Текст книги "Друд, или Человек в черном"
Автор книги: Дэн Симмонс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 55 страниц) [доступный отрывок для чтения: 23 страниц]
В руке Друд держал какой-то предмет. К моменту, когда он оказался шагах в двадцати от меня, я разглядел нож, диковинный нож, какого мне не доводилось видеть никогда прежде. Тонкая рукоятка скрывалась в бледном костлявом кулаке египтянина, а лезвие представляло собой полукруглую металлическую пластину с бритвенно-острым изогнутым краем, покрытую иероглифами. Оно имело по меньшей мере восемь дюймов в длину и походило на развернутый веер, торчащий из крепко стиснутого кулака.
«Беги! – приказал я себе. – Спасайся! Кричи!»
Я не мог даже пальцем пошевелить.
Друд навис надо мной, и в ноздри мне ударил затхлый смрад Темзы, когда он открыл рот. Я видел бледно-розовый язык, мелькающий за редкими, острыми зубами.
– Вот видиш-ш-шь, – прошипел он, отводя руку с ножом назад и в сторону для удара, призванного снести мне голову с плеч, – как вс-с-се прос-с-сто?
В следующий миг Друд стремительно полоснул лезвием, и оно легко рассекло мне бороду, галстук, горло, трахею, пищевод и позвоночник, не встретив ни малейшего сопротивления.
Публика бешено зааплодировала. Кисельно-густой воздух разредился до нормальной плотности. Шелковые шнуры исчезли.
Диккенс двинулся прочь со сцены, не обращая внимания на овацию, но Джордж Долби встал в кулисах у него на пути. Через секунду Неподражаемый вернулся на прежнее место, под яркие лучи газовых ламп, и вскинул ладони, призывая публику к молчанию.
– Дорогие друзья, – сказал он, когда в огромном зале установилась тишина, – похоже, произошла ошибка. Вернее, я допустил ошибку. Программой концерта предусматривалось чтение сцены суда из «Пиквикского клуба» во втором отделении, но я по забывчивости взял «Николаса Никльби» и стал читать из него. Вы милостиво простили мне мою оплошность и великодушно наградили меня рукоплесканиями. Час уже поздний… мой хронометр показывает ровно десять: точное время, когда должен закончиться наш вечер… но если вы желаете услышать сцену суда – и аплодисментами дадите мне понять это, – я с огромной радостью присовокуплю к незапланированному номеру еще один.
Публика изъявила такое желание. Все захлопали, возбужденно загудели, закричали. Никто не покинул зал.
– Позовите Сэма Уэллера! – возгласил Диккенс грозным судейским голосом, и охваченная восторгом публика зашумела и зарукоплескала еще громче. С появлением каждого следующего знаменитого персонажа – миссис Гамп, мисс Сквирс, Бутса – рев толпы усиливался. Я прижал ладонь ко лбу, холодному и покрытому испариной. Диккенс продолжал читать, а я встал и шаткой поступью вышел прочь.
Я вернулся в гостиницу и выпил еще одну чашку лауданума, пока ждал прибытия Неподражаемого со свитой. Сердце мое бешено колотилось. Меня била нервная дрожь, я умирал от голода и с удовольствием заказал бы обильный ужин в свой номер, но Диккенс, хотя сам он больше так и не притронулся к пище вечером, пригласил Уиллса, Долби и меня отужинать у него в апартаментах, пока он приходит в себя после выступления. Там он расхаживал взад-вперед, говорил о планах на ближайшие дни и о поступившем ему предложении ближе к Рождеству отправиться в очередную поездку с публичными чтениями.
Я заказал фазана, рыбу, икру, паштет, спаржу, яйца и сухое шампанское, но буквально за минуту до появления официанта со всеми перечисленными блюдами, скромным ужином Уиллса и жареной бараниной Долби стоявший у камина Диккенс повернулся ко мне, присмотрелся и воскликнул:
– Дорогой Уилки! Что это у вас на воротнике?
– А? – Признаться, я покраснел. Прежде чем выпить чашку лауданума и явиться в номер Диккенса, я торопливо совершил омовение. – Что там? – Я поднес обе руки к горлу и нащупал над шелковым галстуком какую-то жесткую шершавую коросту.
– А ну-ка, уберите руки, – сказал Уиллс, поднося лампу поближе.
– О господи!.. – вырвалось у Долби.
– Боже милосердный, Уилки! – проговорил Диккенс скорее изумленно, нежели испуганно. – Да у вас вся шея и воротник в запекшейся крови. Вы прямо как Нэнси после того, что сотворил с нею Билл Сайкс.
Глава 16
Лето 1866 года выдалось утомительным. Мой роман «Армадейл» вышел в июне, как и предполагалось, и в печати появились именно такие рецензии, каких я ожидал от узколобых, скучных критиков. Престарелый музыкальный критик и рецензент «Атенеума» Г. Ф. Чорли высказался следующим образом: «Весьма неприятно говорить об этом безусловно талантливом произведении так, как оно того заслуживает, но в интересах всего, что нам дорого в жизни, поэзии и искусстве, мнение о нем надлежит выразить со всей прямотой».
Он держался мнения, что моя книга безнравственна. Рецензент «Зрителя» пришел к такому же выводу, изложив свои соображения в тоне не просто резком, а почти истерическом:
Тот факт, что в жизни встречаются персонажи и совершаются поступки, подобные описанным в романе, ничуть не оправдывает автора, выходящего за рамки приличия и оскорбляющего человеческие чувства. «Армадейл» – произведение непристойное и возмутительное. В качестве главной героини в нем выведена женщина, аморальностью своей превосходящая уличное отребье, – она благополучно доживает до зрелого тридцатипятилетнего возраста, пройдя через мерзости подлога, убийства, воровства, Двоемужия, тюремного заключения и попытки самоубийства без всякого ущерба для своей замечательной красоты… Об этом откровенно рассказывается в дневнике сей особы, который, не будь он плодом вымысла, вызывал бы одно только отвращение и для прикрытия вопиющей безнравственности которого потребовался весь глянец, наведенный изящным слогом и блистательным образным языком мистера Уилки Коллинза.
Такого рода нападки меня нисколько не задевали. Я знал, что книга будет хорошо продаваться. Кажется, я уже говорил вам, дорогой читатель, что издатель заплатил мне пять тысяч фунтов – на тот момент рекордный для меня гонорар, остававшийся таковым еще многие годы, – причем заплатил еще прежде, чем я приступил к работе над романом. Я издал «Армадейл» выпуска ми в американском журнале «Харперз мансли», и он не только пользовался там бешеным успехом, но и спас журнал от полного банкротства, как впоследствии написал мне редактор. Публикация романа в английском «Корнхилле» имела равно оглушительный успех, что вызвало у Диккенса известную ревность, как вы уже поняли по отдельным его высказываниям, приведенным мной в рассказе о прошлом Рождестве в Гэдсхилле. Я не сомневался, что сумею переделать «Армадейл» в пьесу, которая станет для меня еще более существенным источником дохода, чем сама книга.
Огромный гонорар, авансом выплаченный мне Джорджем Смитом из «Смит, Элдер энд Компани», едва не разорил издательство, несмотря на отличные продажи моего двухтомника, но дан ное обстоятельство меня мало касалось. Тем не менее, оно меня порядком расстроило, поскольку означало, что следующий свой роман – независимо от его содержания – мне почти наверняка придется публиковать в диккенсовском «Круглом годе», как и предрекал упомянутый писатель/редактор во время нашего рождественского ужина. Я расстраивался не столько потому, что там мне выдадут значительно меньшую сумму авансом (Диккенс, Джон Форстер и Уиллс страшно скаредничали, когда дело доходило до выплат любому автору, кроме Неподражаемого), сколько потому, что Диккенс снова станет моим редактором.
Однако я по-прежнему пребывал в безмятежной уверенности, что недоброжелательные отзывы на мой роман ничего не значат. Критики и рецензенты просто не были готовы к появлению такой героини, как моя femme fatale [8]8
Роковая женщина (фр.)
[Закрыть]Лидия Гвилт из «Армадейла». Лидия не только всецело доминирует в произведении, как ни один из литературных женских персонажей, доныне известных, но и обрисована гораздо более выпукло и выразительно, чем любая из женщин, которых изображал или когда-либо изобразит в своих сочинениях Чарльз Диккенс. Всесторонний объемный портрет Лидии Гвилт – пусть коварной и жестокосердной, на взгляд невнимательного читателя или бестолкового рецензента, – стал подлинным tour de force. [9]9
Проявление силы, изобретательности; зд.шедевр (фр.)
[Закрыть]
Да, к слову о жестокосердных женщинах: Кэролайн Г*** выбрала именно жаркое лето 1866 года, чтобы предъявить мне ряд претензий.
– Почему ты не хочешь подумать о женитьбе, Уилки? Ведь ты представляешь меня как свою жену всем или почти всем своим друзьям, бывающим у нас. Я для тебя и хозяйка дома, и корректор, и экономка, и любовница. Все твои знакомые знают, что мы живем как муж и жена. Давно уже пора воплотить в реальность такое о нас впечатление.
– Если ты меня хоть чуточку знаешь, дорогая Кэролайн, – сказал я, – значит, ты знаешь, что мне наплевать на впечатления и мнения других людей.
– Но мне не наплевать, – звенящим голосом заявила женщина, с которой я прожил последние двенадцать лет. – И Хэрриет уже стукнуло пятнадцать. Ей нужен отец.
– У нее был отец, – невозмутимо промолвил я. – Он умер.
– Когда малютке был всего годик! – прокричала Кэролайн. Она балансировала на тонкой грани между слезами и гневом, истерикой и здравомыслием – женщины часто доходят или умышленно себя доводят до такого состояния. – Хэрриет превращается в девушку. Она скоро выйдет в свет. Ей нужно твое имя.
– Глупости! – фыркнул я. – У нее вполне нормальное имя и вполне нормальный дом. Она всегда будет пользоваться моей поддержкой и нашей любовью. Чего еще может желать разумная юная женщина?
– Ты обещал, что мы купим или снимем особняк на Глостер-плейс в этом или следующем году, – прохныкала Кэролайн.
Я на дух не переношу женское нытье. Все мужчины, дорогой читатель, на дух не переносят женское нытье. Так было испокон веков. Разница лишь в мужской реакции на него: только очень и очень немногие мужчины, к числу которых отношусь я, отказываются поддаваться на подобный эмоциональный шантаж, весьма тягостный для слуха.
Я взглянул на нее поверх очков.
– Я сказал, что рано или поздно мы там поселимся, голубушка моя. И так оно и будет.
– Откуда такая уверенность? – раздраженно осведомилась Кэролайн. – Я еще раз встретилась с миссис Шернволд, пока ты весело проводил время с Диккенсом в Бирмингеме. Она говорит, что подумала бы о продаже или сдаче внаем своего дома, если бы ее холостой сын не собирался вернуться из Африки через год-полтора, а она обещала оставить дом ему.
– Положись на меня, милая, – сказал я. – Я обещал купить вам с Хэрриет особняк на Глостер-плейс – и сдержу свое слово. Ты можешь припомнить хоть один случай, когда я не оправдал бы твоих ожиданий, глупышка?
Она посмотрела на меня волком. Кэролайн Г*** была хорошенькой, даже красивой женщиной, несмотря на зрелый возраст (хотя она упорно скрывала свои годы, мои расследования привели меня к выводу, что, скорее всего, Кэролайн родилась тридцать шесть лет назад, в 1830-м), но она не казалась ни хорошенькой, ни красивой, когда злилась. Пусть в сотнях и тысячах произведений романтической литературы утверждается обратное, поверьте мне на слово, дорогой читатель: ни одна женщина не может остаться привлекательной, когда она хнычет или злится.
– Ты не оправдываешь моих ожиданий, отказываясь жениться на мне и стать законным отцом Хэрриет, – срываясь на визг, прокричала Кэролайн. – Не думай, будто я не в состоянии найти другого мужчину и выйти за него замуж, Уилки Коллинз! Даже ни на секунду не воображай ничего подобного!
– Я ни на секунду не воображаю ничего подобного, глупышка, – сказал я и снова уткнулся в газету.
Чарльз Диккенс, несмотря на все свои непроходящие недуги и неуклонно возрастающую боязнь поездов, похоже, проводил лето в свое удовольствие. В конторе «Круглого года» я случайно услышал, как Уиллс говорит Форстеру, что весеннее турне принесло Диккенсу доход в четыре тысячи шестьсот семьдесят два фунта. Владельцы фирмы «Чеппелы и компания», которых Неподражаемый однажды в разговоре со мной назвал «чистой воды спекулянтами, но спекулянтами самого благородного, самого возвышенного толка», пришли в чрезвычайный восторг от своей доли прибыли и – едва только Диккенс вернулся в Гэдсхилл после состоявшегося двенадцатого июня заключительного выступления в Лондоне, чтобы «отдохнуть и вволю насладиться птичьим пением», – предложили контракт на зимнее турне из пятидесяти чтений в разных городах. Уилле сказал Форстеру, что поначалу Диккенс хотел запросить семьдесят фунтов за вечер (он не сомневался, что выручка от продажи билетов оправдает подобное требование), но в конечном счете предложил провести сорок два выступления за две тысячи триста фунтов в общей сложности. Чеппелы тотчас согласились.
Весь июнь и июль Диккенс принимал в Гэдсхилле гостей, посещал местные ярмарки, где судил все соревнования подряд, от бега в мешках до крикетных матчей, и занимался своими делами, конечно же. Он еще не приступил к работе над новым романом, но начал подготавливать к печати новое «Собрание сочинений Чарльза Диккенса», которое предполагалось выпускать постепенно, по одному тому в месяц. Разумеется, Неподражаемый не мог остаться в стороне от такого дела, а потому вызвался написать новое предисловие к каждому роману.
Это собрание сочинений станет не только самым популярным из всех, выходивших в свет ранее, но и последним прижизненным.
Тем летом я часто виделся с Диккенсом как в Гэдсхилле (где я всегда заставал не менее полудюжины гостей), так и в Лондоне (он наведывался в контору «Круглого года» по крайней мере два раза в неделю, и мы с ним частенько обедали или ужинали вместе). Диккенс, в настоящее время уже продумывавший сюжет следующей рождественской повести для нашего журнала, репетировавший новые вещи для зимнего турне и писавший пре дисловия к новому собранию сочинений, вдобавок ко всему сообщил мне, что у него имеется ряд интересных задумок для нового романа, который он рассчитывает издать выпусками весной 1867 года. Он поинтересовался, над чем я сейчас работаю.
– У меня есть несколько идей, – сказал я. – Две-три сюжетные нити и несколько бусинок, чтобы на них нанизать.
– Что-нибудь такое, что мы сможем опубликовать в нашем журнале?
– Вполне возможно. Я подумываю об истории с участием сыщика.
– Из сыскного отдела Скотленд-Ярда?
– Или из частного сыскного бюро.
– А, ясно. – Диккенс широко улыбнулся. – Что-то вроде новых приключений инспектора Баккета.
Я помотал головой.
– На мой вкус, имя Кафф звучит неплохо. Сержант Кафф.
Диккенс улыбнулся еще шире.
– Сержант Кафф. Замечательно, друг мой. Просто великолепно.
Я велел дежурившему возле моего дома мальчишке передать инспектору, что нам надо встретиться. О времени и месте встречи мы уже давно условились, и на следующий день у моста Ватерлоо в два часа пополудни я увидел приземистую фигуру Филда, торопливо шагавшего ко мне.
– Мистер Коллинз.
– Инспектор. – Я кивком указал на густую тень под мостом. – Немеблированные комнаты на полмесяца.
– Прошу прощения, сэр?
– Сэм Уэллер – Пиквику.
– Ах да, сэр. Ну конечно. Мистер Диккенс всегда восхищался этим мостом. Несколько лет назад я пособил ему в работе над очерком «С отливом вниз по реке», познакомив со здешним сборщиком пошлины. Господин литератор, насколько мне известно, очень интересовался самоубийствами и трупами, которые приносит к берегу в пору прилива.
– Тринадцать, – буркнул я.
– Прошу прощения, сэр?
– Тринадцать лет назад, – сказал я. – Диккенс опубликовал «С отливом вниз по реке» в журнале «Домашнее чтение» в феврале пятьдесят третьего года. Я редактировал очерк.
– Ну да, конечно. – Инспектор Филд поскреб подбородок большим пальцем. – Что заставило вас просить о встрече со мной, мистер Коллинз? Какие-нибудь новости?
– Скорее отсутствие всяких новостей, – сказал я. – Вы никак не отреагировали на мой письменный отчет и не ответили на мой вопрос.
– Приношу свои извинения. – В хриплом голосе инспектора не слышалось ни намека на сожаление. – Я был очень занят, мистер Коллинз. Страшно занят. Я чрезвычайно признателен вам за отчет о выступлении мистера Диккенса в Бирмингеме, пусть даже наш приятель Друд так и не появился. Вы хотели задать какой-то вопрос?
– Меня интересует, умер ли кто-нибудь из тех троих парней, – сказал я.
– Каких таких парней? – Инспектор покраснел, картинно вскинул брови и придал своей испещренной прожилками физиономии выражение самого невинного недоумения.
– Трое парней в переулке, инспектор. Трое грабителей, которые напали на меня и которых ваш сыщик Реджинальд Для-Друзей-Просто-Реджи Баррис измолотил дубинкой. Баррис сказал, что один из них наверняка умер от удара. На следующее утро, перед отъездом из Бирмингема, я вернулся в переулок, но никого там не обнаружил.
Теперь инспектор Филд улыбался и кивал, прижав указательный палец к носу сбоку.
– Ах да, да, конечно. Баррис действительно докладывал мне о происшествии в переулке. Я уверен, все трое негодяев отделались лишь головной болью да ущемлением своей воровской гордости, мистер Коллинз. Вы уж простите Барриса. Он питает слабость к театральным эффектам. Порой мне кажется, что ремеслу частного сыщика он охотно предпочел бы актерскую карьеру.
– Зачем вы приставили его ко мне, инспектор? Мне казалось, вы собирались наблюдать за Чарльзом Диккенсом в надежде, что Друд войдет в общение с ним… а не следить за каждым моим шагом.
Кустистые брови Филда удивленно поползли вверх.
– Но сыщик Баррис наверняка все объяснил вам, сэр. Мы опасались, что Друд попытается убить вас.
– Баррис сказал, что трое парней в переулке, по всей вероятности, были обычными грабителями.
– Да, – согласился инспектор Филд, снова кивнув. – Поскольку они белые и все такое прочее, скорее всего, именно так и обстоит дело. Но вы должны признать: вам крупно повезло, что Баррис оказался поблизости. Вас могли серьезно покалечить, мистер Коллинз, и уж как пить дать ограбили бы.
Мы уже дважды прошлись по мосту Ватерлоо из конца в конец, но на сей раз не стали поворачивать, а пошли дальше, к Стрэнду. Где-то к западу отсюда, на берегу реки, находилась фабрика ваксы Уоррена, куда Диккенса отдали работать в детстве, как однажды рассказала мне Кейти. Неподражаемый упомянул ей о данном обстоятельстве почти шутливо, но у Кейти сложилось впечатление, что работа на фабрике была самым тяжелым в жизни отца испытанием, оказавшим сильное влияние на формирование его характера.
– Я знаю, где скрывается ваш Друд, инспектор, – сказал я, когда мы повернули направо и двинулись по Стрэнду в сторону Сомерсет-хауса и Друри-лейн.
Филд остановился.
– Знаете, сэр?
– Да, сэр. – В дрожащем от грохота экипажей воздухе повисла долгая пауза, потом я наконец проговорил: – Диккенс и есть Друд.
– Прошу прощения, сэр? – сказал инспектор.
– Диккенс и есть Друд, – повториля. – Никакого Друда не существует.
– Это в высшей степени маловероятно, мистер Коллинз.
Я улыбнулся почти снисходительно.
– Я однажды сказал вам, инспектор, что Друд представляется мне плодом воображения Диккенса. Теперь я знаю, что сей фантом – не просто порождение праздной фантазии. Диккенс сотворил Друда для своих целей.
– И для каких же именно, сэр?
– Власть, – сказал я. – Пьянящее ощущение власти над людьми. На протяжении многих лет Диккенс развлекался игрой в животный магнетизм и месмеризм. Теперь он придумал этого магистра месмеризма – свое альтер эго.
Мы уже снова шагали на восток, и инспектор Филд постукивал по мощеному тротуару тяжелой тростью.
– Вряд ли он придумал Друда, мистер Коллинз, ведь я охочусь на этого мерзавца вот уже двадцать лет.
– Вы когда-нибудь видели его, инспектор? – спросил я. – В смысле – Друда.
– Видел ли я его? Нет, сэр. Кажется, я говорил вам, что ни разу не лицезрел собственными глазами этого гнусного душегуба. Но в свое время я арестовал нескольких его приспешников, и я всяко видел результаты его кровавых деяний. Свыше трехсот убийств за минувшие двадцать лет, в том числе зверское убийство лорда Лукана в сорок шестом году. Вы же сами рассказали мне историю, переданную вам Диккенсом со слов Друда, – а лорд Лукас, по давним слухам, имевший сына в Египте, идеально подходит на роль отца Друда.
– Слишком идеально, – пробормотал я.
– Прошу прощения, сэр?
– Возможно, вы хороший сыщик, инспектор Филд, – сказал я, – но вам никогда не доводилось сочинять истории с детективным сюжетом. А мне доводилось.
Инспектор продолжал шагать широким шагом, постукивая тростью, но вопросительно взглянул на меня.
– Безусловно, последние двадцать лет по городу ходила легенда о кровожадном египтянине по имени Друд, – пояснил я. – Призрачный убийца, орудующий в портовом районе. Фантомный восточный месмерист, посылающий своих приспешников убивать и грабить. Нереальный обитатель вполне реального Подземного города. Но Друд всего лишь плод вымысла, лишенный реального существования и физической телесности. Чарльз Диккенс на протяжении многих лет бродил по припортовым кварталам. Он наверняка слышал истории про Друда – возможно, еще раньше, чем впервые услышали вы двадцать лет назад, инспектор, – и для своих целей вплел реальные события вроде убийства лорда Лукаса – с восхитительной подробностью о вырезанном из груди сердце – в биографию вымышленного персонажа.
– Для каких своих целей, мистер Коллинз? – спросил инспектор Филд.
Мы только что миновали Сомерсет-хаус. В этом общественном здании, построенном на месте королевского дворца, последние тридцать лет располагались различные государственные учреждения. Я знал, что там служили отец и дядя Диккенса.
Мы пересекли Стрэнд и зашагали по узкой улочке, срезая путь к Друри-лейн, где выдуманный Дэвид Копперфилд заказывал бифштекс в ресторане и где совершенно реальный Уилки Коллинз надеялся в скором времени увидеть успешную постановку своего «Армадейла».
– Для какой цели, сэр? – повторил инспектор. – Зачем мистеру Диккенсу лгать вам насчет Друда?
Я улыбнулся и взмахнул тростью.
– Позвольте рассказать вам маленькую историйку, случившуюся в ходе турне Диккенса, инспектор. Я узнал о ней от Джорджа Долби на прошлой неделе.
– Если вам угодно, сэр.
– Сопряженная с разъездами часть турне закончилась в Портсмуте в последних числах мая, – сказал я. – У Диккенса выдалось немного свободного времени, он отправился прогуляться по городу в обществе Уиллса и Долби, и они забрели в Лендпорт. «Ба! – воскликнул Диккенс. – Да ведь здесь я родился! В одном из этих домов». И он потащил Уиллса и Долби за собой по улочке в поисках того самого дома. Сначала Диккенс указал на один дом: мол, «он сильно напоминает мне отца». Потом на другой: мол, он говорит всем своим видом: «Меня покинул тот, кто родился под моей крышей». Потом на третий: мол, он явно некогда «укрывал в своих стенах слабого и тщедушного младенца» – и так далее и тому подобное, пока они не обошли всю улочку. Потом, инспектор, на городской площади, окруженной кирпичными особнячками, Диккенсу взбрело на ум отколоть шутовской номер в духе Гримальди.
– Гримальди? – переспросил инспектор.
– Мим, которого Диккенс обожал, – пояснил я. – И вот, заручившись вниманием Уиллса и Долби, знаменитый писатель Чарльз Диккенс поднялся на крыльцо одного из домов, постучал в окованную медью дверь и тотчас улегся перед ней. Через несколько мгновений, когда на пороге появилась некая дородная особа, Диккенс проворно вскочил на ноги и задал стрекача, а Уиллс и Долби помчались за ним следом. Время от времени Диккенс оборачивался, с испуганным видом указывал пальцем на воображаемого полисмена, их преследующего, и все три почтенных джентльмена припускались еще быстрее. Потом, когда ветер сорвал с головы Диккенса шляпу и погнал по улице перед ними, они трое стали участниками вполне настоящей, пусть и комичной, погони за шляпой.
Инспектор Филд остановился, я тоже. Секунду спустя он осведомился:
– Что вы хотите сказать, мистер Коллинз?
– Я хочу сказать, инспектор, что Чарльз Диккенс, несмотря на свои пятьдесят четыре года, остается сущим ребенком. Проказливым мальчишкой. Он придумывает разные игры, увлеченно в них играет и – благодаря своему влиянию и силе характера – вовлекает в них окружающих. В настоящее время мы с вами поглощены игрой в Друда, придуманной Чарльзом Диккенсом.
Филд с минуту стоял в глубокой задумчивости, почесывая нос. Внезапно он показался мне глубоким стариком, причем больным. Наконец он промолвил:
– Где вы находились девятого июня, мистер Коллинз?
Я растерянно моргнул. Потом улыбнулся и спросил:
– Разве ваши агенты не доложили вам, инспектор?
– Вообще-то, да, доложили, сэр. Поздним утром вы отправились в контору своего издателя. В тот день вышел ваш «Армадейл». Потом вы заглянули в несколько книжных лавок, расположенных на Стрэнде между Пэлл-Мэлл и Флит-стрит, и подписали несколько экземпляров книги для своих друзей и поклонников. Вечером вы ужинали вон там… – Филд указал тростью на ресторацию «Альбион» напротив театра «Друри-лейн», – с несколькими актерами, включая пожилого господина, дружившего с вашим отцом. Вы вернулись домой немного за полночь.
Ему таки удалось стереть улыбку с моего лица, и это привело меня в раздражение.
– К чему сей докучный и бессмысленный перечень несущественных фактов, инспектор? – холодно осведомился я.
– Мы с вами оба знаем, где находились девятого июня вы, мистер Коллинз. Но ни один из нас не знает, где находился мистер Диккенс в день столь важной годовщины.
– Важной годовщины? – недоуменно повторил я и тут же сообразил: девятого июня исполнился ровно год со дня Стейплхерстской катастрофы, едва не унесшей жизнь Диккенса. Как я мог забыть?
– Мистер Диккенс в тот день оставался в Гэдсхилле, – сказал инспектор Филд, не сверяясь ни с какими записями. – Но он отправился в Лондон поездом, отходящим от станции в четыре тридцать шесть пополудни, а по прибытии в город тотчас же пустился в одну из своих продолжительных прогулок, на сей раз по району Блюгейт-Филдс.
– Опиумный притон Сэл, – предположил я. – Вход в Подземный город через склеп на Погосте Святого Стращателя.
– Нет, сэр, – сказал инспектор Филд. – За мистером Диккенсом следили семь лучших моих агентов. Мы полагали, что он захочет встретиться с Друдом в первую годовщину их знакомства. Но ваш друг заставил моих людей и меня – я тоже участвовал в слежке той ночью – погоняться за собой. Всякий раз, когда Диккенс исчезал из виду и мы уже решали, что он нырнул под землю, спустя минуту он вдруг опять появлялся из какого-нибудь глухого проулка или полуразрушенного дома, останавливал кеб и укатывал прочь. В конце концов он покинул Блюгейт-Филдс и припортовые кварталы и направился к месту, неподалеку от которого мы с вами сейчас находимся. А именно – к церкви Святого Енона, что расположена к северу от Стрэнда, рядом с восточным входом в Клементс-Инн.
– Церковь Святого Енона, – повторил я. Название показалось смутно знакомым. В следующий миг я вспомнил: – Современная Голгофа!
– Совершенно верно, сэр. Подземное кладбище. В склепах под церковью Святого Енона скопилось столько невостребованных трупов, что в сорок четвертом году, когда я уже работал в полицейском департаменте, но еще не в должности начальника сыскного отдела, инспектор городской канализации закрыл до ступ туда и распорядился о строительстве сточного тоннеля под зданием. И все же трупы гнили там еще несколько лет, покуда в сорок седьмом году один врач не купил весь участок с намерением перенести останки, как он выразился, «в более подходящее место». Эксгумация продолжалась почти год, мистер Коллинз, и на дорожке над склепами выросли две громадные кучи – одна из человеческих костей, другая из полусгнивших досок от гробов.
– В молодости я ходил посмотреть на них.
Я бросил взгляд в направлении церкви Святого Енона. Я хорошо помнил, какой чудовищный смрад стоял там холодным февральским днем, когда я созерцал жуткое зрелище. И даже не представлял, как там воняет в жаркий и влажный летний день вроде нынешнего.
– Вы и еще примерно шесть тысяч лондонцев ходили поглазеть на них, – сказал инспектор Филд.
– А какое отношение имеет церковь Святого Енона к Диккенсу и девятому июня?
– Именно там он окончательно ушел от нас, мистер Коллинз, – отрывисто произнес Филд, раздраженно стуча по булыжнику тяжелой тростью с медным набалдашником. – Семь моих лучших агентов и я сам – возможно, лучший лондонский сыщик всех времен – преследуем вашего друга-писателя, а он от нас ускользает.
Я невольно улыбнулся.
– Он получает удовольствие от подобных игр, инспектор. Как я сказал, Диккенс в глубине души – сущий ребенок. Он любит всяческие тайны и истории о призраках. И порой проявляет весьма жестокое чувство юмора.
– Истинно так, сэр. Но, если вернуться ближе к делу, ваш друг невесть откуда знал о потайном входе в канализационный коллектор, прорытый в сорок четвертом году, когда многие тысячи изгнивших трупов все еще оставались в склепах под церковью. В конце концов мы нашли коллектор – он выходит в разветвленный тоннель пошире, где в сырых, зловонных норах под лондонскими улицами обитают многие сотни отверженных, а тот ведет к очередному лабиринту тоннелей, сточных каналов и пещер.
– Но вы так и не нашли там Диккенса?
– Нашли, сэр. Мы увидели огонек его фонаря во мраке впереди. Но в следующий момент мы подверглись нападению: на нас обрушился град камней, брошенных вручную и запущенных из пращи.
– Маленькие дикари, – предположили.
– Совершенно верно, сэр. Сыщику Хэчери пришлось несколько раз пальнуть из револьвера, и только тогда наши противники – смутные тени, выпрыгивающие из боковых тоннелей, швыряющие в нас камни и снова исчезающие, – обратились в бегство, а мы смогли возобновить преследование. Но было уже слишком поздно. Ваш друг улизнул от нас, скрывшись в лабиринте канализационных коллекторов.
– Значит, ваша погоня оказалась неудачной, инспектор, – сказал я. – Хотя и весьма захватывающей. Но к чему вы, собственно, ведете?
– А вот к чему, мистер Коллинз: едва ли Чарльз Диккенс – знаменитый Чарльз Диккенс – в ходе своей бесцельной ночной прогулки по Подземному городу стал бы прилагать такие усилия к тому, чтобы скрыться от нас, если бы не собирался встретиться с реальным человеком по имени Друд.
Я рассмеялся. Я не мог не рассмеяться.
– Я бы предположил ровно обратное, инспектор. Только увлекательность погони и детская зачарованность тайной, им самим вымышленной, заставляют Диккенса тратить столько времени на эту вашу беготню по канализационным тоннелям. Когда бы он не знал наверное, что ваши люди последуют за ним по пятам, уверяю вас, он не приехал бы в Лондон вечером девятого июня. Никакого Друда не существует.
Инспектор Филд пожал плечами.
– Думайте как хотите, но мы в любом случае признательны вам за помощь, что вы продолжаете оказывать нам в наших попытках выследить короля преступного мира и жестокого убийцу, в существование которого вы не верите. Те немногие из нас, полицейских, кто сталкивался с Друдом и его приспешниками, знают, насколько он могуществен и опасен.
