Текст книги "Успеть сказать люблю (СИ)"
Автор книги: Дарья Волкова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)
Глава 10. Грузчики в порту
Наш Костя кажется влюбился
Кричали грузчики в порту
Он смутно помнил, как прошли следующие несколько часов. Как ехал в больницу – не помнил вообще, категорически, не отложилось в памяти, какой-то психологический телепорт. Очень невнятные воспоминания, как пытался что-то узнать, скандалил с медицинским персоналом, пытался прорваться в отделение, кричал. Кажется, его пинками спускали с лестницы. В голове более-менее четко отложился только один вопрос. Наверное, заданный врачом из реанимации: «Вы девушке кто? Мы даем информацию только близким родственникам».
И в самом деле, кто он девушке? КТО?!
Опомнился Костя на лестничной площадке между этажами. Какой это этаж, какой корпус, какая больница – приставь ему нож к горлу, не ответил бы сейчас. Константин стоял, уткнувшись лбом в угол. Отгородившись от всего мира. Он не знал, не понимал, что ему делать в этом мире, если…
Он ничего не знает. Никто ему ничего не говорит. Ужасная давящая неизвестность там, за его спиной. Костя стоял так долго, разглядывая выкрашенные бежевой водоэмульсионной краской обои. Оборачиваться было страшно. Пока его мир состоит из двух смыкающихся углом стен – в нем нет места тому, жуткому, о чем даже думать было невыносимо, но возможность чего остро чувствовалось. В какой-то момент Костю начала бить дрожь. Он сильнее вжался лбом в стену. И в этот момент перед глазами возник клетчатый носовой платок. Держала его мужская рука, а хриплый голос откуда-то сзади произнес:
– На, вытрись.
Константин взял платок. И медленно обернулся.
Рядом стоял Шевцов. Враз, кажется, постаревший лет на двадцать. С запавшими и покрасневшими глазами, с какой-то неаккуратной седой небритостью на лице. И вообще весь как-то неряшливо, неопрятно одетый.
– Мы с дачи прямо приехали, – Иван Валерьевич будто прочел его мысли. Одернул рубаху. – С теплицы меня сдернули.
И тут Костя словно проснулся. Сжал в руке платок.
– Мне ничего не говорят. Расскажите.
– Да что рассказывать-то… – Шевцов устало привалился к стене, ссутулился. – Они же нелюди… Хуже зверей…
– Кто?!
– Наркоман Аньку пырнул. Я даже и не понял точно… – Иван Валерьевич зябко передёрнул плечами. – Как это получилось. Как это вообще могло случиться… с моей дочерью…
– Состояние какое сейчас? – мозг у Кости начал потихоньку включаться.
Шевцов тяжело вздохнул. Забрал у Кости платок, вытер лоб.
– Что говорят врачи?! – Константин повысил голос.
– Да что они говорят, – голос Ивана Валерьевича звучал тихо-тихо. – Нету, говорят, почти никакой надежды. С такими повреждениями и такой кровопотерей, говорят, выживают один-два из ста. Вот что они говорят, эскулапы чертовы.
В груди Константина зародился страшный, нечеловеческий вой. Но наружу он почему-то не прорывался и бился внутри, резонируя, разрывая все нутро.
Да не может этого быть!!!
– Любаша моя в церкву помчалась, – вдруг неожиданно продолжил Шевцов. – Есть тут какая-то маленькая, прямо на территории больницы. То ли молиться, то ли свечку ставить за здравие. Будто помочь это может, – Иван Валерьевич выпрямился, оторвал спину от стены. И тут же покачнулся, Костя неосознанно подхватил его под локоть, но Шевцов резко отстранился. – Да оставь. Держусь еще на ногах!
Как же им трудно. Ему-то едва выносимо. А они… это же ребенок. Которого ты любил всю жизнь, растил, а теперь вот… Вой, что бился внутри, прорвался наружу каким-то загнанным хрипом, перешедшим в кашель.
Шевцов взял Костю за рукав и повернул к окну.
– Смотри, видишь? – указал на неприметное серое одноэтажное здание чуть в отдалении. – Знаешь, что там?
– Нет.
– Это морг. Вот я стоял тоже у окна, выше этажом, и думал – еще не там. Еще не там. Я же увижу, когда ее туда… повезут… – теперь закашлялся уже Шевцов, зло вытер и без того красные глаза. – А вон там, видишь! – махнул рукой в другую сторону, где виднелся небольшой купол с крестом. – Любаша моя там. Думает, что поможет. Верит. Верит, понимаешь, – с какой-то надсадой произнес Шевцов, – что купол этот поможет!
– А вы во что верите, Иван Валерьевич? – неожиданно для себя и тихо спросил Константин.
– А я, Костя, верю в справедливость – так воспитали меня. В справедливость я верю, слышишь?! – голос Шевцова почти сорвался на крик. – А если с Анькой случится что-то совсем плохое – так это несправедливо будет, вот как!
Они замолчали, оба. Снова привалился к стене Шевцов. Его примеру последовал Костя. И спросил негромко – даже не Шевцова – себя, наверное.
– И что теперь делать?
– Верить – что нам еще остается, – неожиданно ответил женский голос. На середине лестницы стояла Анина мама. Такая же растрепанная, как муж, с красными глазами, тоже враз постаревшая и в простом цветастом платье.
Костя оторвал спину от стены, сделал шаг, развел руки. И через несколько секунд Любовь Андреевна рыдала ему в грудь, судорожно всхлипывая и приговаривая: «Ох, Костенька, Костя, беда-то какая…».
Когда на тебя сваливается такое горе, что кажется невыносимым, неподъемным, не сдюжить никак – иногда вдруг оказывается, что эту непосильную тяжесть все же можно выдержать. И сделать чуточку легче. Если горе есть с кем разделить.
Как потом получилось, что он оказался дома у Шевцовых, Костя так и не понял. Константин проводил родителей Ани до их машины, а Иван Валерьевич, перед тем как закрыть дверь, спросил:
– Адрес наш помнишь?
Костя кивнул. И спустя сорок минут сидел на кухне у Шевцовых и пытался что-то съесть. Кусок не лез в горло, спиртное тоже. Попросил у Ивана Валерьевича сигарету – может, поможет? Но получил лишь угрозу схлопотать подзатыльник – мол, нечего начинать. Угрозе Константин не поверил, но от идеи покурить в итоге оказался. А потом, когда Иван Валерьевич вернулся с балкона, они зачем-то сели смотреть альбом с фотографиями. Снова.
Только сейчас все было иначе. Костя старательно гнал от себя мысли, что может быть, эти фото – все, что останется. Вместо этого проявил гораздо больший интерес, чем в прошлый раз. Выспрашивал, слушал рассказы, запоминал клички собак. Это Муха. Это Кукла. Это Елка, мать Норда. А это Бой, брат Норда. Собаки, сослуживцы, семейные фото. Этому альбому нужны, необходимы новые фотографии. На которых Аня и Костя. Вместе.
Только вот от Константина ничего не зависит.
Самым неожиданным итогом этого дня стало то, что Костя остался ночевать у Шевцовых. В десять вечера Иван Валерьевич в который раз позвонил в отделение, ему там дежурно ответили: «Без изменений».
Константина положили в Аниной комнате. Он попросил не стелить ему свежее белье и теперь лежал, уткнувшись носом в подушку. От наволочки слабо пахло Аниными духами. Самой Анечкой. Она словно обнимала его. Но перед глазами все равно нет-нет, да и всплывало серое неприметное здание. И даже мерещилось, как к нему подвозят каталку, на которой укрытое простынею тело.
Нет. Нет, слышишь, нет. Не смей. Не уходи, не оставляй. Я здесь, я жду тебя, я говорю с тобой.
Я тебя люблю.
Когда Костя наконец забылся коротким и тяжелым сном, небо на востоке уж начало потихоньку сереть. Кажется, только сомкнул глаза, а его уже негромко окликают.
– Костик, вставай, завтрак на столе.
* * *
– Почему ты не брал трубку?! – вместо приветствия заорал на него Макс. – Я чуть с ума не сошел! Где ты был?!
– В больнице, – бесцветно ответил Костя. Сел на диван и уставился в одну точку. Когда они были втроем – он и Анины родители – было как-то… проще. Легче. Ношу делили на троих. Теперь, кажется, она снова привалила на плечи, придавила, не вздохнуть. Невозможно дышать, когда ты смотришь на часы, на то, как движется секундная стрелка, и думаешь: «А сейчас? Сейчас еще жива? Еще дышит? Или именно в этот момент, именно вот в эту секунду, она… Или в эту? Или в следующую…» И от этого накатывает такой тошнотворный ужас, что… что хочется забиться, закопаться, завыть. Но ничего из этого сделать не получается. Даже слез, и тех – нет.
– Кость… – Макс присел перед ним корточки.
– Не заставляй меня рассказывать, – все так еж бесцветно проговорил Константин, глядя куда-то поверх Малышева плеча.
– Да основное я знаю. От Раисы Андреевны, – негромко проговорил Макс. – Разве что самых свежих новостей не знаю.
– Нет никаких новостей. Состояние стабильно тяжелое. Надежд особых нет, перспективы херовые, – Костя, наконец, перевёл взгляд на лицо друга. Но видел не его. Перед глазами стояло серое неприметное одноэтажное здание. – Единственное, на что можно рассчитывать – на молодой здоровый организм. Что справится. Так и сказали – молодой здоровый организм, представляешь? Ор-га-низм… – Костя уткнул лицо в ладони. Женщина. Молодая, красивая, любимая – организм. Который где-то там, на больничной кровати, в реанимации, борется с последствиями страшной раны. Или… уже не борется.
А он ничем… никак…
– Кость… – к его ладони прикоснулись пальцы Макса. – Послезавтра инвесткомитет, помнишь?
– Мне все равно.
– Мне не все равно.
– Вот ты и готовь все документы. А от меня отстань, – Костя отнял руки от лица, откинулся на спинку дивана, прикрыл глаза. Чтобы через пару секунд оказаться резко поднятым с дивана за полочки рубашки. Даже не поднятым – вздернутым. Константин ошарашенно уставился на Макса. Костя и выше, и тяжелее – а Макс сумел. Вот же Геракл польский, мать его.
– Значит так, – Макс еще раз профилактически дернул его за полочки. Потом разгладил смятую ткань, разжал пальцы. – Слушай меня внимательно. Два раза повторять не буду. У нас инвесткомитет послезавтра. Если ты не приготовишь документы – мы пролетим как фанера над известной европейской столицей. На крупную сумму.
– А мне по хер! – рявкнул Костя.
– А мне не по хер! – ответно рявкнул Макс. – Это наше дело. Это наш бизнес. Это единственный источник дохода – для тебя и для меня.
– Как ты можешь думать о деньгах в такой момент?! – Константин махнул рукой. Такого от Макса он совершенно не ожидал. – Тоже мне – друг…
Хотел отвернуться, но Малыш ему не дал – снова ухватил за полочки рубашки.
– А что ты скажешь, друг мой, своей жене, когда она выйдет из больницы? «Извини, дорогая, я просрал свой бизнес, пока ты была нездорова»?
– Какая – жена?! Какая – нездорова?! – Костя понял, что говорить не может. А вот орать – запросто. – Что ты несешь?! Да она, может быть, именно в этот момент умира…
– Не смей!!! – Костя никогда не слышал, чтобы Макс так орал. Точно оглохнет теперь. – Не смей думать об этом! Аня в больнице. Нездорова. Но поправится. Обязательно поправится. А тебе надо заботиться о том, что будет, когда это произойдет. Я не думаю, что инструктор служебного собаководства слишком уж много зарабатывает. Так что содержать семью тебе, Константин Семёнович. Как ты это будешь делать, если сейчас собираешься забить на проект, который мы выпестовываем полгода, а?
Константин моргнул раз, другой. Максимилиан зашел и вломил с той стороны, откуда вообще Костя не ждал.
– Ты не имеешь права раскисать, – безжалостно давил на него пан архитектор. – Прекрати сопли по манжетам размазывать. На тебе семья, жена, дети.
– Какие дети? – прохрипел Константин. Мозг ушел на жесткую перезагрузку.
– Ну а что, вы детей не планируете? Ты не думал об этом? – неумолимо гнул свою линию Макс. – Что, не думал даже – сколько будет, кого хочешь – сына, дочку?
Костя смотрел на друга так, будто видит в первый раз в жизни. Вздохнул – тихо-тихо, но острый комок боли в груди будто стал немного меньше.
– Два пацана у нас будет.
– Ну да, конечно, Сёма и Костя, как я сразу не сообразил, – фыркнул Макс. – Ну так вот, господин Драгин, – Малыш развернул его за плечи в направлении рабочего стола. – Марш за компьютер. И ваяй документацию. Аня, Сёма и Костя хотят кушать. В перспективе.
Константин сделал шаг, другой. Неуверенно опустился в кресло. Поднял крышку ноутбука.
– Кофе хочешь? Гуталина? Сходить, купить тебе? – раздался сзади голоса Макса.
– Хочу, – после паузы ответил Костя. – И кофе, и гуталин. Только ты не уходи. Отправь кого-нибудь. Не оставляй меня одного. Пожалуйста.
Потому что когда есть с кем разделить – то не так страшно.
Плеча едва ощутимо коснулась рука, а потом Макс заговорил демонстративно бодрым голосом.
– Это запросто. Зря, что ли, наш офис-менеджер с такими длинными ногами. Мигом все организует.
* * *
Как вечером он снова оказался у Шевцовых, Костя тоже не мог объяснить. Просто позвонил Иван Валерьевич и как-то сурово и одновременно смущенно спросил:
– Любовь Андреевна тут интересуется – ужин во сколько накрывать?
Что Костя мог ответить на это? Что не приедет?
– К восьми. Или к половине девятого. Работы много.
– Смотри, не задерживайся, разогретое будет не вкусно.
Не опоздал. Наверное, было вкусно, но вкуса Костя не различал. Он вообще жил как-то… частично. Не различал вкусов, не слышал многого, не замечал еще больше. Раз нельзя думать про Аню – так он весь день как проклятый пялился в цифры, колонки, строчки. На звонки отвечал Макс.
И теперь он стоит на балконе в компании отца Ани. А вот запах табачного дыма чувствуется отчего-то остро. Словно он принадлежит той части мира, где все важно.
– Знаете, Иван Валерьевич, а вы оказались правы.
– В чем это?
– Вы сказали тогда, перед поездкой… – Костя словно со стороны слышал свой голос. А говорил он медленно, будто даже неохотно или как под гипнозом. – Что Аня меня любит. Это правда. Она сама мне сказала это, там, в Испании.
– Ну что ж… – Шевцов неопределенно буркнул и дернул плечом. А Костя продолжил:
– А я ей ничего не сказал. Она мне: «Я тебя люблю, Костя». А я… я промолчал.
Иван Валерьевич крякнул и достал еще одну сигарету.
– Не знаю, почему смолчал, – так же заторможено Константин вел свою исповедь. – Думал, успею. Думал, куда торопиться. Думал, время еще есть. А теперь она лежит там и не знает… как сильно я ее люблю…
Последние слова приходилось проталкивать через горло. Там было так туго и тесно, что непонятно, как воздух проходит.
– Узнает еще! – Шевцов шлепнул ладонью по перилам. – Не может такого быть, чтобы не…. Я вот что тебе скажу, Константин, – Шевцов повернулся к Косте. Поправил ему воротник рубашки, застегнул верхнюю пуговицу. – Анька у меня – боец! Вот какой характер у моей дочери! – поднял вверх сжатый кулак. – Не может она сдаться. Обязана победить. Разговор, опять же, у вас остался… незаконченный.
Двое мужчин какое-то время смотрели друг на друга молча, а потом, не сговариваясь, вышли с балкона.
Они еще пили потом чай. О чем-то говорили – в основном Любовь Андреевна расспрашивала Константина о семье. И все это на фоне звонков в отделение. Каждый час – так они решили. И там все тот же стандартный ответ: «Без изменений». Ожидание выматывает.
К сожалению, Анина мама сменила постельное белье. Но Константин все равно не жалеет, что снова остался у Шевцовых. Один, у себя дома, он бы сошел с ума. Сейчас его дом здесь, рядом с людьми, с которыми его теперь связывают невидимые, но прочные нити.
Костя без зазрения совести порылся в шкафу и нашел Анину пижаму. Положил под голову. Так лучше.
Нет. Нет, слышишь, нет. Не смей. Не уходи, не оставляй. Я здесь, я жду тебя, я говорю с тобой.
Я тебя люблю.
* * *
На следующий день Костя поехал в больницу. Звонки звонками, а вдруг надо приехать – чтобы получить хорошие новости. Надо сказать спасибо Ивану Валерьевичу, он сообщил медперсоналу, что Константин свой, и с ним говорить про Аню можно.
Говорить с ним не отказались, но надежда на хорошие известия не оправдалась, и ничего нового снова не сообщили. А на лестнице Костя встретил лейтенанта Ефимова. Тот встрече обрадовался.
– Ну что, как там? – Ефимов кивнул головой в сторону дверей отделения.
– Все так же.
– Новостей нет?
– Нет.
Ефимов вздохнул. Привычным жестом снял форменную кепку и потер лысину. Вернул убор на место. Полгода назад он делал точно так же. Тогда все было иначе. Аня была здорова, стояла рядом и смеялась. А сам Константин тогда и не знал, что влюбится в эту девушку – всерьез и без памяти.
– Расскажи, как это произошло? – кивнул в сторону подоконника. – Ты с ней был?
– Был, – кивнул Анатолий. Они устроились у окна, там же, где два дня назад стояли Костя и Иван Валерьевич. – Да только все никак не пойму я, как оно… – махнул рукой. – Да вроде бы все было как обычно. Мы втроём в парке, на патрулировании – я, Нюра, Норд. И тут мне жена звонит. А Нюра – она, знаешь, деликатная такая. Всегда уходит, когда по личным делам звонят. Ну и тут тоже – ушла вперед, да за поворот, там он сразу. А я в телефон, значит. А там слезы, сопли, ничего не пойму. Оказывается, малой бесился, скакал по дивану – сын у меня, два с половиной года. И умудрился упасть с дивана – да за холодильник, он рядом стоял. И к стене неплотно. Так этот бесеныш бахнулся между холодильником и стеной. И застрял там. Орет, конечно. Жена пока холодильник отодвинула, а там сзади решётки радиаторные, холодильник старый, родители отдали. Короче, ободрался весь в кровь. Малой орет, супружница моя рыдает – «Толя, что делать?!» А я что сделать могу, если я на службе? Ну, говорю, «скорую» вызови или на такси сама в больницу – может, зашить там надо, если рассечение глубокое. Пусть доктор посмотрит, доктору виднее. В общем, у меня в трубке шум и гам, я и не сразу понял, что Норд лает. Ну а как понял – телефон в карман, за табельное и бегом.
Толя помолчал, поскрёб в затылке.
– Ну! – поторопил его Константин.
– Трое их было, – вздохнул Анатолий. – Одного Норд завалил, второму я в бедро пулю всадил. Третий успел удрать. Но его возьмут, может, уже сегодня взяли – эти утырки своих сдают как стеклотару. Может, и притон какой найдут да прикроют под это дело. Кто там Аньку конкретно ножом пырнул – это уже ведомство Раисы Андреевны по пальчикам выяснит. Да толку-то… что один, что второй, что третий – без соображения.
Рассказ Ефимова вызвал у Кости приступ практически неконтролируемой ярости. Как же хочется найти того, кто виноват. Будто от этого станет легче.
– Что же ты девочку, напарницу свою не уберег, а, лейтенант Ефимов?
Лейтенант Ефимов недобро зыркнул на Костю. И понурил голову.
– Думаешь, сам себя не спрашивал? Я же с ней был, сидел все время потом рядом, и «скорую» вызвал, и пальцами раны зажимал, чтобы крови меньше выбегало. Думал – если Нюрка сейчас у меня на руках помрёт – мне-то самому как жить потом? А у меня жена и ребенок маленький. Не знаю, брат. Не знаю. Работа у нас такая. Рисковая. Все под богом ходим.
Косте ответ не понравился. Даже зубами скрипнул. Должен быть виноватый. Должен!
– А что же Норд ваш хваленый, как же он Аню не защитил?
– Да если бы не Норд, Нюра была б сейчас не в реанимации, а в морге! – вскипел Ефимов. – Он самого здорового бугая завалил. И держал обоих потом, пока я с Нюркой возился! Так что на Норда не гони, он дело свое сделал. А его вон… – Толя вздохнул и снова понурился.
– Что – его? – Костя никогда бы не подумал, что ему будет какое-то дело до этой зубастой ушастой скотины.
– Не жрет он ничего третий день, – ответил Ефимов хмуро. – Воет, не переставая. Всех собак переполошил. Его отсадил в отельный вольер – все равно воет. Не жрет. Почти не пьет. И воет.
Костя не сводил внимательного взгляда в макушки Анатолия. Тот поднял голову.
– Может быть, его как-то можно кормить… ну как больных, принудительно? – спросил Костя нерешительно.
– Чудак-человек, – невесело усмехнулся Ефимов. – Кончат его, сегодня или завтра.
– Как – кончат? – не понял Константин.
– Не знаю я, как! – огрызнулся Анатолий. Засунул руки в карманы камуфляжных штанов. – Может, укол какой делают. Или удавка. Вряд ли из огнестрельного, хотя черт его знает…
Впервые в жизни Костя почувствовал на себе, что означает выражение «Волосы стали дыбом». Зашевелились на затылке. От ужаса. Что так спокойно говорят о лишении жизни существа, спасшего Ане жизнь.
– За что?! – голос звучал громко, почти криком.
– А что с ним делать? – устало ответил вопросом на вопрос Толя. – К работе он теперь не пригоден. У животных тоже ведь бывают стрессы. И они, как и люди, могут их не пережить и двинуться кукушкой. С Нордом это и произошло. Он тронулся из-за всего этого – он Нюрку, знаешь, как любил? Он же чует, что с ней беда. Может, вину чует – хотя кто их разберет, собак. Это Анька в них шарила, а я только «фас» да «фу» мог скомандовать. Может, где в Европе бы придумали, что с ним сделать – вроде как, даже есть такая профессия – зоопсихолог, мне Нюра рассказывала. А у нас до этого дело еще не дошло. А если такая собака, как служебная немецкая овчарка, да еще с сорванной кукушкой – тут разговор короткий.
– Где питомник?
– Ты чего? – удивлённо уставился на Константина Ефимов. – Зачем тебе? Ты же собак боишься.
– Где расположен питомник? Адрес какой?
* * *
Он уперся в подготовку инвестиционного проекта так, будто от этого зависела жизнь. Костя даже и установку себе такую дал. Не уточняя, чья это жизнь. Вылизывал проект до блеска, словно дела важнее нет. На звонки за все время ответил два раза – там очень нужные люди звонили. Ну и Шевцову всегда отвечал, конечно.
За два часа до начала заседания инвесткомитета Косте показалось, что он нашел еще одно изящное решение, как увеличить привлекательность проекта. И принялся спешно снова все перекраивать. И в этот момент на плечо легла рука. Константин сдернул наушники и обернулся. Ну, кто это мог быть еще, кроме Макса?
– Ась?
– Кость, телефон трезвонит.
– По хрен, мне некогда, могу на беззвучку перевести, если мешает, – Костя снова потянулся за наушниками.
Макс перевел красноречивый взгляд на Костин смартфон, и Константин после небольшого раздумья взял аппарат в руки. Ну не до телефона сейчас, когда еще не все проверил!
На экране значились два непринятых от Ивана Валерьевича. И вот – третий.
Совершенно неконтролируемый, не поддающийся никакому логическому объяснению страх сковал все Костино тело. Зачем ему Шевцов звонит с утра, да еще третий раз подряд?!
Они все трое ждали новостей. И там, наверное, новости. Дождались. Но вот какие…
– Возьми ты трубку, – почти беззвучно прошептал Константин. После паузы Макс кивнул и медленно протянул руку. Телефон продолжал упорно трезвонить.
– Добрый день, – предельно ровно проговорил Максим в трубку. – Нет, это не Костя, это Костин друг. Константин сейчас на важной встрече, но он просил меня брать трубку, если вы будете звонить, Иван Валерьевич. Вдруг какие-то новости… Да, слушаю.
Кровь, дыхание, время – в этот момент в Косте остановилось все. Все замерло.
А потом на лице Макса расцвела улыбка. Невероятно красивая, широкая, счастливая.
И Костя все понял.
Именно в этот момент, когда все самое страшное осталось позади, пришли слезы. Они его душили, он ими захлебывался, зло вытирал, но никак не мог унять. Макс стоял рядом, гладил по затылку и что-то говорил. Костя, оглушённый и ослепленный внезапно прорвавшимися слезами, не сразу смог разобрать слова.
– Угрозы для жизни больше нет.
Это были самые прекрасные слова, которые он слышал в своей жизни.
* * *
Успокоиться Костя смог только после двух стаканов ледяной воды из кулера. Облился, конечно. Макс сидел напротив и смотрел на него, не пытаясь согнать с лица выражение идиотической умиленности.
– Уделался, как свин, – Костя неловко попытался стряхнуть капли с рубашки, но влага уже успела впитаться. – Как в таком виде к приличным людям на комитет ехать?
– Никак, – ухмыльнулся Максимилиан. – В больницу беги.
– А комитет? – нахмурился Костя. – Справишься один?
– Я только прикидываюсь тупым, – Малыш встал с места. – Если надо – соображу, как сложить два плюс два. Ты же шпаргалку написал?
– Да, – Костя кивнул на файл с листами, подготовленный на столе. – Вот.
– Ну и все. Управлюсь в одного, – Макс взял файл, помахал им Косте. – Лети, родной. Анечку от меня поцелуй в щечку.
