Текст книги "Черные холмы"

Автор книги: Дэн Симмонс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

– Остановить? Мы не можем. Вы, наш народ, не смогли сделать это. Да и неправильно было бы останавливать их. Они пожиратели жирных кусков. Они всегда были пожирателями жирных кусков. Разве мы останавливаем гремучую змею, которая готовится поразить жертву? Разве мы останавливаем скорпиона, который жалит спящего суслика? Разве мы останавливаем орла, который пикирует на мышь? Разве мы останавливаем волка или койота, которые набрасываются на луговую собачку?

Слова пращура грохочут в измученной болью голове Паха Сапы: синтехахла, итигнила, анункасан, хитункала, шунг’ маниту танка, шунг’ махету, писпия…

Какое отношение эти животные имеют к убийству и уничтожению вольных людей природы, происходящему сейчас внизу? Какое отношение природа скорпиона, волка, орла или гремучей змеи имеет к убийству и пленению одних людей другими?

На просторах прерий уничтожают, убивают, поедают бизонов. Вигвамы и деревни вольных людей природы, их краснокожих врагов, союзников и дальней родни пустеют. Четыре каменных гиганта вазичу, разжиревшие от убийств и поедания стольких жирных кусков, возвращаются по опустошенным землям на разоренные Черные холмы.

Паха Сапа свешивается с гигантской ладони за гигантские пальцы, удерживающие его над милями пустоты, так далеко, что чуть не сваливается вниз. Но он не падает. Он находит в себе мужество.

– Пращуры, повелители мира, тункашилы четырех стран света, земли и небес, старейшие дети великого духа, пожалуйста, услышьте мою молитву! Дедушки, не дайте сбыться этому видению! Не дайте мне вернуться к Сильно Хромает и моему роду с этим как с моим видением! Я умоляю вас, о пращуры!

Далеко-далеко внизу каменные гиганты вазичу уже вернулись в Черные холмы и теперь лежат среди сломанных деревьев, раскиданных валунов, сброшенных верхушек гор, нагребают землю и камни на свои гранитные тела – так старики после пиршества укрывают буйволовыми шкурами свои ноги, вздувшиеся животы и старческие плечи.

Паха Сапа чувствует, что летит вниз, – не падает, но летит в ладони пращура, окутанный белым светом, – и теперь пращуры говорят одновременно, и понять их трудно, потому что их голоса смешаны со свистом ветра, урчанием грома и журчанием ручьев.

– Смотри, Черные Холмы, это был твой народ. Твои предки песнями вызвали его к жизни. Твое поколение навсегда потеряет его, если ты не будешь действовать. Пожиратели жирных кусков – это то, что они делают, и это знали вольные люди природы и все наши дети с того самого дня, как они увидели первого пожирателя жирных кусков, продиравшегося на запад в дни дедушек твоего дедушки. Потеряйте бизонов, потеряйте ваши вигвамы, потеряйте ваш мир со всеми песнями и жертвоприношениями – и вы потеряете нас и других духов, а с ними глубинные опасные силы и имена, к которым в течение десяти тысяч и более зим взывали ваши слабенькие голоса. Позвольте пожирателям жирных кусков забрать это у вас, и вы навсегда потеряете Тайну. Паха Сапа, наш сын, даже Бог не может существовать, когда исчезают те, кто поклоняется ему, когда забыты все тайные песнопения. Народ, который не имеет силы, не народ. Он всего лишь пища для зверей и других людей.

Шесть столбов света с нечеткими формами внутри опускаются все ниже. Паха Сапа знает, что через несколько секунд они положат его на скалистую вершину священной горы. Солнце уже село, и время замедлилось, звезды потускнели, на небо снова накатываются тучи.

– Что я могу сделать, чтобы спасти вольных людей природы – не дать сбыться этому пророчеству? Скажите мне, пращуры.

Отвечает ему журчащий, напевный голос:

– Это не пророчество, Черные Холмы. Это факт. Но у тебя будет возможность действовать. Из всех наших детей, которые сегодня всего лишь пища для пожирателей жирных кусков, только у тебя будет возможность действовать.

– Как, пращуры? Когда? Как? Почему я? Скажите мне как… Пращуры!

Но громадная теплая рука уже вернула его наги в тело, которое лежит лицом вверх в Яме видения. Шесть фигур в шести столбах света снова превращаются в падающие звезды и возвращаются по своим ярким, сияющим траекториям на небеса.

– Пращуры!

Голос с небес – все равно что шепот ветра.

– Токша аке чанте иста васинйанктин ктело, Паха Сапа («Мы увидим тебя снова глазами наших сердец, Черные Холмы»).

Паха Сапа просыпается. Рассвет холодный, мокрый и дождливый. Мальчика так трясет, что, даже когда он находит свою одежду и прикрывает наготу, дрожь не унимается еще добрых полчаса.

Прижимая священную трубку на шнурке к груди, Паха Сапа кое-как спускается по склону горы. Червь каким-то образом отвязался от вбитого в землю кола и к тому же порвал веревку, которой Паха Сапа стреножил его, но далеко от Белой Цапли не ушел. Паха Сапа понимает: он настолько ослаб, что, если его капканы пусты, он может и не выжить.

В одном из капканов мальчик обнаруживает бьющегося кролика, в другом осталась только кроличья нога. Паха Сапа распевает благодарственную песню, убивает кролика, забирает ногу другого.

Его кремень и кресало в парилке – там, где он их и оставил вместе с веточками, которые не промокли под грудой одежды. Трясущимися руками ему удается снова развести костер. Ветер и буря унесли листья, несколько ивовых веток и шкур с парилки, а потому маленькое сооружение отчасти открыто небу и дождю, но Паха Сапа не замечает этого, защищая своим телом искорки, а потом раздувая крохотные угольки в пламя. Когда он уверен, что костер не погаснет…

– Спасибо, пращуры! Спасибо, Вакан Танка.

… Паха Сапа снимает кожу с кролика, потрошит его, очищает ногу, сооружает примитивный вертел. Есть он начинает, когда кролик еще не готов.

Проходят день, ночь, утро, и Паха Сапа уже совсем рядом со своей деревней. Он так торопился, что плохо упаковал свои вещи, оставив часть одежды в парилке. У него нет ни одной лишней минуты. Он должен сообщить Сильно Хромает, Сердитому Барсуку, Громкоголосому Ястребу и всем старейшинам деревни ужасное известие, поделиться с ними своим страшным видением… Может быть, воины и шаманы решат, что кошмар каменных гигантов вазичу, поднимающихся из Черных холмов, не так уж страшен, как воображает Паха Сапа. Может быть, в этом сне есть символы, знамения и знаки, которые недоступны пониманию одиннадцатилетнего мальчика.

Паха Сапа никогда не чувствовал себя таким маленьким и бесполезным. Ему хочется плакать. Но он не плачет; поздним утром второго дня его пути на север к Тощей горке вдоль узкой речушки слева, которая теперь вышла из берегов и разлилась на полмили в ширину (но ему не нужно перебираться на другой беper, чтобы добраться до Тощей горки и деревни), он прижимает разобранную и завернутую в одеяло, все еще не потерявшую красное оперение Птехинчала Хуху Канунпу к своей дрожащей груди и засыпает на ходу на спине Червя.

Он просыпается под лошадиное ржание несколько часов, или минут, или секунд спустя, когда первая стрела вонзается в Белую Цаплю.

Привскочив на Черве, Паха Сапа поворачивает голову через плечо, сразу же понимая, что вел себя беспечно. Когда он ехал на юг к холмам, то оглядывал горизонт и постоянно прятался, несмотря на сильный дождь. Теперь, когда тучи поднялись выше и время от времени прерия освещается солнечными лучами, он в своей высокомерной беспечности ехал, ни разу не оглянувшись, одержимый одной мыслью: побыстрее добраться до дома.

Менее чем в шестидесяти ярдах за ним восемь кроу (одни мужчины в боевой раскраске, выкрикивающие боевые кличи, мчатся на своих боевых пони во весь опор) несутся на него. У Паха Сапы не остается выбора – только спасаться на северо-запад, в направлении непреодолимого препятствия в виде затопленной долины с бушующей, разлившейся в ширину на четверть мили рекой.

Вторая стрела попадает в шею Белой Цапле, и прекрасная кобыла Женщины Три Бизона падает. Паха Сапа успевает перерезать привязанные поводья кобылы за секунду до того, как они стащат его на землю. Громкие, жуткие хлопки – и Паха Сапа понимает, что у двух кроу есть ружья. Небольшой фонтанчик крови начинает хлестать из напряженного туловища мерина и попадает Паха Сапе в лицо.

Кроме ножа, у него нет при себе другого оружия. Боевое копье и все остальное осталось на Белой Цапле. Паха Сапа снова оглядывается. Кроу даже не отрядили никого прихватить добро из тюков на мертвой лошади. Они продолжают скакать, все восемь, широко распахнув черные рты, их глаза и зубы отливают жуткой белизной.

Они уже отрезали его – три воина кроу обошли его с северо-запада. Теперь ему остается только свернуть на север к воде. Что он и делает.

Стрела попадает в брюхо коня рядом с голенью Паха Сапы, не причинив мальчику вреда. Ружейная пуля царапает ему ухо. Паха Сапа слышит жуткие хрипы, сопровождающие тяжелое дыхание Червя, – добрый конь продолжает скакать галопом, хотя его легкие пробиты пулями.

Паха Сапа во весь опор скачет к воде. Кроу кричат еще громче, их крики так же ужасны, как звуки жующих челюстей каменных гигантов.

Еще два выстрела, и ноги Червя подгибаются. Паха Сапа перелетает через голову умирающего коня – все как на Сочной Траве, где он производил деяние славы на Длинном Волосе, только здесь умереть придется уже ему, Паха Сапе, – сжимает части священной трубки, падает в воду и плывет в направлении тополиных веток и вывернутых с корнем ив, кружащихся в потоке перед ним.

Кроу гонят своих усталых пони в воду, пока позволяет сила потока, который разворачивает их; вода уже доходит всадникам до бедер, и тут они останавливаются, продолжая кричать во все горло, тщательно прицеливаются и стреляют в Паха Сапу из луков и ружей.

Поток несет Паха Сапу быстрее, чем может лететь пуля. Но даже когда его голова уходит под холодную илистую воду и он начинает захлебываться, то держит высоко над головой завернутую в красное Птехинчала Хуху Канунпу, чтобы ее не замочила вода.

Что-то справа от него и сзади по течению… Нет, это не могут быть кроу… они бы не отважились.

Паха Сапа поворачивает голову, продолжая держать высоко над собой части священной трубки, и в этот момент влекомый течением ствол тополя ударяет его по голове.

Мальчик приходит в себя. Он не утонул. Прошло несколько часов – сейчас либо заход солнца, либо восход, – и большая часть его тела зарылась в ил на западной стороне реки, быстрой и разлившейся сейчас приблизительно на полмили. Он даже не перебрался на другую сторону. Если кроу все еще неподалеку, то теперь они схватят его без труда.

Одного глаза у Паха Сапы нет, или он заплыл и ничего не видит. А еще он ранен пулей в плечо.

Но это все мелочи. Нет Птехинчала Хуху Канунпы.

Паха Сапа с трудом встает на колени. Он балансирует, молотя руками в тусклом свете, разбрызгивает вокруг себя воду, потом ему удается подняться на ноги, он идет, поток сбивает его с ног, он уходит под воду, снова уходит, потом ему удается выползти из потока, он едва жив.

Ее нет. Птехинчала Хуху Канунпа, которая передавалась в его роду из рук в руки из поколения в поколение, исчезла – это самый священный предмет его племени, самая суть тайны и защита от темных сил неба и земли, трубка, доверенная ему Сильно Хромает. Она исчезла.

На Паха Сапе только набедренная повязка, даже мокасин не осталось на его ногах. Он весь в иле, лошадиной и собственной крови. Его единственный глаз плохо видит.

«Но я все еще должен сообщить о видении Сильно Хромает и старейшинам. Я все еще должен сказать им, а потом принять пожизненное наказание за утрату Птехинчала Хуху Канунпы».

Паха Сапа, у которого болит все тело, выползает из воды и ила, он вытягивает себя наверх, цепляясь за траву, добирается до верха и с трудом поднимается на ноги.

В нескольких шагах от него стоят три кроу. Бежать Паха Сапа не может. Это другие кроу – старше, крупнее. И на них солдатские мундиры вазичу, расстегнутые на татуированных грудях.

За тремя кроу около шестидесяти всадников, черных на фоне встающего солнца, но это явно кавалеристы вазичу. Один из них кричит что-то на том же уродливом языке, который Паха Сапа слышит ночами от призрака Длинного Волоса.

Ближайший к нему кроу, старик со шрамом, который проходит со лба через нос на щеку, делает три шага вперед, поднимает магазинное ружье и обрушивает приклад из дерева и металла на лоб Паха Сапы.

15 Джордж Армстронг Кастер

Ты, моя дорогая, из всех людей на этой доброй земле лучше всех знаешь, что моя репутация «величайшего из современных борцов с индейцами» в Америке преувеличена. По моему приказу и под моим руководством были убиты многие и многие тысячи мятежников, [59]59
  Имеются в виду солдаты мятежных южных штатов во время Гражданской войны.


[Закрыть]но убивать индейцев – я никогда не искал такой чести.

В отличие от мятежников, индейцы – коварные и неуловимые враги. Их воины выбирают время и место сражения по своему усмотрению и никогда не ведут боя по канонам военного искусства, а прибегают к хитростям и действуют обычно с расстояния (кроме тех случаев, когда они вылезают вперед, чтобы совершить деяние славы или снять скальп с павших бледнолицых), а потом они бросаются наутек, часто бегут, чтобы спрятаться за юбками своих женщин и погремушками своих детей в деревнях. И потому единственная возможность для кавалерии застать их врасплох и заставить воинов сражаться – это напасть на деревню, в особенности рано утром, сразу после восхода солнца. Как это случилось во время сражения на Вашита-ривер. [60]60
  Сражение на Вашита-ривер имело место в ноябре 1868 года. Седьмой кавалерийский полк под командой Кастера атаковал деревню шайенна на Вашита-ривер, которая была частью большой зимней стоянки многочисленных родов.


[Закрыть]

Эти воины, главным образом шайенны, в тот кровавый 1868 год выходили с индейской территории и из Техаса на юге, совершая налеты на Канзас. В ноябре генерал Шеридан показал мне список потерь: сто десять белых убито, тринадцать женщин изнасиловано, угнано более тысячи голов скота, сожжено и ограблено бесчисленное количество жилищ поселенцев. Канзасцы воспринимали эти изнасилования, грабежи и убийства как личное оскорбление.

Насилие со стороны индейцев, как тебе, наверное, известно, проистекало непосредственно из мирных договоров, которые мы подписали с Красным Облаком и другими в тот год в Форт-Ларами, [61]61
  Договор Форт-Ларами – соглашение между федеральными властями и несколькими вождями индейцев, подписанное в 1868 году. Этим договором индейцам лакота гарантировалось владение Черными холмами и окружающими землями, предоставлялось право охоты в Южной Дакоте, Вайоминге и Монтане. Этим договором был положен конец так называемой войне Красного Облака.


[Закрыть]– договоров, которыми Шерман [62]62
  Уильям Шерман (1820–1891) – генерал американской армии во время Гражданской войны и Индейских войн, проявил себя выдающимся стратегом, хотя и подвергался критике за использование тактики выжженной земли.


[Закрыть]давал племенам все, что они требовали, и даже больше, включая согласие армии оставить все наши форты вдоль Бозманского тракта, [63]63
  Бозманский тракт – дорога, соединяющая территории, охваченные «золотой лихорадкой» в Монтане, с Орегонским трактом, названа в честь американского предпринимателя Джона Бозмана.


[Закрыть]а ко всему этому признал владение сиу Черными холмами, невзирая на тот факт, что сиу сами вторглись туда лишь недавно и что белые золотоискатели уже двигались на эти холмы по охраняемому мной тракту и строили там собственные поселения. Но индейцы, как любой достойный враг, считают уступки слабостью, а потому неудивительно, что спустя несколько недель после подписания этих договоров вождями их воины начали резать поселенцев по всему Канзасу, а потом отступать в безопасные убежища вроде агентства Форт-Кобб на Вашита-ривер в северной части Техаса, где они ели нашу говядину, зимовали и только и ждали хорошей погоды, чтобы снова отправиться в поход и убивать новых поселенцев.

Ты, конечно, помнишь Фила Шеридана, моя дорогая. (А я помню, как ты танцевала с ним в Форт-Ливенуорте, когда генерал приехал принять командование у Хэнкока. [64]64
  Уинфилд Хэнкок (1824–1886) – американский генерал, в 1880 году баллотировался в президенты США. Некоторое время возглавлял армию на Западе, однако был заменен генералом Шериданом.


[Закрыть]) Генерал Шеридан сыграл важную роль в моей карьере, а вот танцором он был никудышным. Он вытащил меня из Монро, где я умирал от скуки (кроме тех замечательных дней и ночей, когда был с тобой, любимая), и 12 ноября мы с Шериданом вели соединенные силы пехоты и кавалерии в глубь индейской территории.

У индейцев (благодаря помощи, которую мы оказывали им через выдаваемые за форты агентства, подобные Форт-Коббу) были короткие пути снабжения, а кавалерия всегда страдала от неприемлемо длинных путей снабжения, нередко тянущихся до самого Ливенуорта. Поэтому мы построили склад Кэмп-Саплай на Норт-Канадиан-ривер вблизи Оклахомского выступа. Индейцы так привыкли к своей безнаказанности там, к югу от Арканзас-ривер, что стали самоуверенными и беспечными; но теперь, имея такую тыловую базу, как Кэмп-Саплай, мы собирались преподнести им сюрприз зимой. (Старый зверобой Джим Бриджер [65]65
  Джон «Джим» Бриджер (1804–1881) – один из самых известных охотников и трапперов, разведчиков и проводников, действовавший на Западе в период с 1820 по 1850 год, нередко играл роль посредника между индейцами и армией.


[Закрыть]утверждал, что зимняя кампания неосуществима, что кавалерия через день застрянет в снегу, а через три будет уничтожена, но мы с Шериданом думали иначе.)

Я говорил тебе, Либби, о необычной, абсолютно несолдатской манере Шеридана выражаться неприличными словами (от которой я навсегда отрекся в тот самый день 1862 года, когда окончательно бросил пить, после того как ты видела меня пьяным в Монро, а я тогда только-только начал ухаживать за тобой)… так вот, пребывая в заблуждении, будто он первый кавалерийский командир на Западе, который будет атаковать индейцев в разгар зимы (это делали и многие до него), Фил, нещадно бранясь, провел очаровательный инструктаж перед моими офицерами и солдатами, после чего я в сильную метель под звуки «Девушки, которую я оставил, уходя в поход» тронулся в путь.

Снег помог нашим разведчикам осейджи (которые горели желанием свести старые счеты со своими врагами шайенна), и 26 ноября мы наткнулись на след, оставленный отрядом индейцев, возвращавшихся в свою деревню в Оклахоме явно после налета в Канзасе. Мы оставили обоз и поскакали по индейскому следу.

Я подгонял своих людей, – ты знаешь, как я загораюсь в предчувствии реальных боевых действий, – останавливались мы за весь короткий холодный день и долгую холодную ночь только раз, чтобы выпить кофе и поесть галет. Это была единственная остановка, которую сделали мои люди с четырех часов пополудни и до вечера следующего дня. Мои семьсот двадцать человек следовали за мной всю ночь, и единственным звуком при этом был хруст льда (который корочкой сковал снежный покров) под копытами лошадей. Наконец один из проводников осейджей вызвал меня вперед на вершину холма, и я с удивлением увидел внизу уходящую вдаль речную долину. Еще я увидел какие-то смутные очертания, двигающиеся в полумиле от нас, но я решил, что это бизоны.

– Нет, – проворчал осейдж. – Много индеец. Пони.

Шепотом я спросил у индейца, почему он считает, что это пони. В неясном свете звезд разобрать это было нелегко.

– Моя слышать собака лаять, – проворчал старый проводник.

Я напряг слух, но собачьего лая так и не услышал. На секунду мне показалось, что я слышу звук колокольчика – индейцы иногда вешают колокольчик на шею кобыле впереди табуна, – но звук был очень неотчетливый. Наконец я услышал тонкий, слабый крик ребенка над темной долиной. Теперь сомнений не осталось.

Я приказал начать атаку на рассвете.

Разделив силы, как и вчера (неужели это было вчера?) на Литл-Биг-Хорне, я разбил колонну на четыре отряда: одному приказал обойти деревню по долине с дальней стороны, двум – атаковать с флангов, а отряду, оставшемуся в моем подчинении, – атаковать с юга, с того места, где мы теперь находились.

Конечно, Либби, я понятия не имел, сколько там было индейцев; их могло быть сто, а могло – и десять тысяч. Но в моем распоряжении было семьсот кавалеристов, и никакая неорганизованная сила не могла противостоять атаке семи сотен американских кавалеристов, которые имеют еще и преимущество неожиданности.

Ребята из полкового оркестра говорили после сражения, что холод был такой, что губы прилипали к медным мундштукам труб, когда они по моему приказу в начале атаки играли любимую песню нашего полка «Гэрри Оуэн». Но они преувеличивают. На самом деле замерзала только их слюна, отчего духовые скоро стали фальшивить, а потом музыка вообще прекратилась. Но это не имело значения, поскольку я уже вел отряд вниз по склону в долину, скакал (конечно) впереди, держа саблю в вытянутой руке.

Мы застали индейцев – оказалось, что это деревня шайенна, что порадовало наших кровожадных разведчиков-осейджей, – врасплох, но воины в считаные секунды повыскакивали из своих вигвамов и типи, кидая копья, стреляя из луков и магазинных ружей. Мы рубили их на месте. Должен поделиться с тобой жестокой правдой войны, Либби: когда старик, старуха или (я видел это в начале схватки) десятилетний мальчик поднимали ружье или копье павшего воина и направляли на моих ребят, кавалеристы рубили и их. Многие из этих солдат гонялись за враждебными индейцами два года и более, но никогда не сходились с ними в честной схватке, а видели только скальпированных белых, изнасилованных женщин, сожженные поселения – все, что те оставляли после себя. Мои ребята слишком долго сдерживали копившийся гнев, и сражение (хотя и короткое, длившееся меньше часа, при этом настоящая схватка продолжалась всего полчаса) было ожесточенным.

Индейские воины отступили из деревни и попытались перебраться на другой берег Вашита-ривер, но многих из них мы перестреляли, пока они брели по пояс в ледяной стремительной воде. Те, кто смог добраться до густого леса на другой стороне, вели стрельбу с выгодных позиций, но я отправил туда людей из всех четырех наших атакующих с разных сторон отрядов (лес на самом деле оказался не очень густой, и нам не пришлось спешиваться), и воины один за другим были убиты. Почти никто из них не позволил захватить себя в плен.

Наши потери были невелики – убит один из моих офицеров и ранены одиннадцать солдат. Мой заместитель (ты помнишь майора Элиота) [66]66
  Кастер в своем докладе Шеридану сообщил о незначительных потерях, поскольку во время схватки погиб один офицер и несколько солдат были ранены. Однако по завершении сражения майору Элиоту с девятнадцатью солдатами был отдан приказ преследовать бежавших индейцев, но они попали в засаду и погибли.


[Закрыть]с девятнадцатью солдатами поскакал за бежавшими индейцами в сторону от реки, и хотя мы ждали их скорого возвращения, отряд так и не вернулся. Позднее мы узнали, что ниже по течению индейцы устроили засаду и убили Элиота и его людей.

И тем не менее победа была полной. У меня было пятьдесят три пленника – в основном женщины и дети, которые во время схватки оставались в вигвамах, – и более девяти сотен индейских пони. Женщин и детей мы взяли с собой, но я приказал пристрелить около восьмисот пятидесяти пони – в основном пегой масти. Я знаю, как ты любишь лошадей, моя дорогая, и знал, что ты расстроилась, когда я, вернувшись, рассказал тебе об этом, но думаю, ты поняла, что выбора у меня не было. Я позволил женщинам, детям и паре древних стариков выбрать себе пони, но мои ребята никак не могли отогнать восемьсот пятьдесят индейских пегих в Кэмп-Саплай. А бросить лошадей, чтобы их забрал враг, было немыслимо.

У меня осталось немало воспоминаний о том сражении у реки Вашита, но вот что никогда не сотрется из памяти, так это крики пони, запах пороха, смешанный с запахом лошадиной крови на холодном утреннем воздухе, звук падения в снег тяжелых тел у берега реки…

К десяти утра я уже знал, с кем мы сражались. Это был род шайенна, подчиненный вождю Черному Котлу, [67]67
  Черный Котел (около 1803–1868) – вождь южных шайенна, долго сопротивлявшийся заселению Канзаса и Колорадо белыми, однако пошел на заключение мирного договора. Остался в живых после бойни на Сэнд-Крик, погиб в 1868 году во время сражения на Вашита-ривер.


[Закрыть]– это так называемый мирный вождь, тот самый Черный Котел, который сумел спастись после бойни, учиненной его людям на Сэнд-Крик [68]68
  Так называемая бойня на Сэнд-Крик, когда отряд колорадской территориальной милиции в составе 700 человек в ноябре 1864 года уничтожил деревню шайенна и арапахо в Колорадо. Было убито и искалечено, по разным оценкам, от 70 до 160 индейцев. Возглавлял отряд милиции офицер армии США Джон Чивингтон (1821–1894), известный по участию в Гражданской войне, так называемой Колорадской войне и некоторых других кампаниях.


[Закрыть]в Колорадо. Сестра Черного Котла через переводчика сообщила мне, что старый вождь разбил стоянку здесь, на севере, вдалеке от других индейских деревень, растянувшихся цепочкой по долине вдоль берега Вашиты (там были стоянки апачей, арапахо, кайова и даже команчей), именно потому, что он, Черный Котел, опасался кавалерийской атаки (этих страхов, похоже, не разделяли другие индейцы, хотя никто из других вождей не был на Сэнд-Крике). Самого Черного Котла убили, как мы потом выяснили, в первые минуты атаки – старик пытался бежать, даже не думая защищать свою семью или внуков.

Сообщение о тысячах индейцев, расположившихся в такой близости, не встревожило меня: то число кавалеристов, которыми я располагал, могло бы справиться с любым количеством воинов, посланных против нас вверх по течению реки, – но именно поэтому я принял решение перестрелять пони и на время отойти.

Ты, конечно, помнишь, Либби, появившиеся вскоре гневные статьи в газетах, которые сравнивали честное сражение на Вашите с бойней, учиненной Чивингтоном на Сэнд-Крике. Как мы тогда говорили, это было не только несправедливо – это была клевета. Род Черного Котла на Вашите привечал многих индейских воинов, которые терроризировали Арканзас. Мы нашли скальпы белых мужчин и женщин. Мы нашли фотографии, оружие, одежду, утварь – многое из того, что они захватили в сожженных жилищах. Мало того, воины Черного Котла захватили в заложницы двух белых женщин (одна совсем молоденькая) и перерезали им горло при первых звуках атаки. Это не были невинные, миролюбивые индейцы, как бы Черному Котлу ни нравилось называть себя «мирным вождем».

Сестра Черного Котла говорила, и говорила, и говорила, возлагая всю вину на нескольких молодых воинов с горячей кровью, которые вступили в племя, она болтала и болтала, но вскоре я понял, что она просто тянет время. К полудню первые сотни воинов из многочисленных деревень, расположенных ниже по течению, начали появляться на отвесных берегах по другую сторону реки. К вечеру там должны были собраться тысячи, и я уверен, именно этого и хотела сестра Черного Котла – чтобы мы находились в неудачной позиции, когда тысячи арапахо, кайова, возвращающихся шайенна, апачей и команчей ринутся на нас.

В течение последних минут этой болтовни, когда добивались последние пони и я уже собирался оборвать старую ведьму, чтобы мы могли сесть на коней и скакать назад, я обратил внимание на хорошенькую девушку – точнее говоря, молодую женщину лет семнадцати, – которая по какой-то непонятной мне причине держала меня за руку, пока сморщенная сестра Черного Котла пела свои песни.

– Что делает эта старуха? – раздраженно спросил я переводчика.

Переводчик рассмеялся.

– Сэр, она женит вас на молодой скво, которую зовут Мо-на-се-та. Я считаю, что вы теперь по всем правилам ее муж.

Я немедленно вырвал руку из хватки девушки и сделал движение, призывающее сестру Черного Котла замолчать.

Никогда не забуду наш отход из долины и вверх по течению реки, не забуду, как мы оглядывались в ранних зимних сумерках, – много сотен индейцев на обрывистом берегу, в отраженном солнечном свете они были словно вертикальные черные колышки, которые с расстояния казались языческими монументами друидов, посвященными какому-то забытому богу солнца, – и сама долина теперь светилась пламенем, над ней поднимались дымы (мы сожгли все типи), и снег был там не только утоптан, но и красен на несколько сотен ярдов от крови убитых пони.

Позднее меня критиковали, как внутри армии, так и вне ее, за отступление, когда фактически я мог разделаться с таким количеством индейцев (наш обоз был уже на подходе, и у нас имелось достаточно бизоньего и другого мяса из захваченной деревни, чтобы несколько месяцев кормить семь сотен солдат), не говоря уже о более резкой критике за то, что я не остался, чтобы найти майора Элиота и его людей, – но ты, моя дорогая Либби, знаешь причину моего так называемого отступления. Из всех людей на земле ты единственная, кто знает причину в полной мере.

Но иногда я спрашиваю себя, что бы подумали эти авторы редакторских колонок, называвшие меня трусом или «убийцей скво», если бы знали правду.

Давай лучше вспомним более приятные (или, по крайней мере, забавные) вещи, моя дорогая.

Мо-на-се-та.

Как ты меня подначивала из-за нее. Она осталась в Седьмом кавалерийском после сражения на Вашита-ривер и была либо гостьей в палатке рядом с моей, либо находилась в моей палатке. Зима была долгая, суровая, холодная. (Ты знаешь, что на марше – даже в те первые дни ноября 68-го года, когда мы двинулись на юг в направлении Антилоп-маунтинс и Вашита-ривер перед нападением на деревню Черного Котла, – я на стоянках даже не всегда ставил свою командирскую палатку, а спали мы несколько долгих холодных часов под открытым небом на бизоньих шкурах, и по обеим сторонам от меня ложились две наши большие собаки. Позднее, когда долгая зимняя кампания закончилась… нет, погоди, я теперь вспомнил: даже во время этой кампании в наших многочисленных письмах ты бесконечно поддразнивала меня, говоря о моей «индейской невесте».)

Я помню одно из первых посланий, которое я отправил тебе из снежной пустыни, то, в котором я описывал тебе сначала комическую «свадебную церемонию» на берегу Вашиты, а потом – саму Мо-на-се-ту такими словами, которые ни одна молодая жена не сочла бы приемлемыми, я уж не говорю – забавными:

Это удивительно милая скво с живым, приветливым лицом, наружностью, свидетельствующей об уме, и смешливостью, какую редко встретишь у индейских женщин… Дополнением к живым, смеющимся глазам служат ряд жемчужных зубов и темное лицо. Ее изящной формы голова увенчана копной роскошных шелковистых волос, которые чернотой могут поспорить с цветом воронова крыла и ниспадают, когда она позволяет им свободно упасть, до талии и ниже.

Таким было мое письмо для общественного потребления – и, возможно, как ты, видимо, предполагала, для публикации в будущей книге воспоминаний, которую мы с тобой давно планировали написать совместно, – но я знал, как ты прореагируешь в душе на это письмо, и ты меня не разочаровала, моя дорогая. Я знал, что ты будешь меня подначивать относительно этой девушки, подначивать так, как может только та жена, которая абсолютно уверена в любви и почитании мужа.

Не прошло и недели, как в ходе нашего мерзлого марша по техасскому выступу, а потом назад в Оклахому меня догнал твой ответ:

Мой дорогой Оти!

Похоже, твоя вторая невеста восхитительна. Молниеносная осада, сожжение индейской Трои, – безусловно, ты заслужил восхитительную Елену, которую описываешь таким замечательным (кто-то даже сказал бы «восторженным») языком. Немногие белые женщины получали любовные письма с такими похвалами и складными одами, и я не имею ни малейшего представления, что твоя шайеннская Елена (чье имя явно немножко похоже на «Миннесота», что вполне уместно, поскольку ты взял ее, можно сказать, в снегу [69]69
  Миннесота является северным, довольно холодным и снежным штатом.


[Закрыть]) думает о таких похвалах. Она умеет читать? Впрочем, это наверняка не имеет значения, поскольку пока ты должен отправлять письма мне, я не сомневаюсь, что тебе даже не приходится повышать голоса, чтобы поговорить с ней этими долгими, долгими зимними ночами. Она, конечно же, обитает в твоей палатке? Если нет, то с твоей стороны это не по-джентльменски.

Итак, мой дорогой Оти, мой дражайший возлюбленный, как наша – твоя – Мо-на-се-та выглядит под мягкими, украшенными бисером платьями из оленьих шкур, которые она наверняка надевает, только выходя за пределы вашего общего жилища?

Скажи мне, мой дорогой знаток подобной роскоши, а может ли «копна роскошных, великолепных шелковых волос» цвета воронова крыла Мо-на-се-ты сравниться по густоте с порослью ее венериного бугорка?

Я прерываю твое письмо, чтобы сказать: я помню, когда ты впервые воспользовалась словами «венерин бугорок», чтобы описать то, о чем говоришь здесь, моя дорогая Либби. Это было в Монро – мы лежали обнаженные на нашей кровати в тот летний вечер, когда вместе принимали ванну, и я играл с порослью того, что называл тогда женским холмиком, а ты меня спросила, не слишком ли кустист твой «венерин бугорок» (именно эти слова ты тогда прошептала). Я заверил тебя, что нет, что мне нравятся его роскошные заросли, после чего завершил мои вербальные аргументы другим способом.