения, верно, Артамон Сергеевич? – парировал я, делая весьма колкий намёк на его происхождение.

Ромодановский посмотрел на меня, потом на Артамона Сергеевича. По всей видимости, эмоции слишком бурлили у него внутри – он не смог сдержать ухмылки. Ведь Федор Юрьевич в этой компании был самым родовитым, если, конечно, меряться происхождением.

– Я дозволил тебе присесть с нами, дабы было легче говорить и чтобы ты понимал: от нашего дозволения немало чего зависит, – произнёс Матвеев.

А вот тут мне показалось, что у меня слишком мало вводных данных. Зачем вообще было встречаться со мной в таком тайном режиме? Зачем пытаться поставить меня на место или даже унизить? И при чём здесь Пётр Алексеевич и, возможно, другие бояре?

– Ты, Егор Иванович, не думай, что мы позвали тебя со злом…

– Это был арест, – жёстко перебил я, последовав предложению присесть.

Тут же слуга налил мне в серебряный кубок вина. Я сделал лишь вид, что пью, – на самом деле опасался этого делать. Мало ли, вдруг меня захотели таким примитивным образом отравить. Нужно быть на чеку. Вон, Скопина-Шуйского отравили, когда он был на пике популярности и должен был вот-вот вывести Русь из Смуты.

Бояре переглянулись. Было видно, что готовы обострять и мой ответ им не понравился. Но… Они хотели разговора. Иначе уже попробовали бы прогнать с красными словцами вдогонку. И это то важное, что своим ответом смог выяснить я.

– Давай по порядку, Егор Иванович… Вижу я, что можешь взрасти в новые высоты. Стрельцы твоё имя кричат, новые служилые полки лишь о тебе говорят. Купечество московское так уж дела имеет со стрелецкой гильдией… – заговорил Лев Андреевич Нарышкин. – Всех ты обкрутил, да лаской своей опутал. Воно и Софья за тебя, Голицыны в коем разе одну мысль на всех приняли. Государь о тебе лишь говорит.

Я заметил, как Матвеев бросил на него взгляд, побуждая боярина продолжать. По всей видимости, Матвеев продвигал Льва Андреевича как свою креатуру и помощника. А это означало, что Артамон Сергеевич отнюдь не всесильный первый боярин. А еще, ну не с руки было такие откровения в мою сторону отвешивать ни Матвееву, ни Ромодановскому.

– Что от меня вы хотите, бояре? Чтобы я оставил свои дела и перестал их делать? Или ты, Артамон Сергеевич, ни в одном деле со мной не стоишь? – обратился я к Матвееву, потом посмотрел на Ромодановского. – А ты, Фёдор Юрьевич, разве ни в одном деле со мной? Кто подсказал тебе про ульи твои? А ты нынче имеешь на них немало серебра. И потому мёд, что ты производишь, лишь со моим и может сравниться. Так что, бояре, вам мешает быть рядом со мной? Славы и вести за собой толпу бунтовщиков мне не нужно. Я супротив них воевал.

– Давай, Егор, поведаю тебе, как на духу, – начал Матвеев, оглядев своих товарищей. – Государь нынче весьма благосклонен к тебе. Того гляди, в Боярскую думу позовёт. Графа вот утвердил за тобой… А что это за зверь, так и не понять. И мы не допустим, чтобы ты, словно шептал юному государю нашему, дела складывал по-своему. Тут обчество свое имеется. Одному ну никак. Того не допустим.

– Да мы не стоим супротив многого, что ты уже предложил. Но совет держать со старшими – повинен! – добавил Лев Андреевич, самый молодой из собравшихся за столом, если не считать, конечно, меня.

Предсказуемо… Где‑то даже я был только за подобное. Понимаю суть поговорки про одного, который в поле не воин.

– Я имею разумение, что государь, пылок, но Богом поцелован, примет нужное решение. Но ни с кем ссориться я не желаю, – сказал я.

– Слыхали мы, что обозы идут не столько в казну, сколько к тебе в усадьбу, – заметил Матвеев.

– Половину от того я отдам Отечеству, но токмо в виде вложений – заводов и устройства мануфактур, – строго заявил я, но поспешил добавить: – Любой из вас может стать держателем паёв в тех заведениях. Если в моих начинаниях будете заодно со мной, то каждому из вас – по десять долей на каждом предприятии.

Могло показаться, что я раскидываюсь своими активами. Вот только есть такое понимание: если присутствующие здесь бояре не будут участвовать в деле промышленного роста России, то и роста этого не будет никогда. Уже потому, что мне не дадут выпячиваться в одиночку. Вот… как локомотив, готов тянут такие груженные вагоны.

А мне денег хватит, если и делиться стану. Даже более того – я уже почитаю себя богатым человеком. Не солить же серебро?

– Ну так уразумел ты, отрок, что негоже поперёк нас идти? – настаивал Матвеев.

– Скажи, боярин, с чего же ты так печёшься обо мне? Неужто государь приготовил мне столь тёплую встречу, что смогу тебя обойти в чём‑либо? – ответил я.

Это могло показаться грубым, но, в конце концов, и они поступали со мной несколько несоразмерно тому весу, который я уже имел в России. И практически арестовали, и «отроком» сейчас меня назвали – а это звучало уже как оскорбление. Дойди дело до иных времён, я бы Матвеева мог и на дуэль вызвать.

– Скажу тебе, что государь тобою доволен. Однако же подали ему нужные бумаги, дабы вразумил, что ты сотворил с французским кораблём. Возжелал, кабы нас в Европе пиратами признали? – продолжал Матвеев.

– Не желаю того, чтобы пираты меня признавали за своего, за европейского, – усмехнувшись, ответил я. – Или каперство на морях уже кто‑то отменил? Я взял французский корабль, который вёз оружие для османов. Стало быть, враги нам французы, если помогают всем, кто убивает православных? Ну и христиан-папистов.

– Эко ты закрутил, – покачал головой Ромодановский.

– Бояре, каждый из вас желает государю нашему добра и отечеству нашему процветания. И я также, – сказал и посмотрел на Матвеева. – Разве гербовый сбор – не моя придумка, коя приносит в казну серебро? А разве не мы нашли серебряные рудники на Урале? Ты жа ведаешь о том.

Ромодановский и Нарышкин синхронно посмотрели на Матвеева. Вот оно – посеянное зерно сомнения. Подумают еще, что Артамон Сергеевич прибрал к своим липким рукам золотые жиры и серебряные рудники.

– Не ведаю о том, – нахмурив брови и посмотрев на меня грозно, сказал Матвеев. – Не вноси смуту, Егорий Иванович. То, что ты плут, каких и при свете дня не сыщешь, уже мы ведаем.

– Может так быть, что письмо до тебя не дошло, но я посылал к тебе гонца, чтобы он поведал о том. И прибыток казне от серебра будет немалый. Не себе забираю рудники, а мог бы и тайком от всех…

И ведь мог бы. На данный момент нет чёткого законодательства о том, что, если кто найдёт золотые жилы или серебряные рудники, то обязан всё передать государству. Более того, мне уже доподлинно было известно, что Строгановы едва ли не собственную монету печатают, а серебряными слитками обладают такими, что порой в казне находится меньше, чем в кошелях у Строгановых.

При этом я Матвееву действительно ещё ничего не говорил, о том, что жилы найдены. Я узнал сам лишь перед самым отъездом на войну – пришли тайные сведения от Антуфьева. Если я досконально знаю, в каком районе искать, то по ряду признаков можно обнаружить все серебряные жилы, которые в иной реальности были найдены сыном ныне здравствующего Никиты Антуфьева.

– Про серебро после мне отдельно скажешь, – выдержав взгляды своих союзников, произнёс Матвеев.

Эти слова были восприняты неоднозначно – мол, потом мы с тобой договоримся, заключим сепаратное соглашение по этим рудникам.

– И золото на Урале есть, но больше его в иных местах. И я скажу об этом. Вот только добывать сложно: далеко, да кругом лихие кочевники, – продолжал я. – А ведь ещё в первые часы нашего знакомства, Артамон Сергеевич, я говорил тебе, что могу знать, где серебро и злато хранятся. Когда ты не поверил мне тогда…

Мне удалось перевести разговор, в котором я должен был оправдываться, в русло, где оправдываться пришлось уже другим. Однако действительно нужно было чуть сбавить напор. Беда многих людей, которые быстро взлетали в том, что недооценивали других, было опьянение от успехов. И часто падение было неожиданным, громким, болезненным. Примеров в истории слишком много, чтобы относится в вопросы всерьез.

Потому и соглашался, делился всем: и властью и материальными ресурсами.

– Ни одно великое дело не обойдётся без того, как бы вы его ни учредили. Но прошу вас, чтобы согласования эти были быстрыми. Вот ты, боярин Матвеев, и поныне табель о рангах не согласовал. А там – устройство Отечества нашего на долгие века вперёд, – говорил я.

– А ну погодь, Егор Иванович, – Матвеев мотнул головой, будто бы прогоняя наваждение. – Ты меня перепутал: это мы с тебя спрашиваем, а не ты с нас.

– Так кто бы с кого ни спрашивал, боярин, но дело для Отечества нашего делать нужно – и быстрее. А что до французов, так с ними можно поговорить так, что они и думать забудут, что французский корабль у нас. Напротив, могут обвинить ещё турок, что захватили французский линейный корабль. Ну и у нас тогда останется по правде и чести трофей. В ином положении Франция оказывается предательницей всего христианского мира, – сказал я.

Присутствующие погладили бороды. Правда, у всех они были коротко стрижены, а у Льва Андреевича Нарышкина так и вовсе скорее была не борода, а двухнедельная щетина. Может, это такой переходный период – к тому, чтобы начать брить бороды? Но бороды стрегут, а от устоявшихся привычек отказаться может и сложнее, чем от растительности на лице.

Между прочим, у меня борода брита, а лихие усы я только-только начал отращивать. Посчитал, что мужчине без растительности на лице вовсе нельзя. Может, на меня таким образом влияет нынешнее время? Всегда раньше брился и не помышлял об усах или бороде.

Помолчали. Ещё помолчали. Потом Матвеев приказал, чтобы принесли еды. Поели практически в тишине. И это начало меня уже во многом напрягать. Такое ощущение, что мы либо кого-то ждём, либо я просто теряю время, находясь в этой компании. Ведь все слова сказаны – их оставалось только осмыслить.

– Я передам все те новшества, что мною предлагаются, а вы уж, бояре, смотрите, что и как можно сделать. Государю об этом пока говорить не буду. Вот когда вы одобрение своё выскажете, вот тогда позвольте мне сказать государю, что совместно с вами, но никак не сам лично, были разработаны такие проекты законов. Долю вам в заводах обязательно выделю – своими деньгами можете также вложиться. А кто хочет, тому подскажу, как мёд производить, как скотину приумножить пуще прежнего и быстро… Многое скажу. Ну а вы перестанете меня, как щенка того, отлавливать на въезде в город, а после допрашивать, словно татя, а не генерала русской армии, – в итоге выдал я.

Тут же дверь отворилась, и грозной поступью, нахмурив брови, громко стуча посохом по выложенному камнем полу, вошёл…

– Владыко, заждались тебя. Вот, уже и отпускать сего отрока намеревались, – сказал Матвеев, первым встал и поцеловал руку…

Это был Иосафат, епископ Казанский и Болгарский. С ним, правда, не так чтобы и откровенно близко, но пришлось познакомиться во время моих действий против патриарха Иоакима.

– Владыко, – и я приложился к руке нового русского патриарха.

Не так давно, может только месяц назад и состоялись выборы патриарха.

– Вот, решил на тебя посмотреть, да прознать, чему и как учить государя ты собираешься. Ждёт царственный отрок прихода своего славного учителя. Готовится к урокам новым – как бы ты рассказал, как супостатов и сарацинов бивал, – пробасил патриарх всея Руси. – И что ты вложишь в светлую главу государеву, с того и православный люд опосля жить станет. Потому то и желаю я узнать.

Ясно, почему встреча задерживалась. Появилась новая политическая фигура на русском Олимпе – патриарх Иосафат. Правда, старый он человек, и что-то я не помню, чтобы был в реальности сильно уж приближён к царю Петру. Но коронацию проводил именно Иосафат.

– Владыка, как только свечусь с государем, тотчас же направлюсь к тебе, благословение испросить, – намекнул я на то, что не стоило бы нам сейчас разговаривать.

– На службу жду тебя, отрок. Приходи исповедоваться в воскресенье – вот и поговорим, что да как. А к государю ты езжай, а то ненароком сорвётся царь наш к тебе ехать. Уже прознал, никак иначе, что ты здесь, – сказал владыко.

Я встал, поклонился всем присутствующим. Замечательный повод, чтобы уйти из такого славного общества – и не нужно подобный шанс терять.

Может быть, лишь чуть медленнее пули, выпущенной из русской винтовки, я вылетел из Кремля. Всё, что нужно, тут было сказано. Я ни от чего не отказался. Теперь пускай думают: стоит ли меня втаптывать в грязь и начинать со мной воевать или лучше подружиться – и тогда получить определённые выгоды, как финансовые, так и в качестве моей поддержки.

А вот то, что лично ко мне навстречу приезжает сам патриарх, что бояре собираются только для того, чтобы посмотреть в очи мои ясные, – это серьёзнейший знак к тому, что я, похоже, становлюсь виднейшим человеком на Руси. И, наверное, это опасно и рановато для меня.

Для того чтобы я стал действительно сильнейшей политической персоной, нужно, чтобы государь, которому я буду верно служить и который будет ко мне благоволить, тоже крепко стоял на ногах.

Я нахлёстывал своего коня, стараясь выжать из животного максимальную скорость. Однако жеребец не хотел идти быстро. Накормили его досыта в кремлёвских конюшнях – тут бы поспать, а его вновь куда-то гонят. Мне казалось, что я чувствую настроение своего коня. Или не совсем моего… Ибо мой главный друг и помощник ещё должен ехать в великом обозе, который отстаёт от меня не меньше чем на две недели – и это при хорошем стечении обстоятельств.

Да, как бы ни хотелось мне рвануть домой, но я летел к царю. При этом наполнялся надеждой, что лечь спать сегодня мне удастся уже на семейном ложе. И от этого аж будоражила кровь – как же я соскучился по своей ненаглядной!

Интересно, а у всех мужчин, когда они чувствуют вину за измену, просыпается такое острое желание быть рядом с поистине любимой женщиной, со своей женой? Или это какие‑то психологические отклонения?

– Стой! Посторонись! Государь изволит ехать! – впереди меня вдруг возникли воины.

Они скакали на своих лошадях, крутили трещотками, привлекая к себе особое внимание, словно бы включили сирену.

– Государю передайте, что к нему на встречу спешит генерал‑майор Стрельчин! – выкрикнул я.

Тут же один из конных резко развернулся и, явно избыточно сильно ударив коня в бока, телохранитель Петра Алексеевича рванул в сторону приближающейся кареты.

Скоро я увидел, как государь на скаку открыл дверцу кареты, выпрыгнул из неё, удержался даже на ногах и побежал в мою сторону. Это было что‑то невероятное, непонятное – оттого, наверное, я не сразу сообразил и некоторое время оставался в седле. Но затем тоже спрыгнул и побежал навстречу своему монарху.

У парня был явный порыв. Он и без того эмоциональный человек, а в подростковом возрасте, наверное, гормоны бурлят так, что нужно всё‑таки получше присматривать за Петром Алексеевичем, чтобы не учудил чего. Ведь относительно иной реальности в этом мире у него уже сейчас реальная власть – оттого может учудить этакое…

А ещё я заметил, что некая малолетняя курва вылезла следом за государем из кареты. Я тут же узнал в этом змие хитром Александра Даниловича Меншикова. Он был со мной, когда подъехал ротмистр и увёз меня на встречу с боярами. Должно быть, решил, что следует быстро сообщить царю о моём прибытии в Москву – чтобы Пётр Алексеевич незамедлительно отправился меня «спасать».

А еще… Засветиться перед царем, показать себя… Курва и есть… Может проще прибить?

И вот как получается у Алексашки: он делает что‑то такое, за что хочется его одновременно и выпороть, и расцеловать. Удивительная личность! Пока, если уж признаться как на духу, после Петра Алексеевича именно Меншиков меня больше всего и удивляет в этом времени.

– Генерал! Славный герой приехал! – с такими возгласами, распахнув руки, ко мне устремился заметно подросший Пётр Алексеевич.

Он уже был, наверное, даже чуть выше меня. В плечах, может, всё ещё узковат, но видно, что атлетические упражнения царю идут на пользу. Такой боец растёт, что не приведи Господь, если кто‑нибудь из европейских монархов захочет с ним в силе и удали сравниться.

Пётр схватил меня за плечи, встряхнул с неподдельной радостью:

– Ну, рассказывай! Всё рассказывай! Как там турки? Как французы? Что за корабль ты взял? Говорят, невиданной красоты и ажно на сто пушек! А обозы твои – слышал, что трофеев столько, что казна за год не пересчитает!

Я невольно улыбнулся – юношеский пыл государя был заразителен.

– Всё так, государь, – ответил я.

– Едем к Лефорту! Ты ведаешь оного. Едем…

Упустил я царя… К Лефорту…

От автора:

Бывалый офицер в отставке гибнет и попадает в СССР 80х. Теперь он советский пограничник. Армия, боевое братство, козни иностранных разведок. Большие скидки на всю серию.

Читать здесь: /work/393429

Глава 17

Преображенское. Москва.

Декабрь 1683 года

Слава Богу, что государя не было у Франца Лефорта дома, а напротив, Франц Лефорт был у государя. Вот туда мы и направились после столь теплой встречи, в Преображенское.

Это обстоятельство, сколь ни казалось бы незначительным, имело для меня немалое значение. Я уже успел наслушаться шёпотов по углам, еще и до своего отбытия на войну. Мол, царь-де совсем о русских обычаях позабыл, перенял у иноземцев и манеры, и привычки, и даже стол у него теперь не по-нашему накрыт.

Шептались так, не со злом, только чтобы языки почесать. Бунт возможен только когда есть сила в верхах, желающая направить гнев народа для пущей собственной выгоды. Ну или когда имеет место быть вопиющее нарушение старых правил. Такого не было. А то, что все пропало и Русь в беде из-за латинян поганых и немцев – так это же было еще при Алексее Михайловиче, может и раньше.

А многим, если уж быть объективным, и вовсе безразлично, что там царь делает и делает ли что-то вообще. У крестьян посевная и уборочная на уме, у монахов, да и большинства людей – заутренняя молитва и вечерняя. У кого ремесло и нет время на разговоры. Людям – людское, кесарю – кесарево.

Было грешным делом подумать о том, что упустили царя и он уже начинает употреблять не только крепкие напитки, которые в Немецкой слободе были вполне распространены, но и вкусил европейскую пошлость.

Нет, я не против того, чтобы государь знал европейскую культуру – без этого ныне и нельзя: корабли строить, артиллерию налаживать, да и с послами надобно говорить на их языке, хотя бы и в переносном смысле.

Но я против всяких кухарок в его постели. Не для того матушка его, царица Наталья Кирилловна, воспитывала сына в благочестии, чтобы он теперь по чужим постелям шастал. И вовсе складывается ощущение, что Наталья Кирилловна несколько запустила контроль. Нужно посмотреть, не увлеклась ли вдовушка каким могучим богатырем. Словно бы и позабыла о сыне.

Нужно будет обязательно провести урок – и не один, с привлечением духовников, но так, чтобы не давить на Петра Алексеевича, а мягко, исподволь объяснить ему важность женитьбы. Но женитьбы достойной – не по расчёту боярскому, а по совести и разуму. Чтобы жена была опорой, а не соблазном к новым причудам.

И да… нужно бы посмотреть европейскую невесту. А то усиление какого из родов считаю в нынешних условиях – пагубным. Только-только установилось шаткое равновесие политических сил. Если какая партия приблизиться к государю благодаря «своей невесте», паритета сил не будет. Начнется тайная, может и холодная, но война. Никто бы сейчас и не знал бы о Нарышкиных, если бы Наталья вовремя не приглянулась Алексею Михайловичу. Так что нет, не нужно нам баб местных, нам заморских подавай. Но кого? Подумаем, если мои мысли найдут понимание среди бояр.

– За славного генерала, кто прославил Россию! – провозгласил Петр тост.

Да, был пир. Но… Петру Алексеевичу нравился сам факт застолий. Он пил клюквенный морс, не вино. Но во всем ином подражал мужам. Звенел бокалом, притворялся выпившим, пробовал по-взрослому шутить. Нескладно, оттого пошлые шутки выгляди ну очень вульгарными и неуместными. Нужно же знать, о каких пестиках и тычинках шутишь.

Я смотрел на вот это все и понимал. Сколько волка не корми, он все в лес смотрит. Сколько не воспитывай Петра Алексеевича, а можно только уменьшить его загульность и развратность, по сравнению с иной реальностью. Но вот искоренить и сделать царя благочестивым – нельзя. Да и нужно ли, если уж откровенно? Ведь Петр Алексеевич не был бы самим собой и не поставил бы все с ног на голову в России, если бы не эти протесты. Но углы сглаживать нужно, ой как нужно!

– Рассказывай! – потребовал Петр почти сразу, как мы сели за столы.

Пришлось… Хотя, эти посиделки я бы с превеликим удовольствием заменил на домашний уют, объятья с женой, сюсюканье с детьми…

Но, увы, я не так чтобы и принадлежу сам себе. Точнее, конечно, выбор у меня всегда есть. Могу даже уйти со службы и жить оставшуюся жизнь в своем поместье. И мало кто в во всей своей жизни может сделать больше того, что я уже сделал за полтора года. Но я же не такой, я не смогу усидеть без дела и когда знаю, что могу что-то изменять. В этой жизни я еще тот непоседа.

А почему? Потому как имею возможности изменять себя, свое окружение, Россию. И вот это окрыляет, дает силы, заставляет двигаться. Оказывается, что я такой – где можно, там я всегда постараюсь влиять на процессы.

Так что приходится и дальше служить, превозмогать, игнорировать одни свои желания, чтобы реализовывать другие.

– Славно! Ай как славно! Проси, что хошь… Вот шубу даю. Что еще хошь? – выкрикивал Петр.

А мне тут же бросили на колени соболью шубу. Хороша одежа, ничего не скажу. Но шуба… мне бы с пяток заводов, земли десятин так под десять тысяч, можно и больше. Шуба… А ведь учреждены же ордена… И как только я подумал…

– Орден тоже дам, – словно бы отмахнулся государь.

Читает он мои мысли что ли?

– С кораблем твоим решать будем. Читал я… То, что ты написал… Мне боярин Прозоровский прояснил, что сие, то, что французы помогают туркам, может сменить европейский политик. Коли уж и отдадим, но я не решил, желаю ли сего, в накладе не будешь. Твоя добыча. Вот на нее и не посягаю. Но будь останется корабль… то… отдашь державе моей трофей свой, – сказал Пётр Алексеевич.

Он произнёс это с лёгкой усмешкой, но в глазах его мелькнуло что‑то нечитаемое – то ли насмешка, то ли скрытая угроза.

Сказал – и посмотрел на Лефорта, который ему чуть заметно кивнул головой, едва уловимо, почти незаметно для стороннего наблюдателя. «Вот же змеюка поганая, – пронеслось у меня в голове. – Пробрался в моё отсутствие в самое сердце государя, вложил свои мысли в его уста, как будто они его собственные».

Придётся теперь изо всех сил дёргать за рычаги, использовать все методы, при помощи которых я Петра привязываю к себе – и за счёт которых он меня слушает больше остальных. Впрочем, после всех моих приключений вновь привязать к себе государя будет не такой уж большой проблемой.

Достаточно провести несколько уроков, где разобрать действия моего корпуса. Ну и приукрасить свое участие в войне. А разве стоит приукрашать? Наверное и без того там много героического и невиданного доселе.

– А что с обозами? Скоро ли они дойдут? Мне довели, что они вельми богаты и обильны, – не унимался Пётр Алексеевич, – Скоро прибудут наши обозы в Москву? Там и пушки есть разные, и оружия много, и коней – целые табуны. Какую часть оставить тебе, я ещё подумаю. А какой совет дашь, как распорядиться всем этим для пущего роста отечества нашего?

«Вот тебе раз…» – подумал я, едва сдерживая вздох.

А ведь Лефорт даже не попытался скрыть своего удовлетворения от такой постановки вопроса. Его глаза блеснули, губы дрогнули в едва заметной улыбке – он явно предвкушал, как теперь можно будет направлять царские решения в нужное русло.

Злорадствовал, что обозы, кои я уже считал только своими трофеями, государь без сомнения называл своими, ну или государственными. Мда…

Я тоже, было дело, думал, что уже со всеми поделился, начал распределять ещё не прибывшие обозы – в том числе и как долю боярам. А они, обозы, оказывается, вовсе не мои – или, вернее, не только мои. Теперь же государь рассуждает о «части», которую можно оставить себе, словно речь идёт о не добыче с похода, а о ресурсах государства.

Мысли хаотично метались у меня в голове. Сложно отказываться от истинного богатства. Но успокаивал себя тем, что в обозах ну столько много всего, что хватит мне и часть. А еще… Завтра же отправлю своих людей. Золото и серебро будут моими, по большей части уж точно. И этого немало. Еще и ткани себе выпрошу у царя, чтобы открыть швейную мануфактуру.

Но государь ждал моего ответа, нельзя было разочаровывать.

– Что можно из тех богатств, по большей части военных трофеев – то пустить, конечно, государь, на благоустройство Отечества, – собравшись с мыслями, сказал я. – Армия много потребует вложения, это верно. Но не все, государь токмо лишь на войско отдавать. Пора нам строить свои заводы, своё оружие иметь. Неловко нам, когда мы у голландцев покупаем что-то, что могли бы делать сами. Да и деньги, что утекают за границу, лучше бы пустить на обустройство русских мастерских.

– Помню я, – отмахнулся Петр. – Ты уроки таковые мне давал. Так что не объясняй, разумею я зачем заводы нужны нам.

Пиршество затягивалось. Я чувствовал себя откровенно неуютно – несмотря на то, что улыбался, шутил, был в центре внимания. В какой‑то момент даже перехватил внимание царя полностью, не оставляя и толики участия Петра для немцев, которые стали откровенно скучать. Только и метали в мою сторону искры.

Царь‑батюшка пошёл по своим человеческим нуждам – до ветру, как говорили в народе. Я заметил, что Лефорт стоит в углу и курит трубку. «Вот же паразит, – мелькнуло у меня. – При ребёнке курить! Мало того, хорошо, что я ещё успел объяснить государю, будто тот, кто курит, имеет меньше возможностей любить женщин в будущем, чем те, кто не курит. Да и потомство может быть не самым здоровым…»

– Франц, что происходит? – спросил я Лефорта на немецком языке, подходя ближе.

– А что такое? – состроил он недоуменное лицо, но глаза его оставались холодными и расчётливыми.

– Что? А разве мы с тобой не разговаривали раньше? Разве я не предупреждал тебя о том, что молодому царственному телу не нужны ни курение, ни хмельные напитки? – спросил я, глядя ему прямо в глаза. – И ты же не был в свите Петра Алексеевича. Как пролез?

– Ты меня пугаешь? Угрожаешь, генерал‑лейтенант? – приподнял бровь Лефорт, но в голосе его звучала скорее насмешка, чем испуг.

– Я тебя предупреждаю, Франц. Не дам попользоваться государем. Молод он, падок на всякое, но мы должны присмотреть ему то, что достойно, а не то, что под руку попадётся, – смотря прямо в глаза этому немцу, говорил я твёрдо, но негромко, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Я не то чтобы видел в Лефорте своего врага. Если так уж разобраться, то абсолютным врагом, с которым было бы невозможно ни в чём сотрудничать, я видел только бывшего патриарха. А так – соперников много, противников хватает, но, слава Богу, мало тех, кто готов идти до конца. Не иноземные же враги державе нашей.

А Лефорт неплох. Может пригодиться. Он удивительно быстро схватывает все новые тактики, которые появляются у преображенцев и в других полках. Он весьма активный малый, с деловой хваткой – такой, которая в этом времени является скорее исключением, чем правилом. Кстати, именно потому, что Александр Данилович Меншиков обладает этой самой природной предпринимательской жилкой, я во многом и держу его возле себя – и прощаю не такие уж и детские шалости.