Текст книги "Помощница по вызову (СИ)"

Автор книги: Дарья Вознесенская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Обычной многоэтажке в довольно зеленом районе. Рядом у нас огромный парк, и сегодня в нем полно народу – катаются на коньках, ватрушках. Горках. В детстве и я здесь гуляла и каталась, и сейчас… Сейчас мне туда хочется. А домой – не очень.

По дороге мы заехали в магазин, потому наверх я поднимаюсь с гостинцами.  “Наполеоном”, который все любят, вкусным кофе. На мысли себя ловлю, что впервые прихожу с какими-то странными ощущениями… Как-будто в гости, а не к себе домой.

Додумать эту мысль не успеваю. Дверь на мой звонок распахивается. Марьяна. С недовольным лицом.

Что ж, этого следовало ожидать.

Здороваюсь спокойно, не обращая внимания на ее гримасы, пристраиваю пакеты на пол, раздеваюсь, на кухню прохожу… На удивление тесную. Как это я так быстро привыкла к просторам Поздняковского дома?

И выдыхаю мысленно.

Папа здесь же сидит, выспавшийся и улыбающийся. Рад моему приходу. А я малодушно рада, что он не на срочной работе или еще по каким делам. Дома. И мне не придется выдерживать двойное давление от мамы и сестры. И даже если их вопросы будут не слишком приятными, я все равно под отцовской защитой останусь.

С ним рядом “серьезный” разговор  будет в рамках разумности.

К тому же я научилась... разному. Вроде совсем немного времени прошло, но последние события моей жизни замотивировали меняться гораздо больше, чем громкие лозунги и дорогие тренинги. Замотивировали держать лицо. Не оправдываться за каждое действие. Защищать себя, не мысленно.

Но все равно хорошо, что у меня будет поддержка.

Слишком хорошая девочка

Вопрос, насколько мой главный герой похож на меня, мне перестали задавать на третьей книге. Заменили на не менее тупой:   “А есть ли в книге герои, на вас похожие?”

Потому что слишком уж разные те были.

Но одинаковый ритуал. Каждому из ключевых персонажей я отдавал ровно один мой кусочек. То, что про себя называл “ключом”, заводящим механизм. Оживляющим его для меня лично. И достаточным, чтобы поверить самому в его существование.

Об этом не говорю на интервью. Обойдутся.

Но сам любил этот момент наделения жизнью едва ли не больше всего.

Кому-то цвет глаз доставался. Моему первому герою – профессия. Последнему – способность видеть другие миры. Я и правда их видел. Дугие способы существования нашей и не нашей реальности. И чтобы они не оставались только в моей голове, переносил их в книги.

Может боялся сойти с ума? Может быть.

Стал писателем, беспокоясь о собственном здравом рассудке.  Потому что в голове у меня вспышками рождался настоящий Хаос. Оседал грязными отпечатками на бумаге. И только потом, усилием воли и навыков, приобретал доступные для остальных формы.

Журналистам говорил другое. Разное. Кому-то, что ради славы и денег. Другим представлял все так, что у меня есть сверхидеи, способные излечить человеческтво. Третим показывал себя маньяком, который, если не будет писать, сам пойдет убивать.

Меня забавляло, какие статьи выходили. Противоречащие одна другой. Я их собирал, свои интервью. А вот задающие мне вопросы люди – вряд ли. Не пытались перечитать, что было написано до них или проанализировать. Иначе спрашивали бы  совсем другое...

Но кто в нашем мире беспокоится о качественной подготовке или упорядоченности?

Может из-за этого хаоса внутри, я любил, чтобы снаружи все было упорядоченно. Не менял интерьер. Людей, которые на меня работали. Строгие костюмы – они четко ограничивали контуры физического существования.

Раздражало, если кто-то менял что-то без моего позволения.

Именно на этом чувстве ловлю себя, когда Искра уезжает. И удивиляюсь. Как-то слишком быстро и хорошо она вписалась в мою жизнь и в мой дом. Будто в выложенный почти до конца витраж еще один кусочек вставили, налепили едва ли не по центру, туда, где пустовало место. Мутное стеклышко. Сразу сломавшее всю идеальную картинку. Но витраж сделавшее законченным.

Странно…

Еще более странно то, что Искру ближе к вечеру сам набираю.  А может не странно? Может стоит рассмотреть стеклышко поближе?

Сегодня я за рулем, наскреб несколько дел, которые не хотелось решать в суете последних дней перед Новым годом. Не я суечусь  – для меня этот праздник лишь повод подвести итоги. Но люди вокруг точно с ума сходят. Пытаются сделать то, за что они не брались предыдущие триста пятьдесят пять дней, закупаются тонной продуктов, которые испортятся раньше, чем их съедят. Таскаются с ошалелыми глазами по магазинам, чтобы купить подарки, которые никому не нужны.

– Алло? – звучит вопросительно. Поправляется тут же, – Здравствуйте...

– Ты когда планируешь назад возвращаться? Я неподалеку, –  дикость говорю, да.  Но говорю эту дикость настолько спокойно и уверенно, что даже самому ничего такого в этом не видится. В беспокойстве, как она будет добираться. В том, чтобы подвести свою личную помощницу до своего же дома. Пусть и придется сделать небольшой крюк.

Нет мне дела до оценки правильности или неправильности ситуации. Я делаю, что хочу. А ей хватает мозгов после удивленного вздоха не отнекиваться или на такси ссылаться, а согласиться быстро.

– Как только вы… я сразу...

Отключаюсь.

Адрес ее знаю.

Обычный двор обычного района, окна уже светятся в сумерках. Стоит у подъезда, что-то к груди прижимает и на мое появление не реагирует.  Не признает машину. Но потом вспоминает, похоже, что в гараже видела, и быстро бежит к ней, чуть оскальзываясь на дорожках.

– Здравствуйте, – повторяет, забираясь со всем барахлом на заднее сидение.

– Я похож на водителя? – спрашиваю недовольно.

– П-простите?

– Вперед пересядь. Это не такси.

Снова двери рывком. Но закрывает аккуратно, бережно почти. Не сразу пристегивается, возится чего-то, затихает. И начинает говорить о всяких делах, о которых она, оказывается, думала, и даже что-то делала…

Не пытаюсь ей подыграть и сделать вид, что хочу обсудить рабочие вопросы. Спрашиваю, обрывая ненужный лепет:

– Твой дом?

– Родителей.

– День с ними провела?

– Ну да…

– Отдохнувшей и веселой не выглядишь.

Вспыхивает.

Она и правда как-будто осунулась… Губы сухие и искусанные, в глазах почти загнанное выражение. Видел уже такое в издательстве.

Не ее это выражение.

– У тебя с ними проблемы? – спрашиваю чуть мягче.

– Не то чтобы… – снова затихает. А потом выдает взволнованно. Накипело, видимо. – У меня прекрасная семья. Честно. Только у них очень много от меня ожиданий. И я их не оправдываю. Никогда не оправдывала, а сейчас особенно. Что в издательстве карьеру не сделала, в моем возрасте еще замуж не вышла, живу сейчас непонятно где… с мужчиной.

Голос срывается, а мне весело почти становится. За ее переживаниями – давно забытые мной эмоции и жизнь. Вкусно. Гораздо вкуснее напыщенности и “усталости от всего”, что я часто вижу в своем окружении.

– Но ты же рассказала, что у нас исключительно деловые отношения?

Да, девочка, это сарказм. И она им захлебывается. Но язвить в ответ не рискует. Только добавляет вымученно:

– Им не важно. Хорошие девочки так не поступают. Даже папа так сказал...

В этом “даже” много чего-то внутреннего. Но мне интересно другое.

– А ты хочешь оставаться “хорошей девочкой”?

– Да, – не так уж уверенно.

– Зря, – уже не подавляю смешок.

– Почему это? – бурчит сердито.

– Хорошие девочки отправляются на небеса, а плохие – куда захотят.

– Уте Эрхард? – вскидывается.

– Просто наблюдение.

– Угу.  “Жила-была девочка… сама виновата”...

Какое-то время мы молчим. Но Искра перестает тяжело дышать и съеживаться, значит, не окончательно потухла.

А потом совсем оживает, когда я останавливаюсь перед рестораном:

– Где это мы?

– Я голоден. А плохие мальчики, если их не покормить, становятся совсем кошмарными. И давай без глупых вопросов, можно ли тебе посидеть в машине. Со мной пойдешь.

Искра явно чувствуют себя неуютно.

Скованно снимает верхнюю одежду, знакомо, по-жеребячьи, переступает длинными ногами в простых джинсах. Свитер одергивает и постоянно волосы поправляет, с опаской глядя по сторонам.

Ресторан не самый пафосный, просто один из моих любимых. А Искра – не девочка из глухой деревни, чтобы так переживать.

Она дергается, когда я ей стул отодвигаю. И только тогда до меня доходит – из-за меня нервничает. Из-за того, что оказывается со мной за одним столом, да еще и в общественном месте. Как спутница. Против ожидания, мне это не нравится. Что в меню вцепляется, смотрит только в него, сжимается вся на стуле напротив, как будто хочет быть подальше…

– Расслабься, – хмурюсь, – Или я подумаю, что ты ни разу в общепит не ходила. Сидишь как изваяние, а я может рассчитывал на интересного собеседника...

Напрягается еще больше.

– Интересно, если я тебя посажу на стол и трахну, это сделает тебя более мягкой и разговорчивой?

Её аж откидывает от стола и вжимает в спинку кресла –  хорошо хоть не упала вместе с ним. Глазищи круглые, рот удивленно распахнула и меню выронила, задев бокалы, которые здесь всегда стоят в качестве сервировки.

Девочка в шоке, а я смеюсь.

– Согласись, после такого предложения уже ничего не страшно?

– В-вы что это… специально? – слова толчками выходят вместе со страхом.

– А есть что-то, что я делаю случайно? – смотрю на нее внимательно.

Медленно качает головой. Потом к столу придвигается и уже спокойнее бокалы на место ставит, папку с меню берет. И вдруг спрашивает:

– Как это…

– Что?

– Как это – быть настолько уверенным в себе? Знать, что получишь все, что хочешь?

Хм. На интервью если бы меня о таком спросили, скучно мне не было бы. А Искра еще и с настолько жадным, искренним интересом спрашивает, что хочется ответить. Тоже искренне.

– Восхитительно. И, кстати, не всё я получаю...

Не всё, да. Не могу же я и правда трахнуть ее на глазах у всего ресторана? Хотя этот образ, определенно, волнует. Не возможность  сексом на публике заняться – это точно не то, что мне нравится. А то, как это могло бы выглядеть…

Скинутая на пол посуда. Её волосы, разметавшиеся по белой скатерти. Определенно, сюда нужно платье. Чулки. Шпильки. Руки за край стола цепляются, чтобы удержаться от моих толчков. Соски съежились. Влажные от моей слюны. Интересно, какого они цвета? А на вкус?

Девочка на меня взгляд поднимает и считывает что-то. Краснеет. И снова утыкается в папку. В итоге откладывает, жалуется несчастно:

– Ничего не разбираю в этих названиях. И вообще не голодная я – целый день почти за столом сидела…

– Да? И прям смогла поесть?

Уж если я что-то в характере Искры понимаю, то вряд ли она под обстрелом родственников проглотила хоть кусок.

Отрицательно головой мотает.

Официанта вызываю и делаю заказ за нас обоих. Несмотря на то, что мы живем вместе, ужинаем вот так впервые. С кем я вообще ужинаю? С любовницами. Иногда. С друзьями – чаще. Бывают деловые ужины… Или один.

Этот выход выпадает из системы.

Под внутренним микроскопом рассматриваю новый вариант –  нравится или нет. И прихожу к выводу, что неплохо. Искра не болтает раздражающих глупостей. Вообще не болтает – это я ценю. Умеет себя вести за столом, да и смотреть на нее приятно. Очки свои странные носить перестала, волосы распустила. Красиво лежат. И светлый свитер ей подходит. Правда, делает совсем юной – на контрасте я в костюме, наверное, на ее папика похож.

Но в этом даже есть непошлая притягательность.

– Расскажи мне про свою семью, – говорю, когда она суп доедает. Оправдываю свой интерес тем, что люблю досконально понимать характеры персонажей в моей жизни.

Ежится чуть под моим взглядом. И выдает неохотно:

– Мои дед с бабушкой из русских немцев. Ну вы поняли, наверное, по моей фамилии. Интеллигенты. Папа и дядя не отставали – один доктором стал, другой – юристом. Ну и мы…

– Мы?

– У меня сестра есть, – говорит еще более неохотно. – Она экономический вуз закончила, а я – литературный. Тоже белые воротнички.

– Прям династия, – хмыкаю. И решаю надавить,  – И как в такой приличной семье родилась настоящая Искра?

Вздрагивает. Смотрит изумленно и с опаской – знаю уже этот взгляд. Он появляется каждый раз, когда я заставляю её глубже нырнуть.

– Вы о чем? – шепчет.

– О том, что внутри тебя есть темнота. И зря ты не выпускаешь ее наружу.

– Цивилизованные люди должны уметь сдерживать своих демонов! – возражает запальчиво. Сердится.

Юная, милая. Интересно, когда сорвется?

Ведь и правда интересно теперь.

– Ой ли? – головой качаю, – Они должны научиться с ними жить. Об этом вся современная психотерапия. Жить, не бояться и не давать им кидаться на других людей…

– Ваши-то кидаются и кусают, – обиженно поджимает губы.

А я смеюсь. Искренне. С ней я довольно часто смеюсь или улыбаюсь. Для себя – часто.

Обрываю смех резко. И наклоняюсь к ней:

– Поверь, ты еще не видела моих демонов.

Не знаю, к чему хочу подтолкнуть её. К тому, чтобы она заинтересовалась больше? Чтобы попросила показать… всё, что я готов показывать?

Чтобы покончила со страхом нырять в темноту?  Или, наоборот, испугалась так, что отодвинулась? Перестала смотреть на меня  как на монумент, которому она пришла поклоняться? Или как на жестокого зверя, рядом с которым не стоит делать резких движений... Мужчину увидела. Просто мужчину?

Ладно, не просто. Но увидела.

Мне это всё зачем?

За этим как раз.

Благодаря Искре столько вопросов возникает. А я привык к утверждениям. И в отношении себя, и в отношении других людей.

Только вот с вопросами интереснее...

Не знаю, какой реакции от нее ожидаю, но выдает девочка, как всегда, не ту. Зубы стискивает и спрашивает тихо:

– И многим вы... показывали?

Ревность? Чувство собственности? Брезгливость к моим похождениям? Раздражает даже возможность такая… И смешно тут же.

– Тебе поименно? – склоняю голову набок.

– А у вас хорошая память или специальный блокнот? – дерзит. Опять неожиданно. И подбородок задирает. Вот значит как, Искра... Если что-то тебя задевает, ты мобилизуешься? Это можно использовать в будущем.

– Считаешь меня таким скучным? – прищуриваюсь.

– Значит, не блокнот, – делает вид, что размышляет.  А глаза загораются ведь – ей нравится эта перепалка.  И фантазии вырисовываются интересные, – Зарубки на кровати? Ящик с бельем – по одному предмету от каждой? Хотя нет, тогда бы все эти предметы мебели пришлось перевозить в новый дом…

Могла бы стать моим любимым интервьюером, если бы я позволил расспрашивать о своей жизни. Хотя… спрашивать ей незачем. Она и так познакомилась с ней настолько близко, как никто другой.  Почти никто.

– Только самые яркие впечатления оставляют следы. Так что нет, не поименно, – пожимаю  равнодушно плечами.

Странно, но у самого перед глазами – Искра, поправляющая мои брюки. На коленях, так низко, что почти лежит на полу, оттопырив зад.

Не знаю, что  у нее перед глазами  после моих слов. Но голову опускает и за приборы хватается. Как круг спасательный. Видимо надеется не утонуть после следующего вопроса, заданного хриплым голосом:

– А почему вы не были никогда женаты?

– А почему ты решила, что не был?

Вскидывается. Хмурится. Подвижное у нее лицо, дополняющее каждое слово. Сейчас – извиняющееся. Как будто думает, что обидела этим вопросом.

Меня невозможно обидеть – уж тем более не напоминанием о раннем браке.

– Но ведь нигде…

– Не всегда я был богатым и знаменитым, – откидываюсь на кресле. – И сейчас не распространяюсь о  личной жизни.

 Я никогда и никому…

– Естественно. Ты же подписала договор.

Лоб морщит, будто силится вспомнить, что же там такого подписывала. А потом неожиданно улыбается.

И снова я с толку сбит.

Тараторит потому что:

– Это хорошо. Что женаты были… В смысле, что развелись, наверное, не очень хорошо… Я не знаю, в общем. Меня всегда пугало, если у совсем взрослых людей не было серьезных отношений. Вдруг это патология? То есть я не думала, что вы ненормальный, просто…

Губу закусывает, чтобы не сказать еще какой глупости, и набивает полный рот едой.

Удивление я скрываю.

То есть теперь она считает меня “нормальным человеком”? На обычные отношения способным? Заблуждается Шапочка. Расслабляется окончательно, не замечая, насколько широко серый волк пасть раскрыл.

Решение принимаю. Что игра мне нравится достаточно, чтобы превратить ее в Игру.

Я не сплю с теми, с кем работаю или с кем у меня деловые отношения, но ведь и это решаемый вопрос. Как только мы доведем какой-то из раундов до конца, как только я с ней наиграюсь – отправлю домой. Мне ведь не так уж и нужна была помощница.

От этих мыслей внутри растекается довольная пустота. Как от стакана хорошего виски.

Я уже не разговариваю, просто ем. Искра тоже затихает. Смакует десерт. Под глазами круги – уставшая ведь, то ли неделя вымотала, то ли семья. То ли я. Не дерзит. Но немного нервничает. Испугалась и своей откровенности, и моих откровений.

В машине закукливается в свои куртки, шарфы, ремень безопасности. Руки еще скрещивает, защищаясь.

Не учитывает одного. Что заснет по дороге.  Настолько крепко – чем она по ночам занимается, так спать? – что не двигается даже когда я в дом заезжаю и мотор глушу.

Мой ход.

Чертов бесстыдник

Он – чертов бесстыдник!

Потому что засыпаю я в машине, а просыпаюсь в своей кровати. Почти обнаженная. От стука закрывшейся двери. C ноющими сосками и промежностью. Да – одна. Но я точно сама не раздевалась! И возбуждение мое вряд ли связано со сном...

Как заснула – не помню. Сил вообще не осталось. За эту неделю… за эту неделю столько всего произошло, что я вымоталась до предела. Физически, морально. И как отравленная вишенка на торте – визит к моим родителям.

Кошмар.

Кошмарней всего было то, что, в какой-то момент, когда я сидела за столом и снова оправдывалась и пыталась объяснить свою позицию, я осознала – полжизни провела так. И нормальным считала это.

Со мной всегда разговаривали так – а я терпела.

Я сама приучила своих родителей и сестру к тому, что Искра – славная куколка, которую наряжать можно. Воспитывать и управлять. И не важно, что Искре уже двадцать четыре года. Я сама всеми силами цеплялась за их отношение и образ жизни. Сложности? Поговорить с родителями – пожалеют может. Не хватило денег до зарплаты? Попросить у папы. Чувствую себя одинокой? Сестра же есть. Обидит, раззадорит, уличит – и вот уже чувствуешь не одинокой себя, а несчастной.

И сегодняшнее озарение, что не правильно это все, и правильным не было и не будет – как удар по голове.

Как и осознание, что меня не устраивает подобное. Но это я только страдаю. Моей семье вполне комфортно.  И вроде как неудобно взбрыкивать и идти наперекор, если всю жизнь головой кивала…

Борьба внутренняя вымотала меня даже больше, чем все остальное. Весь день сама с собой боролась – а потом и весь вечер. Сидя рядом с Поздняковым, который вообще не должен был быть рядом. Где это видано, чтобы он по доброй воле кого-то куда-то довозил? А не по воле так и вовсе ничего не сделает…

Он озадачил меня, голову задурил всеми теми дикими вещами, которые рассказал. Как всегда уверенно рассказывал, смакуя каждое слово. Провоцируя спрашивать больше, провоцируя додумывать, дорисовывать сочные картинки у себя в голове. А потом, получается, принес меня в спальню – на руках что ли? хотя глупый вопрос…  как еще? – и я не проснулась? И когда раздевал меня –  тоже...

Застонала и лицом в подушку уткнулась.

Принес, раздел, все видел. А я, как назло, не в одном из своих роскошных комплектов, а в обычных трусах в цветочек и не сочетающимся с ними непрозрачным лифчиком...

Дура. Вот о чем я думаю?

Сразу о многом. Например, что я, похоже, чувствовала себя рядом с ним в полной безопасности,  раз продолжала спать. И о том, что он весьма искусен в раздевании… Как бы я ни устала, если бы неумело и неаккуратно стаскивал все с меня, очнулась бы.

Аккуратно действовал. Едва касаясь, с легкостью... А что еще он делал? Трогал? Или нет?

Прикасался к моей груди, может соски царапал сквозь ткань? Проводил рукой по животу, по краю трусиков, по набухшим половым губам? Поглаживал бедра,  волосы перебирал?

То, что я думаю – это мои фантазии или все-таки смутные воспоминания? И почему, черт возьми, меня это не пугает?! Поздняков же как сталкер действовал! Как маньяк! Хотя никогда им не был...

Вот потому и не пугает. Преследование и Поздняков – две разных истории. Уверена, это только его преследовали всегда. А он избегал умело. Ему необходимости нет – столько красоток готовы раздвинуть перед ним ноги. Да что там красоток, взять хотя бы меня… Если бы он на самом деле мной заинтересовался, я бы давно уже голая к нему в спальню прибежала. Приползла. Потому что…

Черт, надо быть честной с собой. Потому что никуда моя повернутость на Позднякове не делась. И да, хотеть его стыдно, опасно и неправильно – но я хотела. И удерживала меня от того, чтобы предложить себя, не гордость – да не оставалось ее, когда он рядом! – а страх. Что как только попробует он, немедленно прогонит прочь.

А может мне это и надо? Именно этого я и хотела? Сыграть в эту взрослую игру, дойти до финиша – а потом уже перебраться на другое игровое поле?

И Поздняков вроде был не против… Стал бы он раздевать меня, если бы не был заинтересован?

Впрочем, мог и по другим причинам все это сделать. Непредсказуем, на самом-то деле. Мог раздеть, чтобы я лежала сейчас и мучалась от непонимания. Из насмешки,  желания приколоться. Мог это сделать, потому что абсолютно равнодушен, на чистом альтруизме и великодушии – как и с тем, чтобы довести до дома.

Или чтобы смутить окончательно. Придать остроты нашим и без того не совсем деловым отношениям…

Черт. Мне ведь любой вариант не нравится.

И что делать теперь, а? Бежать к нему возмущаться и обвинять в харассменте? В том, что это неприемлемо – и если он хочет и дальше со мной работать, пусть прекращает?

Делать вид, что ничего не произошло? Что я страдаю лунатизмом – и во время приступа добралась до спальни и разделась?

Уволиться? Вот прям завтра с утра? Или, наоборот, увериться, что он все не просто так, он меня соблазняет таким образом – и приложить усилия, чтобы это соблазнение, наконец, свершилось?

Я вздохнула и села на кровати, прижав к себе подушку. Глупо… все это так глупо. Я наивный ребенок по сравнению с ним и с его задумками. И что бы ни сделала, все равно буду на много шагов позади. Все равно он в свою пользу все вывернет. Любое мое действие превратит при желании в глупость.

Знала одно – я не готова пока увидеть его демонов...

Вот только я не знала, что скоро покажу своих.

***

Эту журналистку я невзлюбила сразу.

C того момента, как она зашла в дом, цокая умопомрачительными каблуками сапожек. А потом переобулась в не менее умопомрачительные туфли с острыми носами.

– Евгения Смойлина, – сообщила громко и с вызовом. И руку протянула Позднякову. Эффектно.

Чтобы поцеловал?

Тот лишь пожал длинные пальчики. С непроницаемым лицом. Но я не могла не заметить вспышку интереса в стальных глазах.  И внутренне передернулась.

Нормально ведь все было… Я несколько раз разговаривала по телефону со смешливым и чуть картавым мужчиной, продюсером съемки. И группа съемочная приехала нормальная  – в моем понимании. В джинсах, с улыбками и бородами, обвешанная проводами, штативами и камерами. Где они откопали эту… Евгению? С ее тщательно уложенными волосами, яркой помадой на пухлых губах и в такой узкой юбке, что будь у нее задница на сантиметр жирнее идеальных девяносто – шов точно треснул бы?

И даже не поноешь, что вульгарно и безвкусно. Шикарно… именно так и должна выглядеть женщина рядом с Поздняковым. Будь она хоть журналисткой, хоть помощницей.

В общем, сразу не понравилась  она мне. А когда выяснилось, что Евгения не только интервью будет брать, но и является редактором  съемки, я совсем стухла.

Два дня смотреть на нее и на ее изящный наклон головы, когда она внимательно ответы слушает? На ноги длинные в тонком черном капроне? На то, как она умеет изгибаться, когда садится на кресло? И не только смотреть – обслуживать ее? Я же вроде как на подхвате должна быть… кофе и чай готовить, принимать еду доставленную…

Настроение портилось с каждым моментом.

С интервью, которое было и в самом деле продуманным и следовало четко заранее согласованному регламенту. И не было повода обвинить её в непрофессионализме.

С того, как она смеется… глубоко и уместно.  Как ею все очарованы. Совершенством таким…

С того, как умело и профессионально она руководит растрепанными операторами и звукорежиссерами. Как грамотно умеет выбрать картинку и выгодный ракурс.

С уместных замечаний по поводу съемок и освещаемых тем. И я бы не догадалась таким вот образом все сделать… Вот так довести до идеала это мини-курс для писателей.

С того, насколько яркая она и позитивная. Даже мне улыбалась, даже мне будто понравиться хотела… Да не буду я тебя любить!

А хуже всего было то, как я на это все реагировала. Как глупый ревнивый ребенок. Понимала ведь, что не надо так, что не красит это меня и ничем не поможет – а сама визжать хотела и плакать. Потому что она была великолепна…

А я просто нелепа в своей ревности. И такое зрело внутри…

Черное. Острое. Мерзкое.

Не удивилась почти, когда все группа уехала в соседний дом отдыха, где номера для них сняты были, а она задержалась. Потому что “на своей машине”. И с попусительства Позднякова. Который к вечеру галстук ослабил и откинулся на спинку своего любимого дивана. Тихо с ней беседовал. Не замечая меня, застывшую на кухне – кто я вообще? Кухонный агрегат...

Это снаружи я застыла – внутри клокотало. От самых разных мыслей.

Как скоро эта беседа перейдет в горизонтальное положение?

Как скоро его руки, держащие сейчас сигарету с зажигалкой, притянут эту гибкую и женственную куклу к себе? Может быть он надавит на плечи, чтобы на колени встала… Может быть резко перевернет на четвереньки, чтобы роскошный зад, обтянутый тонкой тканью, перед ним оказался?

Я не знала, какая у Позднякова личная жизнь… старалась не думать об этом. О том, что у него есть потребности, которые ему надо удовлетворять. И вот эта картинка двух сексуально заинтересованных друг в друге людей, которые знают, чего хотят от жизни, похожа была… На начало удовлетворения потребностей.

Я запрещала себе мысли о том, что однажды что в дом кто-то придет. “Знакомая” или роскошная девица из агентства, готовая на все. И что мне надо будет запереться в своей комнате, или это будет в мой выходной.

В многостраничном договоре об этом ни слова не было.

Не знала, да… но поняла вдруг, что вцеплюсь сейчас в ее идеальную прическу. Или в его щеки, с выступившей уже щетиной.  Если немедленно что-то не сделаю – вцеплюсь. Хотя не имею на это ни малейшего права.

Шипение глупое едва подавила, зажмурилась – ну конечно, злые слезы полились, – а потом почти вслепую, вдоль стены, незаметная, как всегда, влетела в гардеробную. Куртку натянула, сапоги, и выскочила на улицу через боковую дверь.

В темноту, на обжигающий холод.

Все лучше, чем сгореть в ревнивом пламени…

Ломанулась напрямую, через сугроб, сразу на задний двор. Туда, где на первый взгляд хаотично росли разлапистые ели, сгибающиеся под тяжестью снега, который никто никогда не трогал.

Вот и уйду подальше! Чтобы из окон не было видно, и вообще ниоткуда!

Ушла.

Удивительный участок у Позднякова. Сказочный. Как дом. Ему то ли грамотный ландшафтный дизайнер попался, то ли сам он догадался, что не надо ничего вылизывать и засаживать искусственными карликами. Огромное пространство выглядело ухоженным, но лесом. Дремучим, но сказочным. Таким продолжением леса настоящего, от которого отделял незаметный в темноте забор.

Я в этот “безопасный лес” влюбилась сразу. И гулять здесь обожала. Вот только сегодня я не утеплилась, как обычно – чтобы штаны с начесом, шапка, свитер, варежки – выбежала как была. И холод сразу пробрался под куртку, сдавил горло, заморозил пальцы и ноги в тонких колготках. Да еще и снега зачерпнула широкими валенками, пока лезла через сугробы… Эти валенки для хозяйственных работ использовали, ну и я иногда одевала. Тепло ведь, если снега туда не пихать.

Я же и минуты здесь не продержусь! А за минуту те, двое, не определятся, что делать собираются…

Всхлипнула. Совсем по марк – твеновски подумала, что вот умру я, и они пожалеют… Поймут, какую замечательную Искру потеряли! И тут же отругала себя. Слезы с трудом вытерла – примерзли что-ли? – и назад в дом поползла. Чтобы побыстрее – снова через сугробы, а не по витым едва заметным дорожкам. Ног уже все равно не чувствовала. А совсем недолго ведь бунтовала...

Идиотка.

– Идиотка, – сердито вторит моим мыслям Поздняков, когда я непослушными от холода пальцами  с замком на боковой двери  кое – как справляюсь и ледяным сугробом в дом заползаю. Не с главного же входа заходить, где они там...

Дергает меня на себя, придавая ускорения, и я даже понять не успеваю, как и что происходит, оказываюсь выпутана из валенок и куртки, затащена в гостиную и усажена перед камином. На тот самый диван…

– А где… Ев-вгения? – спрашиваю, стуча зубами.

– Там, где и положено ей быть, – отвечает Поздняков насмешливо и строго. И плед мне кидает,  – Завернись.

А где положено? В его кровати?

Если спрошу – еще большей идиоткой себя выставлю. Я ведь сотрудник его. Прислуга в доме. Что угодно он может делать – я  должна молча уйти. Или отвернуться. Прав не имею на вот такие взбрыки, на ревность… точнее, ревновать-то я могу. Это мои чувства, эмоции, куда ж я их дену-то? Но показывать  их – нет.

Пальцы покалывает, из носа течет, ноги в мокрых колготках, кажется, уже не такие ледяные – но я сама как статуя из льда. Сижу, стиснув края пледа, спину держу прямо и на огонь смотрю, чувствуя и раздражение на себя, и стыд, что все-то они поняли, посмеялись надо мной…

Он всё понял…

– Так что ты делала на улице? – голос Позднякова близко раздается и неожиданно близко. Похоже он встал позади дивана и наклонился к моему уху.

Я дергаюсь, но не оборачиваюсь. Продолжаю сидеть ровно.

Хватит дергаться потому что. И так глупостей наделала.

– Прогуляться решила, – сообщаю заведомую ложь. Хрипло, – Подышать свежим воздухом. Весь день в доме…

– А одеться?

– Не догадалась. Вы… спасибо за плед,  –  мысли скачут, –  Но вы… не сидите тут со мной, я не отвлекаю. Мне больше помощь не нужна… Я сейчас согреюсь и тихонечко пойду к себе.

– А я могу заниматься чем хочу? Это  ты имеешь в виду? – его дыхание уже мочку обжигает.  – И чем же я хочу заниматься? Расскажи мне Ис-скр-ра... Судя по твоему поведению ты очень хорошо знакома с моими желаниями. Что я хочу, кого...

Господи, он действительно понял… Понял и издевается! Надо мной смеется. И на место меня ставит, с моими фантазиями и подозрениями. Лучше бы грубо осадил, чтобы не лезла, а не вот так.