Текст книги "Близнецы"

Автор книги: Демьян Кудрявцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Архив DEA, Коламбия

Протокол допроса Макса Мирельстайна

(выдержка)

‹…› в 1982 году передо мной была поставлена задача увеличить объем нелегальных перевозок из Колумбии в Соединенные Штаты. Транспортная система, существовавшая в конце семидесятых, уже не устраивала картель. Нужны были новые самолеты, взлетно-посадочные полосы, система промежуточных складов, технология учета и взаимодействия.

Разумеется, летать должны были граждане США, картель предпочитал не доверять такую работу колумбийцам, вспыльчивым, безответственным, плохо образованным. Кроме того, американские летчики вызывали меньшие подозрения у полиции, таможенников, пограничников, хотя основной задачей было такого рода встречи не допускать. Меня наняли для общего управления этим процессом, а также для поиска подходящих пилотов. ‹…›

– Кто вас нанял? Как это происходило?

Я приехал на ранчо братьев Очоа, на вечеринку, где было много других людей. Меня привез дальний родственник моей жены Мануэлы, который уже имел дела с Фабио-младшим – третьим сыном старика Очоа. Фабио не было тридцати. Он первым во всем семействе не торговал лошадьми.

Сразу занялся кокаином. Фабио часто бывал в отлучках, много ездил по городам, он не был, как бы вам объяснить, деревенщиной. В нем был почти калифорнийский лоск.

Нас познакомили: “Этот американец сможет сделать нам все, что надо”.

Так сказали ему. Больше мы о делах в первый вечер не говорили. Фабио повез меня показывать ранчо – там ходили стада слонов и зебр. Все было странно и непонятно. Но я уже задолжал колумбийцам денег, взятых на переезд из LA в Майами, так что деваться мне было некуда.

Масштаба проблем и размаха операций я даже не представлял. ‹…›

– Кто был на этой вечеринке? С кем вы еще познакомились тогда, с кем позже?

Там было много народу. Кого-то я уже видел в Штатах, с кем-то встретился первый раз. Позже я много раз участвовал в этих сборищах, люди были по большей части те же, иногда появлялись новые. Кто-то был из Боливии и Перу, некоторые возвращались из Калифорнии и

Флориды, укрываясь от правосудия.

Мне тогда казалось, что все прилично одетые люди между Кали и

Медельином торгуют травкой и порошком, а половина одетых бедно – их охраняют. Все сельское население, которое я называю “голым”, работало на плантациях. Такое было впечатление.

До середины восьмидесятых давление США на “порошковую” индустрию было, по сути дела, смешным и мелким. Граница не охранялась.

Спутники не работали. Одни только дыры в радарной сетке пропускали до двадцати рейсов в неделю, а каждый рейс – половина тонны, по тридцать пять тысяч долларов килограмм. Картель богател. Но правила поведения и условия жизни были очень тяжелыми. Убивали за малую долю груза. За сотрудничество с полицией, о котором боссы узнавали от самой полиции, убивали виновного и его семью. Иногда на freebase party все начинали палить друг в друга.

Основой были несколько человек. Хорхе Очоа, Хуан Давид, младший

Фабио. Они занимались логистикой перевозок, консолидацией ферм.

Отношениями с людьми. Хосе Каррера контролировал аэропорт, Пабло

Каррера работал с банками и с отмывкой денег. Эскобар разработал страховку грузов, отвечал за политику и новые рынки сбыта. Армию картеля возглавлял Родригес Гача, по прозвищу “Месиканец”, он набирал для себя бойцов в городке Перейра, где каждый с детства владел оружием, как почти вся беднота в Колумбии, но он их еще и тренировал, объяснял им задачи, прививал какую-то полувоенную дисциплину. Для его ребят постоянно требовалось оружие, если оно шло из Штатов, его перевозили эти же самолеты.

Важную роль играл Карлос Ледер, колумбийский немец, с перевалочной базой на Норманн Бей. Я его никогда не видел, по слухам, он все время ходил под кайфом, очень плохо владел собой. ‹…›

– Расскажите о первом рейсе.

У меня были знакомые в маленькой летной школе, где в основном обучали “Сеснам” прожигающих жизнь юнцов. Тогда на всем побережье было много авиафирм, которые занимались перевозкой по Карибам. Много их и сейчас.

Я пошел к хозяину этой школы и сказал, что мне нужен десяток “птиц”, которые летают через ограду. Он познакомил меня с командой. Их звали

Микки и Джеки. Я бы не связывался с голубыми, но у них был огромный опыт нелегальных полетов с грузом. Они возили марихуану с Ямайки. Я обещал по две тысячи с килограмма, и они сразу же согласились. Джеки обеспечивал встречу, запчасти, график. Микки летал.

Первый рейс прошел без заминки. За воздухом не следили. Я предупредил колумбийцев о дне полета, позвонив в Колумбию из автомата. Сейчас это трудно себе представить. Тогда это было совсем легко. Но все равно я не спал всю ночь, пока самолет не вернулся в

Штаты, его разгрузили в каком-то месте, и Джеки мне позвонил под утро, когда все четыреста килограммов, лежали в багажнике старой тачки возле моего дома. Я пригнал машину оптовику, здоровенному парню по кличке Лебедь, который выложил почти миллион баксов – я помню, что деньги были в картонной коробке из-под сапог. Это плата за перевоз. Деньги за сам товар уже лежали в Майами в банке. Этим ведал Энрике Эль Рохо, прозванный так за раздражение на ладонях. ‹…›

Через несколько месяцев Джеки предложил мне поменять самолет. Кто-то тогда продавал подержанный представительский турбоджет, в который можно было набить товара в два раза больше, лететь повыше, а значит

– сэкономить на перелетах. Мы купили его, но немного боялись, что новый самолет, незнакомый полиции по прогулочным рейсам, может привлечь внимание. Поэтому первый раз я поехал его встречать. Микки смотрелся слегка усталым, я на полусогнутых влез в салон – он был пуст. “Слушай, парень, а где же груз?”

Если по каким-то причинам пилоты летели порожняком, то колумбийцы мне не звонили, а тут был звонок от Хорхе, он сказал только слово

“Встречай”. Но груза в салоне не было.

Микки молча достал отвертку и развинтил на части кожаное сиденье.

Под его обивкой лежали пластиковые пакеты со специальными метками

“8А” – груз Очоа.

– Для первого раза они решили не рисковать.

Пилот радостно улыбался. А во мне разыгралась злость напополам с облегчением.

– Это кто там такой появился умный?

– Я не знаю, как там его зовут. Имя мне не сказали.

Я сам узнал это имя позже. Дело было так. ‹…›

Пилоты устали. Им полагался отпуск. Но картель требовал перевозок, и мы не могли возражать. Наше место бы заняли, сократили. Возможно, что наше место стало бы кладбищем. Наркодиллеры говорили, что выйти из бизнеса можно только в тюрьму и в яму. Но мы не хотели уходить из бизнеса, пилотам нужен был только отпуск.

Они стали летать халатно. Машины грузили под потолок, шли чужим эшелоном. Начали пить. В конце концов таможня их засекла и в воздух подняли F-16. Кокаиновый бизнес разъедал побережье Юга, торговцы на улицах устраивали разборки. Об этом писали газеты, спорили в

Вашингтоне. В дело вмешалась армия США.

В этот раз пилоты смогли уйти. Часть мешков они сбросили над

Диснейлендом, остальное выкинули в залив. Когда самолет наконец-то сел, предъявить уже было нечего. Его обыскали до винтика и просто выписали штраф за нарушение правил полета, но это было бы полбеды.

Оставалось еще доказать картелю, что груз пропал, а не был украден нами. Я раздобыл газеты, написавшие о “сюрпризе в парке аттракционов”, и сделал копию пограничной сводки, в которой говорилось о самолете. Все это я переправил Хорхе. Через двое суток он позвонил.

– Здравствуй, компадре.

– Здравствуй, Хорхе.

– Что случилось?

– В каком смысле – что случилось? Я сказал, что нам не нужно лететь, но ты сказал – летите, так надо, и вот оно и произошло.

– Ты прав, компадре, мне некого в этом винить, кроме себя.

– Человек, который привез газеты, расскажет тебе подробности. А еще власти забрали у Микки его игрушку, этот джетик, который он так любил.

– Нужно обратно переключаться на наши старые самолеты – которые летают низко и медленно, – сказал Хорхе.

– Да. Но новости не только плохие. Помимо всего прочего мы узнали одну очень важную вещь.

– Какую именно?

– Кока плавает, – сказал я и по-настоящему рассмеялся.

Хорхе думал, а я молчал. Потом он сказал: “Прилетай сюда. Нужно поговорить с Хосе” – и, не прощаясь, повесил трубку. Так я впервые услышал о Хосе Ривере.

Глава 1

Его превосходительство Хьюго (Скинни) Мартинес – колумбийская полиция – чистил ногти дедовским клинком, носил рубашку с перламутровыми запонками и улыбался одним клыком. Он был поклонником женской рифмы, узнавал время по колокольне, и я перевел его прозвище не буквально, но очень точно – он был Кощей.

В памяти Хьюго хранил несметные сокровища полицейского, жемчужины сыскаря – нет полнее досье в Колумбии, чем мятый ворох его заметок.

Как фокусник из дешевой метафоры, он вытаскивал данные, сплетни, факты, но главного – никогда. Так устроены были Хьюговы кладовые, ибо главным его сокровищем, как положено у кощеев, стала смерть – ни достать, ни бросить: к моменту нашей последней встречи Мартинес был главным в мире специалистом по Эскобару.

Он знал его голос, походку, почерк. Любимые блюда, одежду, песни. Он точно знал, как тот смотрит новости, пьет текилу и спит с женой. Он мог, прищурившись, посмотреть на мир через питоньи щелочки Эскобара, его речь обеднела до северных предместий Боготы и округлилась, как принято в Медельине. Он казался вывернутым наизнанку, нервные кишки давно наружу, а внутри без света и сна томится скрюченный Пабло

Гарсия Норьега де Эскобар. Пабло был толстым, а Хьюго – узким, Пабло чаще любил малышек, Мартинес скорее дородных теток. Они оба были: как след подошвы и сама подошва с песком прилипшим. Хьюго очень боялся встретиться с Эскобаром.

Собственно, это и стало причиной нашей встречи. Я был падок на такие пары. Разлученный с братом к тому моменту почти двадцать лет, я с пытливостью энтомолога вглядывался в подобных “близнецов поневоле”, вынося их на свет боевых историй – покрутиться, сдунуть-стряхнуть пыльцу, обжигая лампой усы и лапки, я расписывал их привычки, пока смерть-булавка не приходила и на выбор – слепой обычно – не сводила их к единице.

В жарком воздухе Боготы – в этой повести мало снега, нет метели, мороза, вьюги, лишь пустыни, моря, барханы, бесконечные, как дорога, как эпитеты эпитафий, – я отчетливо слышал свист занесенной иглы над ними, оставалось гадать на жертву, я неспешно придвинул чашку, всю в разводах кофейной гущи.

Неделю назад был убит кандидат Галан, что не так волновало сейчас

Кощея, как приглушенная общим трауром смерть Вольдемара Франклина -

Пабло застрелил его в тот же день, ближе к вечеру.

Полицейский Франклин еще недавно ездил гоголем на “Чероки”, и его смурные ребята всюду хвастались задержанием эскобаровой семьи.

Ожидая стряпчих и протоколов, Мария-Виктория Эскобар попросила прислать молока для дочки, Франклин радостно отказал. Он не дал девочке молока, вот за это и поплатился. Теперь его кровь должна была смыть гектары леса, полей и склонов, сотни жизни простых сикайрос, пронестись селевым потоком, перемешанным с кокаином, – вот оно, слово, и прозвучало, вот оно, слово основ! – и после в белой блузе на красном фоне должен был появиться Пабло, словно клоун в чужом манеже, озирающийся нелепо в ярком свете армейских фар, – и великий фокусник Хью Мартинес запихнет его в свой цилиндр.

1972

Первый раз я попробовал кокс в Кашмире, где мира не было, был кошмар. Я говорил, что любил войну за обилие звука, за лай и вой на ее фронтах, за фанты красных ее полотнищ, за фунт сушеных ее галет, который мы окунали в лужу “Белой лошади” на полу, и я, навылет, глядел в окно, за которым помехами бился ливень, загораживая кино.

Вот что делал со мной кокос, с непривычки втянутый в оба горла, при виде юной такой козы в смешном каракуле завитушек.

Это девушка из ЭйПи. Она поживет две недели с вами, потому что дороги наружу нет, а вы б хоть немного прибрались, парни.

Мы тогда занимали последний дом, на котором крыша осталось целой.

Под эту крышу с трудом легли упаковки “Кодака” – по углам, между банок вымороченной фасоли, сразу прозванной мною “Джеком” – в честь

Джека Лондона, – столб аптечек, канистры с топливом, один норвежец, который спал, и сумка ушедшего в джунгли немца – первой жертвы

“Sueddeutsche Welt”. И безъязыкая тень меня в пытке примерки чужой легенды. Дождь стоял на моем пути, а в тот момент – за ее плечами, и между этих упрямых вод воздуха было на полноздри.

1972

Говорили древние мудрецы, учителя моего народа, что всякая жизнь и ее любовь зарождаются от воды. От слезы, преломляющей первый взгляд, до слюны, стекающей на подушку. От соленых брызг голубой волны, разбивающей пристань, до растаявшей мутной водицы льда, убегающей под колено. В котле, где варится жирный суп, с темного прошлого шматом мяса, в бокале с красной пометой губ, в лохани, в бане, в реке, в тумане, посреди непрекращающегося дождя.

Я не мял языком ее несложное, на три слога, пичужье имя и не помнил мелких ее привычек. А война, бурлившая где-то рядом, превращала пряную нашу страсть в зародыш новой волны войны, войди, возьми и вернись к восьми. Когда она исчезала в струях, чтобы потом прибежать назад, прижимая груши своих грудей другими фруктами или мясом, – это можно больше не мыть, дурак! – я не знал, куда бы себя засунуть, по второму разу хотел газет, безнадежно устаревавших.

Gardian, желтая от погоды, и Times, пожелтевшая от огня, держали кадром передовицы о расстреле восставших у Читагонга, а Daily Mirror

– была жива – считала танки и самолеты у перешедших в Азад Кашмир индийских полчищ. Недосчиталась.

Эта быстрая, точным ударом в пах, позже ставшая зваться третьей, как будто кончились первых две, индо-пакистанская война – была мне забавна хотя бы тем, что посередь всего родился ребенок, полудохленький Бангладеш. Мне тогда и долго еще казалось, что у этих, в сущности скучных, войн, должен быть результат, иначе что я делаю здесь, в ночи, в колючем и мокром насквозь Кашмире, в кашемировой складке лесного шва?

– Ты, mamerto, живешь со мной.

И Палома скидывала рубашку, отжимая насухо ткань в ведро, а потом присаживалась на угол гробовой тишины стола и складным ножом нарезала серый кокаиновый колобок.

1975

А еще я нюхал его в Вест-Энде. Славное время пустых ночей, цветных рубашек под цвет коктейлей и теплой плоти под мятым платьем позолоченной суеты. Это было время скорее “до”, только племя было скорее “после”. Война во Вьетнаме уже прошла, а следующей ждите теперь в Ливане. Вот она, горькая речь востока, зираа и заатр его приправ, а здесь, в пластмассовом Вавилоне, нет тоскливее и глупей, чем брести потерянной половиной сам себе близнецом витрин.

1989

Ладно, не обижайтесь. Это я все говорю к тому, что, когда Мартинес, играя усом, предложил мне книгу про кокаин, с оплатой из черного фонда, налом, я уже много о жизни знал: например, что в Колумбии нету черных, неизвестно откуда возникших сумм – только белые денежки, как мука, с легким запахом вещмешка.

Кощей создавал атмосферу гона, ярой травли, шаманской пляски. Это сегодня любая дрянь предваряется высадкой тиражей, десантом перьев и ноутбуков, а я стал первым таким пером: “Blowing life. В объективе – наркобароны”.

В то далекое время – сентябрь – пыль покрывала улицы покрывалом, и на черно-белую пленку – пыль – ложилась светлая рябь зерна. Мертвые люди казались – тленом, подсыхающим перегноем. Живые тоже не больше

– сор, казиношная мишура.

За неимением постоянного игрока, но не шулера, а близнеца к столу я достаточно часто ходил на час в колумбийские казино, если после роскошных игорных хаз, итальянских яхт и чумных малин эту потную страсть богатеющей Боготы можно было назвать игрой. Вас бы туда на порог не пустили, а я, каная за своего, брал заезжего на поруки, когда какой-нибудь старый поц, “консультант по нефтепереработке”, спускал наличные песо к псам и его возили звонить на почту: “Сюзи, мне нужно пятнадцать тысяч, здесь страшно выгодный изумруд!” А ведь хотелось ему сказать: “Сюзи, мне нужно пятнадцать тысяч, здесь очень страшно”. Не говорил.

Пятнадцать тысяч зеленых, гринго! Столько мне предложил Кощей, что по марким меркам его расчетов, было, прямо скажем, большой мошной, но я, романтик простых абзацев, согласился не потому.

Я искал причину, точнее, повод, задержаться, даже застрять, в стране, где ленивый ливень течет по скулам, смывая пот, разжижая топь, где в отеле с надписью “невозможно!”, и дальше перечень в полстены, упрямый звук жестяной вертушки разгоняет звон мошкары в жару, и от этого стереозуда глохнешь, таешь, падаешь на кровать, не надеясь вовсе проснуться утром, а просыпаешься все равно.

Глава 2

– Как вас зовут?

– Георгий.

– Фамилия?

– Солей.

– Как вы попали в Вену?

– С трудом.

– Что?

– Извините.

– Как и откуда вы попали в Вену?

– Я приехал из Румынии на железке, в коробе для угля.

– Зачем?

– Моя бабушка – англичанка. Я хочу быть свободным. Все поехали, я поехал. Дома нас бы арестовали. Я не знаю, на самом деле.

– Кто еще ехал с вами?

– Мой брат Лев.

– Где он сейчас?

– Кто?

– Брат. Где ваш брат, господин Солей? Господин Георгий Солей? Георгий?

Я не знаю. Вот уже много лет. Иногда мне кажется, что он смотрит из-за плеча. Иногда он чудится в дальнем кресле, по ночам я вижу его в разводах побеленного потолка. Я еще поэтому много езжу, только дома и понимая, как беспомощно одинок.

Я совсем не ищу его. Мне достаточно тяжести по углам, немой нехватки его под вечер. Его фотокамеры на руках.

– Зачем вам камера?

– Чтоб снимать.

– Кто помог вам пройти границу?

– Яша. Яков. Цыган. Не знаю. Партизан второй мировой войны.

1966

Всего через несколько дней пути, когда пыль уже побелила лица, почерневшие от загара, а поля бурьяна, желтые вдоль дорог, серые к горизонту, рваные по краям, уже не казались лоскутным пледом, да и небо рядом, в лежалых комьях грязной корпии облаков, с трудом служило для нас часами, никак не крышей, всего через несколько дней пути – огромный для двух недопесков мир разом съежился до квадрата подрагивающей телеги, которой неважно куда трястись. Радость глупой мечты о новых, с чего бы то ни было лучших, днях сменилась столь же нелепым страхом, а потому ни я, ни угрюмый Лев (чья клоками выгоревшая, но грива наконец вернула ему звериные облик и образ, данные именем при рождении) не спрашивали себя и тем более – цыгана

Яшу, куда ж мы, собственно, держим путь, или, чтоб точнее, куда нас держат путь и верный его цыган, пока через месяц не стало ясно, что

Яков просто кружил конем, как тем, что скалился меж оглоблей, так и тем, что, в пыльной зажав руке, он размахивал над доскою, объясняя правила той игры, где крапленой дамой тебя не кинут, это вам, я надеюсь, ясно, пара маленьких жиденят?

Скоро Лев неплохо владел собой и еще шестнадцатью черных тел. Яша нам запрещал ругаться, и в том особенном слове “мат!”, которым брат завершал сраженье, явно слышались все слова отвергаемого запрета, но я остался – поклонник карт, их нестертых физиономий, плоской правильности рубах и невидимой без бокового света мелкой вмятинки от ногтя. От увлечения фотоделом мне досталась любовь к бумаге, а брату

Левушке – клеть палитры из двух ощерившихся цветов. По большому счету, уже дальтоник, всю жизнь он дрался в двоичной гамме, но с годами прожитых им ходов он намного лучше играл за черных. Его излюбленный с детства трюк был жертва пешки в угоду спешке, с набором качества по фронтам.

1966

Кроме шахмат, Яша учил дороге и умению выживать. Эти оба курса немолодого, но отчаянного бойца на пятерке с плюсом проехал Лева, соглядатай и следопыт, но и я варил из крапивы суп, вил гнездо на вершине лесного дуба, подражал – до боли на языке, до мозоли – крику полночной птицы, отличая выпь от ее сыча, я ходил в ночи, не примяв травы, и на звук и запах стрелял с плеча.

Он учил нас ставить силки на птиц и стреножить на полном скаку коней, метать на скорость и в цель ножи, с наборной радугой рукояток

– скажи, Яков, откуда знаешь такие вещи, цыгане разве живут в лесу?

– Цыгане, мальчик, везде живут, если не умирают.

Погасло лето, а мы уже измеряли время в пути по верстам, как вдруг закончилась Украина, и степь опять поменяла цвет. Незаметно Яша сменил язык и надел вошедшую в моду шляпу из соломенного с тесьмой, с приподнятым сзади коротким полем, как еще недавно носил Хрущев.

Иногда случалось увидеть табор, и тогда на сколько выходило дней оставались рядом с чужой телегой, и, покуда Яков решал дела, мы гуляли парой его зверюшек – одинаковые лицом.

Молдаване были и дружелюбней, и скупей своих свояков-славян, поэтому здесь воровали чаще, а поймают – вроде бы не убьют. Так семнадцати сроду лет я стал известным специалистом по дверным, не путайте с навесными, и всяким прочим другим замкам. Машины Яша велел не трогать, но я, бывало, вскрывал и их, заведу рукой грузовик навоза, только ехать некуда, вырубай! Это Лева, там же поймавший триппер, где и девственность потерял, с перекошенной от недовольства мордой:

– Нас зовут скорее, давай быстрей. Отправляемся через час.

Яша знает, когда пора. А я что, против? И мы идем. Сквозь малину, вдоль бузины оград, через течку мелкой ленивой речки, балансируя по бревну, а потом, карабкаясь вверх, по склону, опуская обе руки в траву, обрывать ромашки чужих гаданий – да не беги ты, слышишь, успеем, Лёв.

1966

Я начинал эту жизнь во льду, под Одессой, с собою напополам. Я закончу ее не один, в огне, с офицером, преданным той стране, которую не люблю. За свою полвечную с гаком жизнь все, что я смог до конца проделать, – это взмыть над уровнем моря на триста пятнадцать стеклянных метров, а ведь я же боюсь высоты, полковник, только и радость, что близорук.

Так вот я начинал и кончал дышать несколько раз, начинал сначала. Я много раз убивал невинных и сегодня более чем всегда. Так что просто слушайте меня, пока мне есть для чего раскрыться, я ж давно так долго не говорил, и вряд ли мне предстоит еще. Как сказал однажды цыган Пенько, Красной Армии старшина, два ранения, месяц плена и восемь лет лагерей: “Вопросы на том берегу реки, если доедем”.

Полковнику Джону Кросби

От Эвелины Рохас, OpenReport, Амстердам

На твой запрос о: Хосе Ривера

Дорогой Джон!

Так приятно получить от тебя письмо, особенно после долгого перерыва. Я рада, что у вас все хорошо, но ты не написал подробно про Дика. Будь добр, найди время, которого у тебя мало, но все-таки.

Твой интерес меня несколько удивил. Если я правильно помню, подобные персонажи ранее не попадали в зону твоего внимания. Может, в твоей карьере произошли изменения? Надеюсь, они тебя радуют.

В любом случае не представляю себе твой сегодняшний уровень погружения в проблему, поэтому извини за избыток деталей, но не стесняйся задавать вопросы, если я что-нибудь упущу.

Ривера появился в поле зрения колумбийской полиции в 1985 году. Его происхождение до сих пор неясно для местных властей. Проживает по подлинным документам: паспорт Венесуэлы, коста-риканские водительские права. Его счет в колумбийском банке составляет почти миллион в песетах, что возможно, но не типично. Принято держать либо демонстративно больше, либо совсем чуть-чуть, а остальное – в оффшорных зонах.

Компания Риверы “SARAH” занимается транспортировкой грузов, но не владеет собственным парком самолетов и кораблей. Один из фрахтуемых им буксиров дважды обыскивался в поисках кокаина, но оба раза – безрезультатно. Не удалось его уличить даже в полулегальной перевозке химикатов для нужд нарколабораторий, хотя и такие сигналы поступали неоднократно. В 1989 году его удалось задержать при атаке на наркобарона Гачу (Родригес Гача, по прозвищу “Мексиканец”). Но дело не дошло до суда, через год его отпустили.

Не женат. С 1985 года живет на ранчо, откуда практически не выходит до наступления сумерек. Сам водит свои машины, на чужих не ездит. С ним круглосуточно два охранника, всего их посменно четыре пары.

Колумбийцы охраняют только периметр, остальные – наемники из Европы, с опытом службы в конфликтных зонах. В доме живут массажист-китаец и немая кухарка из деревни.

Современная Колумбия является коммуналистским обществом, с сильно развитым региональным патернализмом. Иначе говоря, появление на определенной территории финансово-независимого субъекта, без ярко выраженной принадлежности к определенному клану, без очевидного для окружающих источника высокого дохода и с подчеркнутым недоверием к эффективности традиционных систем защиты и взаимодействия (имеется в виду прежде всего иностранная охрана, но не только – все наблюдатели говорят о некой антиклерикальности персонажа, об особой манере дорого одеваться), не могло остаться не замеченным местной властью и другими силами в регионе. Нельзя сказать, чтобы это внимание было уж очень пристальным, а любопытство – особенно назойливым, что само по себе вызывает подозрение – такова специфика места: если на человека закрывают глаза, значит, он знает, кого попросить об этом.

Поэтому нам известно о Хосе Ривере немного, но несколько больше, чем местным кадрам. Прежде всего, он не венесуэлец и вообще не южноамериканец. Его испанский многих вводил в заблуждение, но никто не считает его своим. Такой язык бывает у полукровок, выросших в эмиграции, а потом совершенствовавших его в чужой социальной группе.

Но и это скорее всего не так.

У нас есть основания предполагать, что Хосе Ривера – выходец с

Ближнего Востока, вероятно, ливанец. Та версия его биографии, которую мы предлагаем считать основной, выглядит следующим образом.

Родился в Бейруте в 1950 году. В 1967 году примкнул к палестинскому движению, проходил подготовку в различных лагерях, в частности, в

Судане, позже – в Алжире. В 1969 году начинает обучение в Москве, продолжает его в Румынии. Приблизительно в этот момент его путь пересекается с Карлосом Ильичем Рамиресом. Основной специальностью

Риверы становятся взрывчатка, логистика и поставки оружия, технические средства наблюдения. Его настоящая фамилия – неизвестна, немногие свидетели того периода вспоминают его как Юсупа, или Юсуфа.

Обладает особым талантом к языкам, немногословен, жесток. Особые приметы – малозаметная хромота, близорукость, астигматизм.

В картотеки мировых разведок он попадает в декабре 1975 года, когда вместе с группой Карлоса участвует в захвате министров стран ОПЕК на конференции в Вене. Даже учитывая слабость европейских систем безопасности в это время, стоит признать, что это была одна из самых дерзких и успешных операций, осуществленных террористами в Европе, при которой практически ни один заложник не пострадал. Погибли трое полицейских и охранников, ранен один сотрудник ОПЕК. Все министры были в целости и сохранности доставлены в Алжир, где после удовлетворения требований Карлоса (выплата 25 миллионов долларов) они были освобождены. Террористы исчезли. Позднее выяснилось, что захват был осуществлен по заказу Национального Фронта Освобождения

Палестины, при содействии и участии Ливии.

В захвате участвовали сам Карлос и трое его немецких подручных, плюс столько же палестинцев, среди которых именно Юсупа принято считать главным. Безусловно, за разработкой операции стояли серьезные силы, а тактика и безупречность исполнения – целиком заслуга Ильича, который после ее завершения становится террористом номер один не только в Европе, но и на Ближнем Востоке, однако и роль молодого боевика не стоит недооценивать. Он сконструировал и разложил по всему периметру конференц-зала специальные взрыв-пакеты, которые сдетонировали бы при попытке штурма через любое окно. Сами окна заслоняли расставленные особым образом заложники, что усложнило работу снайпера. Меньше чем через двое суток группа Карлоса вместе с пленниками зашла в предоставленный австрийцами самолет.

В 1979 году Карлос женится на немецкой террористке Магдалене Копп.

Семья обосновывается в Ливане, но Магдалена часто ездит в Европу, где ее арестовывают в 1982 году. Ильич начинает войну за ее освобождение. В основном акции направлены против Франции и происходят на ее территории, но Копп была активисткой “Фракции

Красной Армии”, и эта организация распространяет террор на Германию.

В 1983 году взрыв уничтожил французский культурный центр в Западном

Берлине.

До сих пор не удалось до конца выяснить, кто участвовал в этой

“битве за жену” в охваченном более крупной войной Бейруте, где 15 марта серьезный взрыв (12 фунтов тротила) снес 4 этажа французской миссии (к счастью, никто не погиб, но были раненые). Ровно через месяц – 15 апреля – у дверей собственного дома были убиты французский атташе в Ливане и его жена. Вот мы и предполагаем, что за этим стоит Юсуп, хотя прямых доказательств этого опять-таки нет.

Наше предположение основано на идеальном техническом воплощении теракта, на оригинальном и эффективном способе закладки взрывчатки, а также на убийстве жены посланника – акте жестоком и персональном, человек, который его исполнил, считал освобождение супруги Карлоса своим личным долгом.

Другим поводом задуматься о Юсупе были активные разговоры о нем в журналистской среде. С началом военных действий в Бейруте собирается элита репортерского мира, эти люди весьма информированы, и nот факт, что многие журналисты обсуждали между собой Юсупа спустя почти восемь лет после его появления в венском деле, скорее всего означает, что в этот год он бывал в Ливане, а может быть, там и жил.

И последний аргумент. Ривера появился в Колумбии в конце 1983 года, вскоре после окончания ливанской войны. Он въехал через Венесуэлу.

Если предположить, что Юсуп хотел бы залечь на дно в далекой латиноамериканской стране, именно Венесуэла должна была бы стать его новой родиной. У Карлоса сохранились все необходимые связи, там по-прежнему обитала его родня, а с конца восьмидесятых – и разведенная Магдалена Копп с десятилетней дочкой, обязанная своим досрочным освобождением в том числе Юсупу. Однако остаться в

Венесуэле было бы неразумно, по следу мог бы пуститься кто-нибудь, ставший врагом в окрестностях Бейрута, а кроме того, в соседней

Колумбии было большое поле для разной деятельности – десятки вооруженных формирований бились за власть как в стране в целом, так и в каждом городе и селе. Страна экспортировала нефть, изумруды и кокаин – то есть была полна клиентами и деньгами. Мы считаем, что в этот момент Юсуп, он же – Хосе Ривера, остывает к любой политической и национальной идее и начинает предлагать себя как наемного консультанта по весьма деликатным вопросам.

Но, прежде чем обсуждать его деятельность в Латинской Америке, нужно упомянуть еще об одном аспекте. У наших европейских друзей бытует версия, по которой Юсуп каким-то образом служит израильтянам. По крайней мере его никогда не было в ориентировках еврейских специальных служб, его данные не всплывали при анализе атак на израильские объекты, даже в воюющем Бейруте. Все, что мы знаем о его политических взглядах в нестройной системе палестинского сопротивления, говорит о нем как о голубе, что странно для боевика.