Текст книги "Носферату"

Автор книги: Дарья Зарубина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Я остолбенел. Муравьева должны были продержать взаперти не менее трех дней.

Ответ напрашивался сам собой – Насяев. Профессор все-таки подставил своего бровастого коллегу, а теперь отдал историю на растерзание журналистам. Павлу Александровичу, по всей видимости, очень нежелательны дружеские отношения с Саломарой. Профессор-физик против целой планеты? Вряд ли.

Назрела необходимость подумать и во всем разобраться. Но голова гудела как улей, все системы организма выбросили белый флаг и кричали «аларм!», а те, что уже не могли, – только мигали по всему телу круглыми красными лампочками. Анна тоже выглядела не лучше, а когда раздался звонок ее мобильного, и вовсе на мгновение побледнела и откинулась на спинку заднего сиденья. Но через мгновение, собравшись с силами, приняла вызов. Она сказала только «Берг слушает», а после лишь кивала, хотя собеседник не мог видеть ее кивков, и изредка произносила дежурное «да» и напряженное «так точно».

Я понял, что, как бы мне ни хотелось, разговор придется отложить. После отравления, взрыва, пожара и боевых действий на личном фронте моей силы воли хватило лишь на то, чтобы, ослепительно улыбнувшись поглощенной чьим-то телефонным монологом Анне, попросить Юла выгрузить меня и корзинку с Экзи возле родного дома, а следователя Берг доставить туда, куда она пожелает.

Но не успел я дотащить свое бренное тело до входной двери, как услышал стук каблучков.

– Шатов, не смей запирать дверь перед моим носом, – угрожающе прошипела она, хотя вид у моей возлюбленной был скорее измотанный, чем озлобленный. Я укоризненно и устало посмотрел на Юла. Тот только пожал плечами, мол, удержать не смог, разбирайся сам.

– Не смею, – честно признался я. – Даже в мыслях не было. Тебя же вроде начальство требует? Нет?

– Во-первых, Носферату Александрович, – сердито объявила она, – начальство требует не меня, а от меня. И требует, чтобы я ни на шаг не отходила и ни на миг не упускала из виду такого ценного свидетеля. Уверен, ты даже знаешь того, под чьим началом тебе и мне теперь работать, потому что ты ему звонил меньше часа назад из квартиры господина Штоффе.

– Санек? – удивленно проговорил я, с ужасом понимая, в какую непростую игру влез.

– Это во-первых… – Анна сделала вид, что не услышала моего вопроса. – Во-вторых, давно ли мы стали на «ты»?

– Во-первых, рад, что у меня теперь такое грозное сопровождение, во-вторых, на «ты» мы перешли в тот самый момент, когда ты хлестала меня, лежащего на газоне, перчаткой по физиономии. Но я, как джентльмен, решил дать даме время привыкнуть к этой значительной перемене в наших отношениях. – Не обращая внимания на недовольное фырканье моей новой коллеги, я отвернулся, поставил корзинку с Экзи на ступеньки и стал ковыряться ключом в замке. Экзи, которому снова стало хуже – поделом, нечего жрать тухлую саломарятину, – сполз с подушки, и его тотчас стошнило. Я проигнорировал страдания пса и продолжил попытки отпереть дверь. По моим предположениям, маман должна была в этот момент устраивать дядю Брутю в стационар, а пускаться в дверях в объяснения с Мартой мне не хотелось.

Но, как гласит одна малоизвестная пословица, помяни немца на ночь и тяни руки в гору. Марта явилась почти следом за моими невеселыми мыслями о ней. Она отперла дверь, избавив меня от угрозы сломать ключ в замке, но явно не торопилась впускать в дом. С танковым лязгом тряхнув накрученной на доисторические термобигуди сединой, Марта кинулась к измученному тошнотой Экзи.

– О, маленький собак! Бедный маленький собак! – запричитала она. И тотчас обрушила на меня поток негодования, совершенно не замечая стоящую рядом Анну Моисеевну: – Бессердечный человек! Я не стану работать в этом доме! Он умирает, а ты ничего не сделал!

Я не стал объяснять ей, что еще полчаса назад ее маленький собак был как кудрявый огурчик и едва не покалечил Юла. Я просто вытащил трясущимися пальцами последнюю сигарету, раскурил, подхватил на руки вялого фокса и сунул сигарету ему в пасть. Он закашлялся и попытался укусить меня за палец.

– Фашист! – крикнула Марта и рванула у меня из рук лохматого пациента. Экзи попытался взвизгнуть, но только горестно засопел, а мы с Мартой едва не скатились с крыльца.

– Это что за цирк? – Видя, что мы вот-вот дойдем до членовредительства, Анна решила вмешаться, и, несмотря на то что делала это с видимой неохотой, ее голос звучал так строго и холодно, что Марта выпустила собаку.

Я покачнулся и едва не упал, но следователь Берг, даже немного оглушенная взрывом, не утратила профессиональной реакции и успела поддержать меня под руку, не позволив выронить пса.

– Следователь Анна Моисеевна Берг, полиция, – тем временем отрекомендовалась Анна опешившей Марте, которая тотчас примолкла и метнула в меня гневный взор, в котором читалось «допрыгался, мучитель животных, полиция».

– Это не цирк, – отозвался я. – Это терапевтический курс. Если коротко, и я и собака отравлены одним очень специфическим ядом, действие которого частично нейтрализуется никотином. Поэтому, чтобы не отправиться к праотцам, я все время курю. Затолкай в эту лохматую рожу сигарету – и он будет бегать как новенький.

Анна посмотрела на меня с недоумением и жалостью.

– Видимо, здорово тебя приложило, может, ядом, может, взрывной волной, но думать ты окончательно разучился. Укол ему нельзя было сделать?

– Так ведь лошадь убивает, – попытался оправдаться я и понял, что это прозвучало не особенно умно.

– Да-да, а хомяка рвет в клочья, – пробормотала Анна, – посветите мне, фрау Марта.

Та покорно приняла из рук доблестной полиции фонарик и замерла в позе канделябра, освещая площадку крыльца, а укротительница домработниц принялась копаться в своей сумочке. Наконец она нашла то, что искала, вынула из моих рук Экзи, перевернула его и налепила на розовый живот пса пару никотиновых пластырей.

– Бросаю, – ответила она моему изумленному взгляду. – Но курить хочется адски. Шатов, найдется сигарета для дамы?

Я похлопал по карманам, продемонстрировал пустую пачку и развел руками:

– Дома.

Анна строго глянула на загородившую нижние полтора метра дверного проема домработницу. Перевела взгляд на собаку в своих руках и передала это сомнительное сокровище старушке. Пес пару раз вильнул хвостом. Жизнь возвращалась к Экзи с каждой минутой. Моя спасительница вложила в руку Марты запасные пластыри.

– Теперь, когда ветеринарные услуги больше не требуются, мы можем войти в дом? – спросила она ледяным полицейским тоном, и Марта поспешно ретировалась, унося пса. – А в-третьих, – продолжила она, словно безобразной сцены на крыльце и не было, – я веду дело. Один из основных свидетелей, пользуясь замешательством, вызванным у представителя правоохранительных органов, то есть у меня, воздействием взрывной волны при самоликвидации андроида, пытался десять минут назад улизнуть от следствия. Так вот – не выйдет, Шатов. Пока я не получу необходимых сведений, камня для лабораторных анализов, а главное, приказа от тех, чье внимание ты умудрился на себя обратить, я буду с тобой денно и нощно, как призрак отца Гамлета…

– Перспектива, связанная с нощно, меня особенно привлекает. – Я, рывком собрав последние и предпоследние силы, сгреб разбушевавшуюся представительницу органов в охапку, втащил в прихожую и поцеловал. Для кино этот эпизод вряд ли годился. Думать о внешней эстетике и технике я не хотел, да и не смог бы. Я просто уже давно тайком пожирал глазами эту женщину, как наркоман рекламу стирального порошка, отчетливо понимая, что мечты не имеют ничего общего с суровой реальностью. Я просто чувствовал, что если не поцелую ее сейчас – случится что-то страшное. Но, к моему величайшему огорчению, оказалось, что страшное уже давно случилось – оно стояло, тактично покашливая, у меня за спиной.

– Мама, – жизнерадостно воскликнул я, оборачиваясь, – все-таки есть свои минусы в житье с родителями… Как там дядя Брутя?

Моя драгоценная маман, завернутая в длинный шелковый халат и с туго накрученными бигуди, жестом палача похлопала по ладони феном.

– Брут чувствует себя значительно лучше. Но… Ферро, что я вижу? – угрожающе проговорила она. – Еще сегодня днем ты возлежал на кровати в виде почти бездыханного тела, а уже через пару часов рвешься к новым высотам на интимном фронте. У тебя же рецидив может случиться в любую минуту… Или, может быть, ты супермен, инкарнация Ахиллеса, так я тебе сейчас быстро пятку нащупаю…

– Мама, разреши представить тебе нашу гостью, – начал я умиротворяюще, но из-за моей спины из полутьмы прихожей появилась Анна.

– Саломея Ясоновна, – весело заверила она, бросаясь к моей родительнице, – ваше чадо в полной безопасности. Прошу прощения, что не поздоровалась с вами сегодня в космопорту, не узнала вас в боевой раскраске.

– Анечка, – возопила маман, распахивая объятья, – не ожидала, что вас интересуют мужчины с такой репутацией, как у моего сына.

– Пока ваше дитя интересует меня только как ценный свидетель, – и Анна по-дружески тепло расцеловалась с моей матушкой так, словно они знакомы как минимум со школьной скамьи.

– Это заговор, – констатировал я, театрально приложив руку ко лбу, – я под колпаком. Я имею право хранить молчание?

– Ты просто обязан, – безапелляционно заявила Саломея Шатова, протягивая мне фен. – Вот тебе общественно полезное дело. Поковыряйся на досуге и через полчасика занеси мне в комнату. А мы с Анечкой попьем кофе и все обсудим.

– Отлично, ты всегда прекрасно варишь кофе, мама, – произнес я с вызовом. – Думаю, и фотографии, что я просил, ты сделала с не меньшим мастерством.

Я решительно взял фен и отправился на кухню. Все было понято без слов. Мне всегда попадались в жизни крайне понятливые женщины. Одна из них даже умудрилась меня родить.

Мама, поджав губы, выслала сунувшуюся на кухню с виноватым видом Марту, Анна поставила кофе, я честно разобрал фен и приготовился к разговору. В данной ситуации самое главное – побольше услышать, поменьше сказать. Следовательно, нужно активнее копаться в фене и чаще прихлебывать кофе.

Но не тут-то было. Обе мои фурии поудобнее уселись за столом с чашками в руках и уставились на меня, как лампа в кабинете чекиста.

– Ну, – наконец не выдержала мама, – вскрываемся, у кого какие козыри…

– По старшинству, – парировал я, – и поэтому кто же должен первым поделиться с общественностью информацией, как не ты, самая старшая из присутствующих здесь дам.

Анна улыбнулась, а мама откинулась на стуле и поднесла чашку ко рту.

– Пожалуй, у меня сейчас на руках самые неважные козыри. Да и, честно признаться, времени у меня немного, через полтора часа «Бледный локон» открывать. Заведение хоть и ночное, но для людей культурных, ценителей искусства. Так что опаздывать никак нельзя, к тому же мне необходимо познакомить Гокхэ с нужными людьми. Мальчику нельзя без хорошей рекламы.

– Почему тебя так заботят чужие мальчики, когда твой собственный изнемогает без кофе и сигареты? – спросил я, пытаясь скопировать тоскливый взгляд больного Экзи.

– Потому что ты уже не мальчик, Фе, как бы тебе этого ни хотелось. Возраст, дружочек, морщинки, мешки под глазами. Боюсь, связи в сфере изящных искусств ситуацию не спасут. К тому же ты все время куришь, – и мама положила передо мной свежую пачку.

Я удрученно вздохнул, Анна едва сдержала улыбку. Мама хотела вернуться к теме, но осеклась и с сомнением посмотрела на подругу.

– Анна Моисеевна – наш человек, – подмигнул я, разрушая настороженную тишину. – Она все знает. Ну, или почти все, а остальное узнает в ближайшее время. Во всяком случае, знать ей разрешено и даже положено. А мы с тобой просто обязаны сотрудничать и говорить только правду и ничего кроме.

Мама облегченно кивнула и продолжила:

– Придется вам рассказать мне все потом в подробностях. Так вот, что знаю я, чего точно не знаете вы. Первое: Брутя держал профессора Муравьева до самого появления спецгруппы, сдал с рук на руки. Когда доктор приехал за ним на «Скорой», они как раз грузили подследственного в машину. Второе: разговор. К тому времени Брутя был уже не вполне вменяем, поэтому передать суть разговора не смог, только велел спросить у тебя, Ферро, не снимал ли ты с консула кулон, потому как профессор утверждает, что у этих существ такие кулоны вроде религиозных атрибутов. Они получают их при рождении и не расстаются до самой смерти. И если этот кулон слетел с дипломата во время убийства, тогда он является важной уликой и нельзя, чтобы он потерялся. Вот, вкратце и более-менее логично, слова твоего дяди. Но поверь мне, когда я фотографировала тело, – она все же покосилась на Анну, – никакого кулона не было. Хотя… я заметила один странный след на груди… мертвеца. Точнее, на туловище. Кто разберет, где у него там грудь, а где подмышка.

Мама торопливо вышла и вернулась уже через минуту с телефоном, откуда выковыряла карту памяти и протянула мне.

– С телефона не видно, но если на компьютере, то можно разглядеть. Я нарочно сделала снимок с близкого расстояния.

Я встревоженно посмотрел на маму, ища следы отравления. Но она тотчас заверила меня, что перед фотосессией надела защитную маску и старалась не дышать, а после выкурила полпачки.

Успокоенный, я потянулся за картой, но мама убрала руку, заверив, что эти ценные материалы я получу только после того, как выложу свои козыри и отремонтирую фен. Я клятвенно пообещал заняться всем этим завтра, посетовав на то, что остальные жертвы мертвого дипломата – дядя Брутя и Экзи – уже видят третий сон, а я все еще на допросе.

– Не переживай, – заверила мама, – Бруту спать нормально не дадут. Я, как ты и велел, собрала все его трубки и несколько пачек табака из коллекции, так что теперь он курит каждые три часа под наблюдением доктора Маркова.

– Он тоже отравился? – как бы невзначай спросила Анна, водя пальцем по краю чашки.

Я внутренне приготовился к худшему. Предчувствия меня не обманули. Мама с жизнерадостным восторгом, искрометным шатовским юмором и обилием подробностей поведала женщине, которую я пытался уверить в своем суперменстве и неотразимости, всю историю с моим отравлением и волшебным пробуждением в образе дымковской игрушки. Анна хохотала до упаду, вытирала салфеткой слезинки в уголках глаз. А я, опустив голову, терпеливо ковырял отверткой в фене, покуда не почувствовал, что терпеть больше не в силах.

– То есть вы намерены насмехаться? – грозно спросил я. – Человеку чуть башку взрывом не оторвало, а они развлекаются…

Мама вздрогнула и со звоном поставила чашку на блюдце.

– Каким взрывом? – сдавленно прошептала она.

– Саломея Ясоновна, не волнуйтесь, – похлопала ее по руке Анна. – Чадо ваше живо и здорово. Андроид взорвался. Случайно…

Но по голосу Анны я понял, что про случайность с андроидом ей известно несколько больше, чем мне.

– И? – жестом останавливая собравшуюся заохать маму, поинтересовался я. – Что такого в этой случайности, если при упоминании о ней у тебя такой виноватый вид?

Анна попыталась было уверить меня, что ничего особенного не имела в виду, но по моим грозно сдвинутым бровям поняла, что запираться бесполезно.

– Да ладно, Шатов, – отмахнулась она, устало склонив голову. – Ничего такого… Ну, предположим, мне известно, кто послал андроида к Отто. Вот только в тот момент я не знала, что это андроид, да еще и взрывоопасный.

Я недоверчиво хмыкнул.

– Честно, Носферату! – извинялась Анна. – Я думала – просто агент. У меня хватило бы полномочий выволочь его незаметно наружу, чтобы дров не наломал…

– А он чуть было не наломал нас, – заметил я саркастически. – И кто же это чудо природы, которое послало дяденьку-бомбу в квартиру Штоффе? Могу я плюнуть этому недоумку в глаз?

Анна с сомнением покачала головой. Я заметил, что мама, выбравшись из-за стола, обходит меня со спины, стараясь ненавязчиво рассмотреть, не потерял ли при взрыве ее драгоценный отпрыск каких-нибудь значимых частей тела.

– Аня Моисеевна, – помолчав, проговорила мама. – А я могу плюнуть ему в глаз? Ведь он же не станет бить пожилую женщину?

– Скорее всего, не сможете, – ответила Анна, едва прикасаясь губами к чашке с остывающим кофе. – Потому что он не только не угробил вашего сына, но и приложил все усилия к спасению брата. Ваше дорогое чадо ворвалось в дело о гобеленах, как фокстерьер с прогулки. Натопал, наследил, все, что мог, перевернул с ног на уши. Так что, когда он позвонил одному знакомому академика Штоффе и предложил свою помощь в обмен на спасение дяди от разлагающейся туши саломарца – тот решил отозвать агента из квартиры Отто. Но, как видите, не успел – не было связи, а когда я предложила сама тихо забрать агента, то подоспела только к шапочному разбору и взрыву.

Анна говорила быстро, видимо, втайне надеясь, что нестыковки в ее рассказе не бросятся мне в глаза. Она ошибалась. Однако сил у отравленного, сотрясенного, влюбленного и перегруженного мозга хватило только на то, чтобы пропищать «аларм, недостаточно информации», после чего он отключился, и я почувствовал, что не в силах открыть слипающиеся глаза.

– Ладно. Я тебе верю. – Я пытался выговаривать слова как можно более внятно, однако вышло что-то нечленораздельное и малопонятное. – Но ровно в полночь моя уверенность в твоей правоте превратится в тыкву. Поэтому я иду спать. Звони своему знакомому. Сообщи, что с ним жаждет встретиться Носферату Шатов, ценный свидетель в деле Мертвого Саломарца. И если он не расскажет мне всех самых страшных тайн и секретных секретов, то я буду приходить к нему по ночам и пить кровь. Или я соблазню тебя. – Я, едва держась на ногах от усталости, ткнул пальцем в Анну. – И выпытаю все тайны недостойным для мужчины способом.

– А пороху хватит? – парировала Анна.

– А фен? – почти безнадежно спросила мама. – Он, между прочим, твою престарелую мать током бьет…

– Спать, – решительно отрезал я. – Если хотите, я уступлю любой из вас правую половину кровати…

– Иди уж, Джакомо Казанова, – мама вытолкнула меня за дверь кухни. Поднимаясь по лестнице, я услышал тихий шепот и взрыв смеха.

Что ж, как утверждал один очень умный лорд по фамилии Честерфилд: хорошо воспитанный человек никогда не принимает шепот и смех на свой адрес. Хотя в данном случае можно было с определенной долей вероятности утверждать, что разговор на кухне вращался вокруг моей скромной персоны.

Я не нашел в себе сил даже на раздражение. Просто поднялся в комнату и рухнул на постель.

* * *

Никогда не тешил себя мыслью о сходстве с Наполеоном, но с гордостью могу сказать, что для восстановления сил мне достаточно три-четыре часа хорошего сна на достойной кровати. Я почувствовал, что снова жив, глубокой ночью. Мысли прояснились и выстроились. Руки и ноги слушались беспрекословно. Веселые красные пятна посветлели. Жизнь, что называется, налаживалась час от часу. Значит, наступило время реванша. Я точно знал, что мама никогда не возвращается с открытий раньше шести утра, звонить в больницу и узнавать о здоровье дяди Брути в столь ранний час было по меньшей мере неприлично. А следовательно, впереди меня ожидало сладкое время разгула моей гнусной и слегка садистской натуры.

Я нашел Анну мирно спящей на диване в кабинете. Но мое сердце было холодным, как уши чекиста. Я взял ее за плечи, встряхнул и посадил, прислонив к спинке дивана. Она попробовала открыть глаза, но не преуспела и сделала попытку упасть обратно на подушку.

– Подъем, пора следствие вести. – Все-таки где-то в глубине души я подонок. Но смягчающие обстоятельства все-таки есть – со мной не соскучишься.

Анна захлопала глазами и потерла их тыльной стороной ладони.

– Не три, у тебя и так весь макияж на щеках. Умываться надо перед сном. – Я целомудренно поцеловал ее в раскрасневшуюся от сна щеку, а потом в губы. Она по-прежнему недоуменно смаргивала, пытаясь сориентироваться на местности, вспомнить, где она и как сюда попала. – Проснитесь, Армстронг, луна, – заявил я, раздвигая занавески, хотя за окнами еще как минимуму часа три не предполагалось утра. – С вещами на выход. Маленький шаг одного человека…

– Кофе, – чуть слышно выговорила самая прекрасная из всех женщин и, рухнув на подушку, снова уснула.

Я существо хоть и гадкое, но не слишком злопамятное, даже отходчивое. К тому же мне самому жутко хотелось кофе. Руки приятно было занять какой-нибудь простенькой механической работой, вроде насыпания кофе в кофемолку. В это время можно было обдумать некоторые хитросплетения саломарского дела. Шахматная доска становилась все просторнее, фигур прибавлялось, и стоило как можно оперативнее выстроить в уме хотя бы приблизительный рисунок этой непростой партии.

Едва я поднес полную чашку к губам, в дверях появилась Анна. Это снова была она, женщина, которую я боготворил. Безупречный форменный костюм, умные серые глаза и с кажущейся небрежностью уложенные на затылке волосы.

– А у тебя на щеке след от подушки, – самым издевательски будничным тоном заметил я, в надежде еще хоть на мгновение вывести ее из равновесия. Но нет. Анна Моисеевна Берг вот уже пятнадцать минут как находилась при исполнении, поэтому она даже не потерла ладонью щеку, а только саркастически улыбнулась, села и подвинула к себе чашку.

– Ну что, поехали, напарник. – Она сделала глоток и достала из сумочки блокнот, ручку и запечатанный конверт. Я вытряхнул из пачки последнюю сигарету и с наслаждением затянулся. Анна вручила конверт мне. – Твоя мама просила передать тебе карту памяти из ее телефона.

– Мне позволено будет узнать, откуда вы так близко знакомы с моей родительницей? Она же вроде бы не привлекалась. Она твой шпион? Или это очередная тайна мадридского двора?

Анна снисходительно пожала плечами:

– Никакой тайны. Мы работаем в одной сфере. Твоя мать – автор концепций нескольких салонов искусств, прекрасный знаток живописи, неплохо разбирается во внеземных видах искусств, у нее абсолютный нюх на шедевры и безупречный стиль. А ты наверняка думал, что она на выставки ходит новые платья подружкам показывать?

– Ну, в общем-то, что-то вроде того, – виновато согласился я. – Тема исчерпана. Что проснулась, вижу. Теперь вопрос посерьезнее. Знакомому позвонила?

– Да, он согласен поговорить с тобой по душам. В семь утра приедет. Кстати, твоя мама настаивала, чтобы ты на свежую голову починил-таки ей фен, – и Анна положила передо мной на стол злосчастную пыточную принадлежность из бездонного женского арсенала моей матери. – А пока ты занят ремонтом, можешь ввести меня в курс дела с убитым саломарцем.

– Не меняй тему, – прервал я. – Кто этот твой знакомец – Санек?

– Да, – отмахнулась Анна, – но вернемся к нашим баранам. Насколько я знаю из газет, некто профессор Муравьев был вызван своим коллегой и другом профессором Насяевым в качестве подстраховки при конфиденциальной встрече с саломарским дипломатом. Муравьев, известный в научных кругах своим яростным неприятием негуманоидных рас, услышав предложение саломарца организовать покушение и убийство президента, пришел в состояние аффекта и застрелил инопланетного гостя из личного оружия своего друга Насяева. Тело, насколько я понимаю, обнаружил ты…

– Если быть точным, я и мой дядя, Брут Шатов, чье имя, по понятным соображениям, ни одна желтая газетка склонять не решилась. Тело было обнаружено в транспортном аквариуме, находившемся в багажном отделении космопорта в саломарском боксе. Саломарец протух, отвратительно выглядел, поэтому вывезти его в первоначальном виде не представлялось возможным. Поэтому твой покорный слуга, то есть я, расчленил тело консула и по частям доставил на квартиру Брута Шатова, откуда саломарец совершил только одно путешествие – в морг при отделе межпланетной разведки, где и находится по сей день.

– Насколько я понимаю, – кивнула Анна, – при тесном общении с телом саломарского дипломата и ты, и твой дядя, и эта жуткая собака получили сильное отравление. А от летального исхода вас спасла одна пренеприятнейшая для окружающих привычка, – и Анна недвусмысленно помахала ладонью в изрядно прокуренном воздухе.

Я растер сигарету в пепельнице.

– Да, по всей видимости, никотин, каждая капля которого уносит жизнь ни в чем не повинной, здоровой и полной сил пони, воскрешает гнусные существа вроде меня. С дядей Брутей дело несколько сложнее. Во-первых, он получил отравление не через соприкосновение с телом саломарца, а благодаря длительному нахождению в одном с ним помещении и вдыханию продуктов разложения нашего осклизлого друга. А во-вторых, мой дядя придерживается своих жестких правил курения: он курит три трубки в день, чаще всего, утром – свой любимый вересковый «эппл», днем – фарфоровую, а вечером после ужина набивает какую-нибудь из коллекционных. Из расчета «одна трубка – три сигареты», мой дядя курит значительно меньше меня, хотя и значительно дольше. Поэтому он в больнице, а я разыгрываю из себя Марлоу.

Во время своего монолога я отчаянно копался отверткой в фене, изредка принимаясь помогать столовым ножом и даже чайной ложкой. Когда я поднял голову, Анна зачарованно смотрела на меня, подперев ладонью щеку.

– Мужчина за мужским делом – это так… впечатляюще. – Она перевернула исписанную страницу блокнота. – Странно, что ты все еще на свободе после того, как обошелся с телом посланца дружественной планеты. Думаю, некоторые структуры сочли тебя небесполезным. Надеюсь, они правы и ты пригодишься следствию. Тогда дело с отсечением головы инопланетному дипломату замнут. Мне даже представить гадко, что бы уже сталось с тобой, реши ты отпилить голову, скажем, нереитскому послу.

– Саломарцы веселее, – парировал я. – У них я, скорее всего, получу за это недели две барщины по-осьминожьи. Отработаю за нашего консула на родной планете, а потом вернусь домой, полный новых впечатлений.

– Откуда такой оптимизм? – поинтересовалась Анна, и я очередной раз зарекся хвастать перед ней какими бы то ни было фактами. Моя прекрасная леди вцеплялась в каждую новую деталь хваткой французского бульдога.

– Мой друг, андроид Юлий, слетал для меня на Саломару и кое-что разузнал о законах и нравах этого дивного нового мира, – ответил я прямо, стараясь всем своим видом дать понять, что искренне сотрудничаю со следствием. – Так что если тебе понадобится заглянуть в Уголовный кодекс Саломарской Федерации, то через несколько часов у меня будут расшифровки.

– Думаю, эти расшифровки тебе придется передать не мне, а совсем другим людям. Эх, и беспокойный ты клиент, Шатов. Может, саломарцы проще относятся к таким вещам, а вот на Земле вы с Юлием имеете шанс заработать хороший срок.

– Мы же бескорыстно содействуем торжеству справедливости. И ракушки эти саломарские мы не украли, а одолжили. Вернуть?

– Послушай, Ферро! – отмахнулась Анна. – Можешь ты до конца следствия больше ничего не нарушать? Ну хотя бы не в межпланетных масштабах! Меня интересует все это лишь в той степени, в какой имеет отношение к гобеленам Суо. Думаю, ты еще вчера понял, что эти два дела связаны. И я хочу попытаться распутать свой хвост этого клубка до того, как уже известный тебе Санек подомнет все под себя, оставив меня ни с чем, вернее, с горсткой пепла от риммианских полотен и толпами разгневанных поклонников творчества Мастера. Как видишь, я откровенна с тобой и надеюсь, что ты не будешь юлить. Теперь можешь поведать мне о том, как у тебя оказался камешек, как две капли воды похожий на те, в которые перед гибелью в огне превратились поддельные гобелены Отто?

– Честно признаюсь, смародерствовал, пока пилил нашему трупу голову. Это тот самый кулон, о котором вчера говорила мама. Камешек свалился с шеи прямо мне в руки, из чего я сделал вывод, что это подарок, – усмехнулся я, чувствуя некоторую неловкость. – Но на суде я буду все отрицать.

– Ладно, я тебя прощаю, – смилостивилась Анна, едва прикоснувшись губами к чашке. – Десяткой больше, десяткой меньше. Тебе все равно за все, что ты уже натворил, физически не отсидеть. Кофе всегда настраивает меня на удивительно милосердный лад. Скажи мне, Носферату, за это время, пока ты носишь камень на шее, он не пытался менять форму, как-то проявить себя?

– Нет, абсолютно. Как висел, так и висит. Но я совершенно уверен в том, что эти камешки в квартире Отто и мой амулет – одного происхождения. Вот только как активировать мой камешек, я пока не придумал. Но, мне казалось, наш Санек занимается исключительно бдением над самыми страшными научно-политическими тайнами, а ты ловишь маньяка, уничтожающего гобелены Суо. Как вас угораздило свести все это в одно дело?

– Не знаю, стоит ли тебе это рассказывать. – Анна помолчала, сосредоточенно помешивая кофе. – В общем, я начала работать над этим полторы недели назад. Попросили, как эксперта по творчеству Суо и следователя из команды, разрабатывающей риммианского маньяка, не привлекая излишнего внимания, оценить подлинность гобеленов в частной коллекции Штоффе. Я подтвердила их подлинность. Однако меня попросили повторить проверку. Она также не выявила ничего тревожащего. Я и сейчас могу поклясться на самом толстом искусствоведческом справочнике, что гобелены Штоффе – подлинные. Тогда вопрос был поставлен иначе – мог ли Мастер под видом гобеленов создавать новейшее следящее оборудование. Сначала эта идея показалась мне совершенно невероятной. Гобелены Суо выставлялись по всему миру, входили в коллекции очень крупных ученых и политиков, и их хозяева еще ни разу не жаловались на утечку информации. Но то, что маньяк уничтожает гобелены, было слишком похоже на заметание следов. Поразмыслив, я не стала опровергать версию шпионского назначения гобеленов и таким образом попала в это дело.

– Но при чем тут Штоффе? Его квартира охраняется так, что муха к нему в расчеты не заглянет, – вступился я за школьного приятеля. – Ты же не думаешь, что Отто причастен к шпионажу, раз у него в кабинете висит пяток риммианских ковриков?

Анна покачала головой, словно удивляясь моей наивности.

– Вот именно, – отозвалась она. – Отто – один из самых охраняемых ученых страны. Именно поэтому любые данные о его работе будут стоить очень дорого. И когда на не самых доступных ресурсах в сети появилась информация, что некто неизвестный готов вывести на рынок шпионского оборудования новую разработку и для доказательства качества своей продукции предлагает «нечто интересное» из кабинета Штоффе, все те, кто сторожит твоего друга, переполошились не на шутку. Однако мне кажется, что благодаря тебе и твоим родственникам кое-какие нити этого дела удалось связать, и довольно крепко. Поэтому, Шатов, я прошу тебя по-хорошему. Как только придет Санек, сразу, даже раньше, чем скажешь «здравствуйте», отдай ему саломарский камень. Пока тебя не обвинили в шпионаже. Я почти уверена, что у тебя на шее висит образец того самого шпионского оборудования.