Текст книги "Город падших ангелов"

Автор книги: Дэниел Депп

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 31 страниц)

ПОГОНЯ ЗА ПРИЗОМ

Берг переходит от паруса к парусу и возле одной мачты стоит особенно долго, гладит ее гордый ствол и задумчиво смотрит на парус.

– Это мой подопечный, – наконец, говорит он, – грот-стеньги-стаксель. Он был в моем ведении. И порядком меня мучил. Его уборка и постановка в любую погоду требовали немалой сноровки. Шхуна качается, парус вырывается и норовит сбить с ног, в лучшем случае просто полоснет. А если где-то наверху заело, приходилось карабкаться по вантам на мачту, потом ползти по рее – горизонтальному бревну, к которому крепится парус.

– А за что же держаться?

– За леера. По рее ползешь животом, а ногами упираешься о веревки. И работаешь согнувшись. Парусина твердая, а руки наши все-таки детские, к такой работе еще не приучены, и просто страшно. Потом снова ползешь по рее обратно и спускаешься по вантам. Зато это прививало настоящие морские навыки и учило справляться не только с парусами, но и со своими нервами. Этой цели служили и специальные дисциплинарные взыскания. Строптивых кадет сажали на так называемый салинг – площадку на мачте. Там они и качаются вместе с мачтой и беседуют с горизонтом. Но зато уж морские кадеты на всю жизнь становились самыми «лазающими» из всех людей. Даже по скалам мы лазали как ящерицы.

Помню, была, возле города Котки, на финском побережье, бухточка, ничем особенно она не отличалась, кроме того, что посреди торчал остров, который мы прозвали Островом наблюдений. Каждое лето возле этого острова располагалась наша учебная баржа – стационар для гардемарин старшей роты. Там, на острове, гардемарины проходили практическую астрономию, геодезию, учились производить астрономические наблюдения. Кругом были и другие острова, скалистые, с отвесными берегами. Мы ухитрялись залезать на эти скалы и запечатлевать для потомства свои имена. Все скалы были густо испещрены автографами всех, кто когда-либо производил там астрономические наблюдения. Писали белилами или суриком, для прочности предварительно вырубали буквы в граните. Казалось, что уже не хватает места для новой фамилии, но смельчаки выискивали почти недоступные места и старались расписаться так, чтобы было видно издалека.

Да-а, это была жизнь…

После первых же учебных плаваний Берг пристрастился к парусному спорту и достиг в нем большого искусства, во всяком случае, он долго ходил в чемпионах после того, как выиграл гонки и получил первый приз. Это были очень ответственные гонки. Они проводились в Финляндии в бухте Твермине на шестерках. В море на якорях стояли учебные корабли, и гардемарины на парусных шлюпках должны были обойти эти корабли по определенному маршруту, выйдя в точно определенное место. И Аксель Берг пришел первым и получил первый приз – настоящий морской бинокль.

Это было очень почетно, и приз ему вручали перед всем строем, и настоящие моряки – матросы и офицеры – салютовали гардемарину третьей роты. Берг аккуратно перерисовал план гонок и хранит его до сих пор. Надо сказать, что успех вскружил ему голову, и вскоре с ним случился весьма плачевный казус.

После учебного плавания он поехал в финский городок Нодендаль, что южнее Або, где отдыхали мать, сестра и Нора (его будущая жена). Это великолепный прибрежный курорт, изрезанный живописными шхерами. Аксель отдыхал, много гулял, собирал грибы, играл в теннис, ходил на парусных лодках, и ему уже порядком наскучило, как вдруг он узнал, что местный яхт-клуб организует гонки. Аксель вместе с двумя своими двоюродными братьями решил принять в них участие. Взяв недавно первый приз и чувствуя себя уверенным и непобедимым, он назначил себя рулевым, а братьев – матросами. И вот в пасмурный день, прикрывший шхеры туманом, при капризном, переменчивом ветре десятка два подрагивающих от волнения яхт выстроились перед пристанью Нодендаля. Раздался стартовый выстрел, и яхты двинулись. Путь их лежал к Аренсбургу по сложному извилистому маршруту, обрисованному Оландскими шхерами. Дул свежий ветер, баллов в пять-шесть. Это, конечно, не шторм, однако опытного моряка, выходящего на легкой яхте, он должен насторожить. А так как Аксель чувствовал себя опытнее опытного и горел желанием снова обогнать всех – уже не на учебных гонках, а здесь, где соперниками его были опытные яхтсмены – финны и шведы, – он решил не брать рифов, хотел вырваться вперед и полностью использовать ветер. Остальные команды подтянули паруса, несколько уменьшив плоскость соприкосновения их с ветром, чтобы внезапный шквал не опрокинул яхты.

Яхта Акселя мчалась по шхерам на полной скорости. Ветер яростно надувал паруса. Яхта, обойдя всех и сильно накренившись, выскочила в открытое море и тут… ее подхватил налетевший шквал и опрокинул. Яхта забилась на свежей волне, зачерпнула всем корпусом и потонула. Три отчаянных мальчишки, одни, в открытом море, барахтались в тщетных усилиях уцепиться за быстро уходящую на дно лодку.

Ни одной яхты еще не было видно. К счастью, место оказалось не слишком глубоким, яхта выставила им из воды кончик мачты, но так как по морю катились большие волны и мачта поминутно погружалась, то все трое, конечно, не могли схватиться за нее без риска обломать этот последний хрупкий оплот. Аксель отлично плавал и, оставив обоих братьев торчащими на кончике мачты, в полном обмундировании поплыл к берегу. Он окоченел и уже выстукивал зубами далеко не победную дробь, когда из шхер показалась яхта соперника. Опытный швед сманеврировал против ветра, подошел почти вплотную к пускающему пузыри пловцу, бросил ему веревку и вытащил на палубу, а потом снял с мачты двух других мальчишек. Спасителю, конечно, пришлось выйти из гонки и доставить трех неудачников на берег.

Аксель был без сознания. Последнее, что он помнил, – это веревка, появившаяся бог весть откуда, за которую он уцепился окоченевшими пальцами. Его по всем правилам откачали – он плыл минут тридцать и с избытком наглотался ледяной осенней воды. После этого заплыва в коварном Финском заливе он долго и тяжело болел воспалением легких. Кроме того, надо было платить за потопленную лодку, а яхта стоила рублей триста-четыреста. Это были большие деньги. В конце концов, яхту подняли и возвратили в клуб. Но Елизавете Камилловне все же пришлось возместить часть расходов, связанных с подъемом и ремонтом яхты.

– Она расплачивалась за самонадеянность своего легкомысленного сынка, – не может не сознаться Берг, – конечно, надо было быть разумным и, послушавшись опытных моряков, лучше знавших местную обстановку, взять рифы, но… это приблизительно то же, что случается со мной и сейчас, – смеется уже взрослый и солидный Берг, – надо было взять рифы, но ведь шквала могло и не быть. Я знал, что шведы опытнее, и оказался бы последним или там десятым. А меня это не устраивало. Понимаете, положение обязывает: гонки со шведами, я русский моряк, я должен быть впереди, вот и перевернулся. Так и сейчас приходится иногда идти на риск, чтобы выиграть очередные «гонки»… Знаю, что мой опыт, звание и положение обязывают быть впереди, и тут без риска невозможно…

Мальчишеское удальство сидело в нем всю жизнь.

ТОВАРИЩИ

В 1964 году Берг получил такую телеграмму: «Дорогой Аксель, поздравляю тебя – ровно 50 лет назад мы окончили с тобой Морской корпус». Ее послал один из шести оставшихся в живых из ста двадцати выпускников четырнадцатого года – Андрей Павлович Белобров. Это была целая морская семья Белобровых, отец – адмирал, он служил во Владивостоке, три брата – морские офицеры, штурманы. Младший Андрей и Аксель очень дружили и всю жизнь поддерживают связь. Вместе накануне революции поступили в офицерский штурманский класс в Гельсингфорсе. Впоследствии, когда Берг учился на электротехническом факультете в Морской академии, Андрей поступил туда же, на гидрографический факультет. И они одновременно кончили не только Морской корпус, но и Военно-морскую академию.

После окончания Военно-морской академии Белобров работал в гидрографическом управлении Военно-морских сил. Стал доктором наук, профессором. И до выхода в отставку преподавал штурманское и гидрографическое дело в их альма матер.

Был у Акселя в Морском корпусе еще один друг, значительно старше его, вернее года на три, но в том возрасте в шестнадцать лет, это составляло шестую часть жизни.

Колоссальная разница… Кажется, еще Гейне сказал: «Три лишних года в молодости – сила».

Женя Шведе поступил в Морской корпус в 1904 году и был уже гардемарином второй роты, когда его назначили в младшую роту унтер-офицером. В ту роту, куда в 1908 году поступил Аксель.

В Морском корпусе издавна существовал такой порядок: лучшие ученики старших рот, наиболее развитые и дисциплинированные, пользующиеся авторитетом у своих товарищей, назначались в младшие роты помощниками воспитателей. Это было очень почетно и нелегко: в каждой роте человек сто. Правда, роты эти делились на параллельные классы человек по тридцать в каждом, но и такое количество сорванцов являлось немалой нагрузкой для штатных воспитателей. И вот к младшим ротам прикомандировывали старших гардемарин и присваивали им звания: одному – фельдфебеля, а остальным – унтер-офицеров. Фельдфебель и унтер-офицеры учились вместе со своими товарищами по роте, но койки их стояли в спальнях тех рот, в которые они откомандировывались. Эти ребята-воспитатели были действительно авторитетными людьми, иначе в такой щекотливой роли они стали бы объектом страшной травли, что в замкнутой мальчишеской среде могло привести к тяжелым последствиям.

Шведе был одним из заслуживших доверие гардемарин. Впервые приступив к своим сложным обязанностям, он, конечно, прежде всего искал поддержки среди ребят. Скоро он обратил внимание на Акселя Берга, тот отличался выдержкой, тактом, доброжелательностью, ровностью характера. Был всегда в хорошем настроении. Эти качества очень ценны в коллективе ребят, среди которых много разных: и нервных, быстро возбудимых мальчиков, и подавленных тихонь, и озорных, и дерзких. Такой характер, как у Берга, был для нового унтер-офицера самым привлекательным. Евгений и Аксель разговорились, оказалось, что и по уровню развития «малыш» не уступает своему старшему товарищу, много читает, знает и любит музыку. Шведе с радостью убедился, что его новый товарищ – человек живой, с воображением, с чувством юмора, это не «первый ученик» с ограниченным кругозором, а культурный и уже умеющий думать юноша.

Оказалось, что мать Акселя и мать Жени давно знакомы, они тоже в свое время бывали друг у друга и познакомились благодаря своим отцам – те дружили: дед Акселя и дед Шведе.

Отец Евгения тоже был моряком, командиром корабля, в конце жизни он командовал экспедицией кораблей на Енисее. Тогда прокладывался Великий сибирский путь и рельсы на стройку везли Енисеем, на военных кораблях.

Корабль Шведе был колесный, построенный еще в Англии. Шведе прошел на нем весь Енисей и открыл неизвестную бухту, которая так теперь и называется – бухта Шведе. В одном из рейсов Шведе простудился и умер. Отца ждали домой на Рождество, но тщетно. Евгению было тогда три года.

Почти все Шведе были моряками. Дядя Евгения стал одним из героев Цусимы, и Новиков-Прибой вывел его в своем романе под фамилией Сидорова.

Евгений, как и Аксель, пошел в моряки под впечатлением рассказов своего дяди, он часто гостил в Кронштадте, где дядя служил. Мальчик провожал его перед походом в Порт-Артур, тот уходил старшим офицером эскадренного броненосца «Орел».

Путь Шведе был предопределен и материальными соображениями: мать получала небольшую пенсию. В Морском корпусе он рос под большим влиянием замечательного ученого Шокальского, которого считает своим учителем. Шокальский был почетным академиком, крупным океанографом, с его именем связано много географических открытий. Плавучая научно-исследовательская лаборатория, судно «Шокальский», – одно из самых лучших и современных в наше время. А тогда Шокальский преподавал в старших классах Морского корпуса. Впоследствии он стал начальником гидрографического факультета Морской академии, а своим заместителем сделал Шведе.

Когда я познакомилась с Евгением Евгеньевичем Шведе, он уже был контр-адмиралом, заслуженным деятелем науки РСФСР, начальником кафедры, профессором военно-морских наук.

– Вы знаете, – сказал он, – я считаю, что нам с Акселем повезло. В смысле среды и товарищей. Мы учились в Морском корпусе в очень интересный период истории России. Зрела революция.

– Я считаю, – добавляет Берг, – что среди передовой, действительно патриотично настроенной интеллигенции, пожалуй, даже не стоял вопрос «за кого»: за царя или революцию. Не было другого морального выхода, кроме как в революцию. Для русских интеллигентов присоединение к революции было естественным выходом. О большевиках многие тогда ничего не знали. Но стоять за Россию – это значило стоять за революцию, другого пути просто не существовало.

Надеюсь, я не обидела Шведе своим вопросом:

– Евгений Евгеньевич, я знаю, почему Аксель Иванович стал на сторону революции, а вот почему вы?

– Видите ли, солнечная сторона улицы всегда привлекательнее теневой, а кроме того, у нас на «Севастополе» был очень хороший командир. Он помог многим офицерам выбрать правильный путь в жизни. Он говорил нам, что эмигрировать глупо, нужно строить новую жизнь. Никакой врач не поможет больному, если больной не хочет выздороветь. А интервенция, кроме того, вовсе не врач, как пытались уверить иностранные державы, бравшие на себя миссию «лечить» Россию. Россия должна была сама возродиться для новой жизни. И это зависело только от русских, от нас самих.

ФЕЛЬДФЕБЕЛЬ ПЕРВОЙ РОТЫ

Время шло. Росло влияние Берга на товарищей. Он мужал, стал гардемарином второй роты, и его назначили фельдфебелем в младшую роту.

Недавно я познакомилась с одним из бывших воспитанников Берга, Вениамином Николаевичем Корниловым.

Его отец, Николай Александрович Корнилов, преподавал навигацию в Морском корпусе и был непосредственным наставником Берга. Аксель бывал в доме Корниловых и отплясывал мазурку на вечеринках, устраиваемых родителями Вени для старших сестер и их подруг-гимназисток.

– Я снизу вверх, как на каких-то небожителей, смотрел на кавалеров моих старших сестер, – вспоминает Вениамин Николаевич, – а когда пришло мое время и я поступил в Морской корпус, то младшим воспитателем в моей роте оказался Берг.

С первого же момента Аксель Иванович завоевал у нас, мальчиков, восхищение и уважение. Его манера общения с нами сразу дала нам понять, что, несмотря на юность, он умеет проявить волю, умеет владеть собой при любых обстоятельствах. Стоя перед строем кадет, которые своим весельем и не дозволенными в строю смешками хоть кого могли заставить или рассмеяться, или выйти из себя, Берг всегда сохранял олимпийское спокойствие, и, поверите, за весь год я, может быть, два или три раза видел, как, не выдержав, он едва заметно улыбался. Корнилов помолчал, вспоминая, потом добавил: – Я помню эпизод, при котором Берг сохранил невозмутимость в то время, когда лихорадило все училище, всех преподавателей и учеников. Случи-лось ЧП. Однажды прибегает в класс воспитатель и объявляет: «В вашу роту зачислен новый кадет – князь, племянник его императорского величества Николая Второго». Переполох начался как на пожаре. Наш ротный командир а был им мой отец – побежал к директору корпуса адмиралу Русину за инструкцией: каков церемониал встречи? Принимать как высочайшую особу, члена царской семьи, или как обыкновенного смертного? Директор считался свободомыслящим либералом. «Конечно, как обыкновенного кадета», – сказал он.

Новый кадет подкатил к главному подъезду на паре рысаков, в окружении блестящей свиты. Навстречу выбегает сам директор и ведет новенького в училище, где его будущие товарищи уже и без команды «смирно» стоят навытяжку. Берг командует «смирно», а Николай Александрович Корнилов направляется к Русину с рапортом, как было условлено. Русин же выдвигает вперед двенадцатилетнего мальчика и приказывает рапортовать ему. Но ведь текст составлен для Русина!

Отец был ошеломлен, он путался и еле-еле дочитал до конца приказ, потом подвел «обыкновенного» кадета к левому флангу роты и поставил на место по ранжиру. Директор поздравил нас с зачислением в нашу роту князя и дал распоряжение распустить строй. Берг скомандовал «разойдись», и новый кадет вместе со свитой удалился из нашей жизни. После этой процедуры отец убежал в офицерскую комнату и сидел там, схватившись за голову: что-то будет?! Берг же только пожимал плечами и иронически улыбался.

Но сдержанным и молчаливым Берг бывал только при исполнении служебных обязанностей, – продолжал Корнилов. – Во внеслужебное время он был веселым и хорошим товарищем. Делая нам замечания, Берг никогда не повышал голоса, но своим серьезным, строгим взглядом заставлял чувствовать свою волю и требовательность. Всегда аккуратный и строгий к себе, он невольно заставлял подтягиваться самых расхлябанных, как-то так получалось, что мы старались ему подражать и даже соперничали, чтобы заслужить его одобрение. Особенно удивляло старших воспитателей, что ребята выполняли все требования Берга, хотя он очень редко, только в крайнем случае, пользовался своим правом налагать дисциплинарные взыскания.

Получить внеочередной наряд или быть поставленным к стене Бергом у нас считалось большим позором, – говорит Корнилов, – ведь это наказание исходило от фельдфебеля, а не от унтер-офицера и притом от Берга, который не любил бросаться дисциплинарными взысканиями, и если оно все же было получено – значит за дело. А ведь метод воспитания с помощью наказания очень соблазнителен. Провинился, и вот тебе карцер, простой или строгий: арестованного не выпускают даже на занятия, не водят на прогулки, не дают очередного увольнения домой на субботу и воскресенье, питание – только хлеб и вода. В общем, должность Берга требовала от него особого такта.

Когда мы перешли в пятую роту, – продолжал свой рассказ Корнилов, – мы увидели Акселя Ивановича не фельдфебелем младшей кадетской роты, а фельдфебелем самой старшей, первой гардемаринской роты. Это было особенно почетно. Нам было грустно расставаться с ним, но мы гордились, что наш фельдфебель заслужил редкую в корпусе честь – право командовать не нами, мальчиками, а своими сотоварищами – гардемаринами. На этот пост назначался только лучший из лучших и по успеваемости, и по дисциплине, и по общему развитию. Подтянутый и серьезный в своем новом обмундировании: не в бескозырке, а в офицерской фуражке с козырьком, и не с простым черным гардемаринским палашом, а с морским офицерским, он прошел перед нами в первый день занятий во главе своей новой роты.

Это был последний год в корпусе, среди выпускников шалостей было меньше, все готовились к выпуску и много занимались. По сумме баллов Берг шел в своей роте первым. Это было для него не только вопросом чести.

В Морском корпусе существовала давняя традиция – выпускники, окончившие первыми, награждались кругосветным путешествием. Аксель Берг уже собирался в дальний путь, но история решила иначе.

Глава 4

ГРОЗОВАЯ ВЕСНА

ТАЛИСМАН

В день окончания Морского корпуса и производства Акселя в корабельные гардемарины Елизавета Камилловна передала ему наследственную реликвию: описание вошедшего в историю героического перехода русских войск через замерзший Кваркен. Если вы помните, этот документ занимал в семье Бергов особое место: дед Акселя подарил его своему сыну Иоганну в день производства его в офицеры в 1851 году. И теперь Елизавета Камилловна по завещанию покойного мужа передает драгоценный талисман своему сыну в столь же знаменательный день в мае 1914 года.

В наше несентиментальное время это кажется маловажным и даже несколько смешным – ну кто теперь придает большое значение легенде, бумажке? – но для Акселя это явилось важным событием. Он стал взрослым и понимал цену мужества, символ которого получал от своего предка генерала Берга, принимавшего участие в этом походе. Во всяком случае, старинный документ он воспринял как эстафету поколений и решил пронести ее через всю жизнь.

Молодой Берг, готовясь выполнить свой долг, твердо решает быть достойным своего имени. Вот почему в один из последних мирных вечеров перед уходом в действующий флот он с волнением перечитывает неприхотливый рассказ о далекой войне между Россией и Швецией, исход которой был обеспечен героизмом русских солдат.

«Произошло это в Ботническом заливе, который, расширяясь постепенно в обе стороны при своем начале у Оландских островов, сужается между финским городом Ваазои и шведским городом Умео и образует пролив шириною около ста верст, называемый Кваркеном. В середине его находится несколько групп островов, состоящих по большей части из необитаемых, неприступных скал. Летом пролив Кваркен – вследствие множества отмелей и неровностей своего грунта – опасен для судоходства; зимой он полностью замерзает и таким образом связывает оба противоположных берега. Однако этот зимний путь крайне труден и опасен. Большие щели во льду и открытые места, припорошенные снегом, угрожают своими замаскированными пропастями. Часто внезапная буря разрушает ненадежный мост и выгоняет лед в открытое море.

До того как генерал Барклай-де-Толли принял командование Ваазским корпусом, его предшественник генерал-лейтенант князь Голицын приказал десяти специально отобранным донским казакам перейти через Кваркен, чтобы собрать сведения о неприятеле. Преодолев все трудности, казаки перешли пешком по льду на остров Гадден, напали неожиданно ночью 15-го февраля на шведский пикет, взяли его в плен и вернулись с донесением о том, что переход целого армейского корпуса с багажом и артиллерией невозможен. Это соответствовало также мнению шведов и финнов». Хотя Финляндия была в основном покорена на протяжении февраля 1808 года, мир с Швецией заключен не был и Швеция не признавала отхода Финляндии к России.

Главная надежда была на переход через Кваркен как самый неожиданный для врагов. Но князь Голицын, командовавший Ваазским корпусом, доложил императору Александру I, что переход невозможен. Назначенный вместо Голицына Барклай-де-Толли также писал в донесении о невозможности перейти зимний Кваркен. На донесение Барклая от 23 февраля 1809 года ответил военный министр Аракчеев: «Генерал с Вашими талантами не нуждается в инструкциях. В данный момент я хотел бы быть на Вашем месте. Министров имеется много, а переход через Кваркен может быть выполнен только Барклаем-де-Толли».

И хоть Аксель Берг еще не знал, что ему предстоит воевать недалеко от этих мест, он был захвачен драматическим сплетением обстоятельств, столкновением долга и невозможности его выполнить.

Что он почувствует перед лицом опасности? Как поведет себя при обстоятельствах, требующих от человека особых качеств, «прыжка» над собственными возможностями? В подобную острейшую коллизию он и вглядывался жадными глазами.

«Диспозиция Барклая-де-Толли перед переходом через Ботнический залив была следующей, – читал гардемарин Берг в бумаге деда. – Войска были разделены между двумя подразделениями. Первым командовал полковник Филиппов, вторым генерал-майор Берг. У него под началом были гренадерские и мушкетерские полки, двести казаков и шесть пушек.

Отобранные подразделения собрались на Кваркенких островах и стали ожидать обеспечения и продовольствия. 7 марта они провели в биваке на необитаемом острове Вальгрунд на расстоянии двадцати верст от берега. Видны были только безграничная снежная пустыня и гранитные скалы Эйланда. Все казалось могильным камнем вымерзшей природы. Не было ни малейших признаков жизни, не было ни деревьев, ни кустов, ничто не нарушало однообразия безнадежной пустыни. Зима господствовала со всеми своими ужасами. Войска должны были терпеть мороз без огня и палаток. 8 марта в 5 часов утра все войска, расположенные на острове Вальгрунд, пошли в ледовый поход. Первое подразделение впереди, во втором – с генералом Бергом находился сам Барклай-де-Толли. Далее следовали артиллерия и резервы.

При первых шагах по промерзшему морю выявились казавшиеся непреодолимыми трудности. Сильный шторм, бушевавший зимою, переломал лед на Кваркене и нагромоздил торосы. Издали эти ледяные горы представляли необычную картину: казалось, что большие морские волны замерзли на лету. Трудности продвижения возрастали с каждым шагом.

То приходилось влезать на ледяные горы, то надо было огибать их стороной, то предстояло выкарабкиваться из глубокого снега, покрывавшего лед. Воины, утомленные и вспотевшие, несмотря на жестокий мороз, с трудом передвигались, а сильный ветер с севера перехватывал дыхание и сковывал тело и душу, вызывая опасения, что он превратится в ураган и переломает лед под ногами.

Наконец после утомительного двенадцатичасового перехода корпус Барклая-де-Толли дошел до прибрежных шведских островов.

Решено было напасть на Умео с двух сторон. Первая колонна получила приказ продвигаться прямым путем к берегу, вступить там в бой с неприятелем, отвлечь его внимание и, не давая решающего сражения, оттянуть время до прихода второй колонны.

И вот в полночь вторая колонна, во главе которой находились Барклай-де-Толли и Берг, начала поход к городу. Все трудности, которые солдаты пережили до того, казались игрой по сравнению с тем, что их ждало теперь. Без всяких признаков дорог, в глубоком снегу, в мороз, русские войска преодолели десять миль за восемнадцать часов. Когда они дошли до устья реки Умео, утомленные солдаты почти не могли двигаться. В этих условиях было невозможно что-либо предпринять, и войска расположились на бивак на льду, на расстоянии всего нескольких верст от неприятеля. Из нескольких кораблей, зимовавших в устье реки, два были разломаны на дрова, и солдаты вновь ожили, согревшись у огня, явившегося величайшей роскошью. В тот же вечер войска вступили в бой…»

Русские победили.

Эта победа была обеспечена героизмом солдат и неожиданностью нападения. Войска Барклая-де-Толли с триумфом вступили в город, в стенах которого впервые в истории появились неприятельские знамена.

На протяжении двух суток русские войска прошли около ста верст по нехоженым путям, в условиях сильного мороза, через лед и глубокий снег и своим неожиданным появлением завоевали целую провинцию. Шведы открыто признали, что они ошибались в своих стратегических расчетах, считая совершенно невозможным осуществить переход через Кваркен.

Не стилистические красоты этого документа привлекают внимание, а то значение, которое он сыграл в формировании личности Берга. Видно, и Александр Берг, переписавший его для Иоганна Берга, и Иоганн Берг, оставивший его для сына, и Елизавета Камилловна, сберегшая его, придавали этой бумаге особое значение, находя в ней огромную эмоциональную силу.

Героическое прошлое народа стало для Берга опорой при вступлении в самостоятельную жизнь.

Допустимо ли, что в спешке жизни мы иногда забываем о своих предках, об их делах, может быть, не столь героических, как Кваркенский поход, но тоже, возможно, немаловажных для воспитания патриотизма, честности и долга? Зачастую хозяин собаки знает ее родословную лучше, чем свою собственную. Мы обычно отмахиваемся от своих предков, хоть они и могли бы помочь нам лучше понять самих себя. Ведь хорошие наклонности не поселяются в человеке сами собой. Их надо воспитать в себе, поверив тем, кто имел эти качества, почувствовав желание им подражать, брать с них пример.

ПЕРВАЯ ДРОЖЬ СЕРДЦА

Размышляя о начальной поре жизни Берга, приходишь к выводу, что ему очень повезло. Повезло потому, что его воспитанием в детстве занимались бережно и тонко: мать, отец, дед и в некотором смысле даже отдаленные предки. Он учился в хороших школах, немало из них вынес не только в области знаний, но и в нравственном отношении. Ему повезло и в юности – на него влияла, а значит, воспитывала, молодая женщина, его подруга, женщина, чье душевное изящество оставило в его жизни неизгладимый след.

Покинем замерзший Кваркен, забудем на время, что наш герой собирается на войну, и отправимся в Петербург. После ледяных скал и буйного ветра Кваркена нас ослепляют теплота и уют дома, в который мы вошли. В нем гремит музыка, окна ярко освещены. В танце мчатся пары. Среди них и наш герой. Он в парадной гардемаринской форме, в белых замшевых перчатках. Он не может справиться с улыбкой и счастливым блеском глаз – в его объятиях танцует очаровательная блондинка с огромными серыми глазами и припухшим, словно бы заплаканным ртом. Впрочем, это сравнение сейчас не годится, слезам здесь не место, они, увы, появятся в дальнейшем.

Сейчас она возбуждена и нескрываемо счастлива. Это жених и невеста, Аксель Берг и Нора Бетлингк.

Аксель познакомился с семьей Бетлингков у родственников по линии деда. С 1908 года дом Бетлингков – чуть ли не единственный, где постоянно бывал наш гардемарин.

Мать с сестрами к тому времени уже жили в другом городе, дед совсем постарел, и ладить с ним было трудно. Правда, несколько раз в году у него собирались все родственники. На Новый год Аксель обычно привозил ему поздравительное стихотворение на английском, немецком или французском языке – дед получал в этот день пятьдесят четыре стихотворения – от каждого внука. Детская дружба с дедом постепенно выродилась в весьма формальные взаимоотношения. Зато семья Бетлингков занимала в сердце Берга все большее и большее место. Постепенно она стала его опорой. Его очень привлекала царившая там обстановка. Бетлингки и дома были всегда заняты. Кто-то рисовал, кто-то импровизировал. Иногда Аксель, Нора и ее отец устраивали камерные концерты. Нора и отец сменяли друг друга у рояля, Аксель оставался верен своему Гварнери. Мать вязала или шила. Часто Бетлингк рассказывал о случаях из своей врачебной практики. В дальнейшем, когда Берг стал членом семьи, он тоже включился в дружеский обмен впечатлениями, рассказывал о своих плаваниях, о новой технике, и это вызывало неизменный интерес. Хотя все члены этой семьи были очень далеки от моря и кораблей, круг интересов их был широк.

Зимой в доме Бетлингков раз в месяц устраивались званые вечера. Молодежь танцевала или разыгрывала спектакли, старшие, возбужденные хаосом в стране, обсуждали политические проблемы.

Это была очень благоприятная среда для формирования человека, и Берг навсегда остался благодарен Бетлингкам за тот мир чувств, который они щедро открыли ему и куда ввели его. Обстановка в семье Бетлингков привлекала юношу еще и тем, что она напоминала детство, уют берговского дома при жизни отца, чего он затем надолго был лишен. Здесь верили в то, чему его с детства учила Елизавета Камилловна, была та же атмосфера взаимопонимания и дружбы.